Раненый

Ягер с трудом разлепил веки. Кажется, он уснул. Причем сделал он это сидя, оперевшись спиной о ствол дерева. От неудобного положения шею свело, о спине и говорить не стоит. С трудом поднявшись, Клаус огляделся. Темнота не была беспроглядной, но теплый свет среди деревьев уже отчётливо выбивался. Прогнав остатки сна, немец подошёл поближе, стараясь не сильно шуметь, обходя сухие ветки и листья. Сталкиваться лицом к лицу с партизанами не хотелось, он ведь так и не узнал, как они отреагировали на разъяснения, посчитали ли это бредом или всё же поверили. Пока он делал неуверенные шаги к свету, в голове всплыли вопросы к самому себе. Боялся ли он? Да. За себя? Нет. За экипаж? Отчасти. За Ивушкина? Да. И это «Да» пугало только сильнее. Судьба русского танкиста беспокоит его больше, чем собственная. Жуть. За деревьями, как и ожидалось, оказался ночлег. Спал кто где, лишь бы сухо и не так холодно. Кто-то слонялся без дела, а командира вовсе видно не было. Зато был тот из-за кого у Ягера одновременно и сжималось сердце и пробегала дрожь. Ивушкин стоял, держась рукой за ветку дерева для устойчивости. Вид у него был задумчивый и слегка грустный. Клаус сам не заметил, как начал в открытую пялится. До этого он не позволял себе такого, ну или, по крайней мере, не так долго. Невольно встал вопрос, а чем собственно Ивушкин его зацепил? Клаус никогда не интересовался мужчинами в таком плане. Лишь иногда, мельком, он мог подметить, что тот или иной солдат собой хорош, не более. Да и такого рода отношения считал извращением и, возможно, проблемой с головой. А теперь он сам такой. Судьба — жестокая и одновременно забавная вещь. Коля вдруг поднял глаза, видимо почувствовав чужой взгляд на себе. Грусти в глазах, как и не бывало. Вместо неё то ли раздражение, то ли злоба. Оно и понятно. Ягер облажался. Снова. Стараясь не вызвать лишних подозрений, Ивушкин похромал в его сторону. Ком встал в горле. Стало даже стыдно за то, что он никого не предупредил, прежде чем безрассудно геройствовать. Немец без слов отошёл в чащу леса. Остальным явно не стояло слышать корявый русский или даже немецким от Ягера вперемешку с благим русским матом от его… Соперника? Возлюбленного? Соратника? Клаус и сам не знал как его теперь называть. Шарканье по листве прекратилось. Коля стоял с ним лицом к лицу, а сказать было нечего. Его не поймут. И не поняли бы, даже если бы они говорили на одном языке. Тишина воцарилась между ними всего на какие-то жалких секунды, а затем… Резкий шлепок прорвал тишину. Пощёчина пришлась на правую щеку, да с такой силой, что голова немца мотнулась в сторону. Ягер сцепил зубы. Он промолчал, хотя гордость, конечно, задета. — Это за то, что ты без царя в голове. — Шикнул Николай, а затем вздохнул. Выпустил пар, так сказать. Клаус промолчал. Суть он понял лишь частично, но на душе почему-то стало тошно. — Ну не смотри на меня, как побитый щенок. Сам виноват. — Ивушкин оглядел его и похромал в сторону, но не для того, чтобы уйти. Он с трудом и тихим кряхтение опустился на землю у большого дерева и хлопнул рядом с собой по листве. — Садись. Будем расчехлять мой запас немецких слов. Клаус похлопал глазами, не совсем поняв такую резкую перемену настроения, но рядом всё-таки присел. Расстояния, как раньше, уже не было, всего-то какие-то сантиметров 20. Какое-то время сидели молча. Ягер то на русском ни слова не знает, а вот Коля, судя по виду, пытался вспомнить скудный набор слов, который учил в школе. — Ты уж извини, я не гений немецкой словесности. Ты это… Фёцсай. Или как там оно. — Ивушкин неловко махнул рукой, даже не глядя в его сторону. Взгляд был прикован к огоньку между деревьев. Клаус секунду молчал, а затем тихо хмыкнул. Удивительно было такое слышать. Наверное, ему тоже надо было извиниться, вот только как сделать это на русском он не имел понятия, так что лишь кивнул. Неловко двинув рукой, Ягер наткнулся на холодную руку русского лишь слегка, самыми кончиками пальцев. Тот в ответ усмехнул. — Что ты меня как хрусталь трогаешь? Как будто развалюсь, честное слово. — Он наконец повернул на него голову. Заметив непонимание в чужих глазах, ухмылка стала шире. — Тоже в первый раз? Коля без задней мысли накрыл его руку своей, не как-то интимно или романтично, скорее обозначающе. Клаус выдохнул. В таких делах он был и так не профи, так ещё и… Вот так. — Ты лучше вот что мне скажи. Как ты из гордости СС вдруг сюда метнулся? Эм… Варум… ду хие? — Он чуть сжал чужую руку, коряво формулируя предложение. — Ich glaube nicht mehr an die Theorie der rasanten Überlegenheit. (Я больше не верю в теорию расового превосходства.) — Выпалил немец, а затем прервал себя сам. Нужно было проще. Он поочередно указал сначала на Ивушкина, а затем на себя. — Nicht untermisch. Nicht Übermensch. (Не унтермешн. Не уберменш.) Коля удивлённо на него уставил. — Вот оно как… Интересно, а с каких это пор? В 41 ты был готов рвать за свою Родину, а тут прям сразу вразумился… Варум? Ду заин солдат. — Also bin ich ein schlechter Soldat. (Значит я плохой солдат.) — Как-то слишком легко признал Ягер. Его рука беспокойно шевельнулась под чужой. — Ich bin ein Verräter. (Я предатель.) Ивушкин замолк на секунду, а затем цыкнул. — Туго у меня с немецким. Говорила мне мама «Учи, Коля, пригодится»… — Больше для себя, чем для Клауса пролепетал он. — Нихт ферштейн я тебя вообще короче. Клаус на это промолчал. Конечно, не понимает… Может оно и к лучшему. — Kolja… was weiter? Nach dem Krieg. (Коля… что дальше? После войны.) — Клаус махнул свободной рукой себе за спину, пытаясь донести смысл. — Конец войны? Да когда это будет ещё. — Русский сжал его руку. — Выжить надо. Либен. А там как пойдет. Может вообще не доживём. — Leben… Wenn du nur überlebst. (Жить… Только бы ты выжил.) — Развернув руку ладонь к ладони, Ягер сцепил их вместе. Трепет в груди усилился, но вместе с ним и страх. Только бы они выжили… Пожалуйста.