Tipping Points

             

Бывают такие моменты, когда, сделав что-то, приходит понимание того, что вернуться обратно и все переиграть нельзя, уже не получится — такие моменты называются «точками невозврата». Если подумать, многое в жизни можно исправить: извиниться перед другом или возлюбленным, после чего продолжить жить, словно ничего не было, переписать заваленный тест, склеить треснутую вазу, пришить оторванную пуговицу. Но иногда… случается такое, что дороги назад просто нет. Остаётся лишь шагать вперёд, деля свою жизнь на «до» и «после», на прошедшее и будущее.

                    Гарри не спеша брёл по улицам Литтл-Уингинга. Хотя для прогулок погода была, мягко говоря, не лучшая.        Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность.        Вопреки утверждениям того же Снейпа, что Гарри глуп и готов заниматься, чем угодно, лишь бы не учёбой, Поттер любил историю, да и читать, изучать новое тоже. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самому Гарри это нравилось.        Но сегодня с утра юноша был готов поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Великобритании, погода в этот раз не сильно изменилась, по крайней мере, в Литтл-Уингинге. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.        А казалось бы… на календаре было начало июля — Гарри уже давно вернулся к Дурслям — но погода не радовала теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Литтл-Уингинг, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот растянутой и потрепанной джинсовой куртки Дадли, в которую Гарри невольно запахнулся посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за грубую и жёсткую ткань. Он продолжал идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        Кто такой Гарри Джеймс Поттер? Пожалуй, мало кто это спросит. Многие знают его, как «мальчик-который-выжил», с недавних пор ещё как четвёртого участника турнира. Уже ни к чему такие вопросы. Его рост, вес, возраст — все уже изучено до мелочей. О нем действительно многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка… уже стоило бы привыкнуть.        Честно? Гарри никогда этого особо не понимал.        Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Гарри Поттер лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Гарри просто не знал, как воспринимать себя по-другому, вопреки всеобщему мнению, что он какой-то особенный.        А ещё Гарри прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться «маленьким героем», совершенно не подозревая, что за этим кроется. Юноша с самого детства был скован по рукам и ногам, хотя ещё тогда даже не подозревал, кто он на самом деле. Сначала Гарри был должен хоть как-то «отблагодарить» Дурслей за крышу над головой: должен слушаться дядю, тетю, должен молча терпеть издевательства кузена, должен убирать в доме, помогать с готовкой, работать в саду, должен терпеть оскорбления в адрес родителей, должен принять, что легко мог остаться без еды и быть запертым в чулане под лестницей. После первого курса многое изменилось, но, в целом, обязательств меньше не стало, наоборот, их количество выросло, а ещё прикрепилось звание «героя». Казалось, все мальчишки хотят быть героями, отличиться, вот только Гарри этого никогда не хотел. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Гарри словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Гарри соответствовал чужим ожиданиям, точнее… изо всех сил старался им соответствовать, правда, получалось не всегда.        Вот только…        В его клетке из бесчисленных обязательств, бесконечных «должен» и чужих ожиданий воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Гарри. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда он едва научился ходить.        Гарри Поттера всегда считали героем, тем, кто избавил мир от жестокого темного волшебника — ну, почти всегда, если припомнить второй курс и четвёртый. Даже продавец волшебных палочек с абсолютной уверенностью утверждал, что мальчик станет великим волшебником. Забавно то, что все эти люди были уверены во всем этом еще до того, как Гарри сам узнал, что он волшебник и какой-то там герой. И это казалось странным, несуразным, даже глупым.        Почему именно он? Ведь Гарри никогда не был героем, не стремился им становиться, имея другие цели, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Гарри же просто не подходил для этого.        Почему именно он?..        Гарри прекрасно помнил собственное детство и Дадли с его дружками…                    

«— Не трогайте меня!

      

Звонкий крик Гарри прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчишка в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

      

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

      

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

      

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Гарри и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

      

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Поттер. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ опять громкий гогот.

      

— Знай свое место, чокнутый, — буквально выплюнул его собственный кузен с презрением, и пнул Гарри ботинком в грудь.

      

Поттер понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

      

Гарри тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Гарри, будто того и не было никогда.

      

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

      

Гарри почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поежился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Поттер сжал кулаки до побелевших костяшек.

      

За что? За что ему это?..

