Росчерк

      Глаза твои — затаившийся в траве лис, вынужденная беспомощность — даже подумать страшно. Тонкий звон ожерелий, свисающих с гибкой шеи, как послышавшийся звук. Как состоянье, когда стоишь в тёмном лесу, и деревья — до самого неба, и мох под ногами проваливается, как продавленное лёгкое. Замираешь в покалывающем предчувствии, только чтобы обернуться и понять: пусто.       В моих глазах твой любимый цвет. Ты смотришь пульсирующими зрачками, словно пытаясь вытянуть душу. Чтобы не портить тебе вид, я не буду плакать.       Складки твоих одеяний — скорей занавески, чем платья, скрывающие тебя от мира, как страшную тайну. Словно дитя волшебного народа, на чьи поиски мне не отправиться. Кажется, если ткань соскользнёт, я увижу кости, оголённые в своей серости, высохшие на ветру; твои объятья могут проткнуть железными спицами рёбер.       Кожа твоя — упругое сопротивление воздуха, стремительно ускользающее. Губы — росчерк на моём теле, уходящая вглубь мучительность, липовый мёд. Движенья — не понятая никем искренность, завораживающая резкость. И пальцы твои — шорох сухоцветов.       Не умершая и словно не жившая никогда, кроме этого мига, сплёвывающая в раковину горькие комья тоски, элодеи отчаянья. Ты такая красивая, когда зализываешь ранки.       Любовь с пятого взгляда пришла неожиданно. Я ведь истратила все три попытки. Общее количество взглядов давно затерялось, смылось, ты морщишься и говоришь, что не знаешь таких чисел, но иногда я спрашиваю себя, что гнало меня цепляться за твою тень.       Жесты твои — симфония несвоевременности, слова — фрагменты из другой мозаики, а я проглатываю их, как ночь вороний крик, как воду. Вот и теперь: «Что с тобой, милая?» — на полувдохе. Я не знаю, о чём ты. Я боюсь спросить, отчего фаланги на среднем и указательном обмотаны пластырем, отчего ты пахнешь цветами, которые я видела в прошлой жизни. За окном только бескрайняя зелень и тяжёлая пасмурность. Не помню, что ещё должно быть.       Не просишь и не приказываешь, будто готовая выскользнуть, как во сне, где ты опускаешь мне на горло белые кисти. Обещанье весны с привкусом разложения, ты говорила: «Стоит взяться за руки, и на пути всегда будут мелькать крылья бабочек», говорила, что не хочешь отпускать.       Стягивая органзу и бязь, обнажаешься, как кожура нелопнувшего фрукта, рот твой горит багряным. Ты отдаёшься мне в обманчивом лунном сиянье. Почему же мне кажется, что покоряюсь я?       Твой позвоночник — незнакомая письменность, бьётся под пальцами яростность пульса. С удовольствием дышишь, шепчешь безумные фразы. Что кору дерева можно слушать; что птицы хохочут, собирая сплетни; что однажды расчешешь мои волосы гребнем смерти. «Чтобы им поцарапаться, — заявляешь, — надо захотеть». Не хочу, но царапаюсь о твои плечи, локти, обманчивую мягкость скул.       Всё лишнее отваливается, хрустит, как улиточьи панцири. Ты заполняешь жизнь словно случайно, словно просто просыпала соль. Позволяешь любить тебя щемящим неясным чувством, которого не существует даже, которое не упоминают всуе.       Просветы в сознанье происходят как судорожные вдохи спасшегося утопленника, как коснуться бумаги зажигалкой. Не выходили из дома так долго, что плющ стал тянуться по мелко потрескавшимся стенам. Казалось, я только моргнула. Цепкость твоя — вязкая сопрановая колыбельная из другого мира.       Просветы в сознанье пытаются обломить меня, как ветку. Мне говорили, что так любить неправильно, извращённо, особенно женщин. Говорили, что мы не можем быть вместе. Но паутинная суровая нить, связующая нас, вшита мне прямо в плоть. Если не ты в радиусе пары метров, так хотя бы мысли о том, что…       Приближается полдень. Дождь закончился ночью, слизав с окон пыль. Вышла на улицу, а там — только зияющая своей бессмысленной пустотой кромка солнца. И никаких бабочек.