      

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Гарри в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

      

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

      

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

      

Но Гарри все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

      

Гарри не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Гарри каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

              Кто-то бы сказал, что Гарри сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчишка был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.        Какой из него после этого герой?..              У него даже заклинание левитации получилось не с первого раза, чего нельзя было сказать о Гермионе. Стыдно признаться, но, оказавшись перед табуретом с Распределяющей Шляпой, он не подумал даже о крохотной возможности попасть в Гриффиндор — факультет героев и храбрецов. Честно говоря, в тот момент в его вихрастой голове была лишь одна мысль, совсем не героическая. Какая же? Поттер был уверен, что древний артефакт скажет, что кто-то и где-то ошибся, что ему не место ни на одном факультете, не место в Хогвартсе. Какой же он после этого герой и великий волшебник? «Гарри. Просто Гарри…» — именно так он ответил в свое время Хагриду и так же думал до сих пор, когда впереди маячил пятый год учёбы в школе чародейства и волшебства.        Мало кто знал, но Поттер считал себя самым большой неудачником. Ему порою казалось, что вся его жизнь — одна сплошная неудача. С самого рождения все шло буквально наперекосяк. Родился в военное время, лишился родителей, будучи магом, попал к родственникам-магглам, жил в чулане под лестницей, донашивал одежду кузена — как будто весь мир считал, что мальчишка зря родился на свет, от того и подкидывал ему испытания и трудности, надеясь, что от следующего тот точно сломается. Для многих Гарри с детства представлялся героем, но никто не видел иную сторону или попросту не хотел видеть. Сам мальчик считал, что с первого вдоха — символ разочарования, клеймо, которое хоть и не пестрило на коже, но достаточно четко закрепилось в конце инициалов имени. Ведь его буквально приучили к мысли, что он урод, ненормальный, а его родители алкоголики, которые так легко обменяли сына на столь желанный алкоголь. В сознании укрепилась мысль, что каждое знакомство обернется расставанием. Свершение — неудачей. Победа, иронично, падением. Поэтому, когда на втором курсе от новоиспеченных друзей не пришло ни единого письма, он и не удивился. Не принял это спокойно, конечно, нет. Но взращенная с детства мысль о том, что у него не могло быть друзей, давала всходы, убеждая, что так и должно быть. К третьему курсу удалось привыкнуть к мысли о том, что даже у такого, как он, могут быть друзья, что у него может быть всё хорошо.        И, на самом деле, третий год оказался не так уж и плох, если из него исключить зловредную и мерзкую тётку Мардж, дементоров, Питера Петтигрю, то, что не удалось оправдать крёстного и то, что ему не позволили остаться с ним. Есть и хорошее, верно? У него были друзья, Сириус жив, хоть и вынужден был скрываться, а лето у Дурслей можно и перетерпеть, верно? Начало четвёртого года было отличным. Да, непосредственно учёба начинается со второго сентября, но лично для Гарри этот год начался с отъезда от Дурслей в «Нору» и последующего Чемпионата Мира по квиддичу. Разве можно после этого хотеть чего-то ещё? В Хогвартсе Гарри ждало известие о том, что в этом году будет проводиться «Турнир Трёх Волшебников» — школу ещё долго лихорадило от этого и грядущего приезда в Хогвартс учеников Дурмстранга и Шармбатона. Ещё в Хогвартсе появился новый преподаватель, пришедший на место Люпина. И пусть он был более жёстким, даже жестоким, Гарри он неожиданно понравился: объяснял понятно, действительно учил, а большего и не надо, но, к сожалению, мнение Поттера разделяли далеко не все. Этот год начинался прекрасно, оттого и стало неожиданностью, что земля стала уходить из-под ног.        Неожиданности, нарушающие привычный уклад, происходят не случайно… не по случайности, не по ошибке. Тут не бывает осечек. В каждом из людских поступков, от обыденного до возвышенного: когда переходим улицу, во время работы, учёбы или чего-то ещё… любое решение способно изменить привычный курс, запустить цепочку событий, которую не просчитать, не предугадать.        Гарри стал четвёртым чемпионом. Само по себе событие не было хоть сколько-нибудь радующим. Да, турнир обещал славу героя и денежное вознаграждение, вот только Поттеру ничего из этого не было нужно, а ещё ему было прекрасно известно, что на этом турнире была высокая смертность участников. Да, юношу можно было назвать по-своему храбрым, а порою храбрым до безрассудства, но участвовать в турнире он не хотел, как не хотел и рисковать своей жизнью — к сожалению, подобное мало кого волновало. В комнате для выжранных участников Дамблдор, другие директора, Снейп… все буквально набросились на него, требуя объяснения, хотя Гарри даже в себя ещё не успел прийти: ему самому нужны были ответы и объяснения, вот только требовать их было не с кого. Дамблдор и Грюм ему поверили, поверили, что Поттер не бросал имя в кубок, а вот остальные… но юноша был к этому готов. К чему готов не был, так это к тому, что его самый близкий и лучший друг отвернётся от него — это по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. Гарри остался один против всех. Вот только… как оказалось, он никогда не был один.        Гарри дошёл до детской площадки, что была в значительном отдалении от дома, и занял одну из качелей. Благо, детей здесь сейчас не было, ибо, как говорилось ранее, погода к прогулкам не располагала. Это Поттер не боялся ни моросящего дождя, ни зыбкой прохлады — находится в доме Дурслей, где давили даже стены, совершенно не хотелось, уж лучше так.        Когда все это началось? У Гарри не было ответа на этот вопрос, точнее, он все же был… «летом после первого курса» …но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Гарри и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Голос. Сначала был именно голос. Голос неизвестного оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Гарри с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… В голову тогда ещё совсем мальчишки пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же. Что важнее… этот голос звучал лишь в его голове. Его никто не слышал. Никто, кроме Гарри.        Первый порыв? Написать обо всем друзьям, что мальчишка, собственно, и сделал. И только спустя время был благодарен Добби за то, что тот перехватывал письма, из-за чего друзья так ничего и не узнали. Но сначала… да, ему было страшно. Поттер не знал, как в мире волшебников, но у магглов слышать голос в собственной голове — плохой признак. Поттер был почти уверен, что сходит с ума, старался игнорировать голос. И вот сейчас уже затруднялся ответить, когда же начал слушать, когда впервые ответил. Наверное, все случилось из-за того, что Поттер был уверен, что друзья не писали ему писем, забыли о нем, вот в конечном итоге ухватился за этот голос, лишь бы не оставаться один на один с Дурслями, не чувствовать, что Хогвартс и магия ему попросту приснились. У голоса, к слову, было имя: «Марволо». И с того самого первого дня, как зазвучал в его голове, он не оставлял его.        Гарри до сих пор помнил, как на втором курсе голос ему подсказывал, какие заклинания использовать на дуэли против Малфоя, как поддерживал, когда все отвернулись от него, считая наследником Слизерина, как тот пытался остановить Поттера от похода в лес, следуя за пауками: именно голос тогда подсказал бороться против них огнём — нет, были и другие заклинания, но разучивать что-то новое прямо в тот момент было бы чистой воды самоубийством.        Помнится, именно на втором курсе у Гарри появились мысли, кто именно говорил в его голове. Ведь вторым именем Волдеморта было «Марволо». Но когда Дамблдор в конце годе спросил, хочет ли Поттер ему что-то рассказать, мальчишка ответил: «нет». Тогда от своей догадки он отмахнулся, ему просто не хотелось думать в таком ключе о том, кто всегда был рядом, помогал, подсказывал, спасал и мог выслушать. А что до имени… Второе имя у Гарри — «Джеймс», и можно было встретить кучу народа с таким именем. Откуда ему тогда было знать, что догадка с самого начала была правдивой?        Именно Марволо сказал, что Сириус ни в чем не виновен, что он никогда не служил Тёмному Лорду. Гарри бы задуматься об этом ещё тогда. Ведь… кто ещё мог знать нечто подобное? Но он не задумался. Просто не захотел допускать подобные мысли.        На четвёртом курсе, когда все вновь отвернулись от него, Гарри не был один. На самом деле, не был. Марволо верил, что Поттер не бросал своё имя в кубок. Именно он и профессор Грюм помогали ему пройти испытания. Ирония в том, что именно профессор, оказавшийся на поверку Барти Краучем-младшим, и бросил своё имя в кубок, чтобы возродить своего Повелителя, кем в итоге и оказался Марволо.        Гарри помнил, как это было…              

«Местность вокруг ничем не напоминала Хогвартс. Не было гор, окружавших замок. Ни величественных гор, обнимающих замок, ни эха волшебства. Лишь густо заросшее море надгробий, словно зубы времени, торчащие из земли. Справа за огромным тисом чернел силуэт небольшой церкви. Слева — холм, на склоне которого старый красивый особняк.

      

Гарри был привязан к надгробью. Палочка лежала где-то в траве. Седрик бессознательно распластался у самых ног.

      

Внутри был лишь страх. Не поверхностный, нет. Густой и концентрированный. Тот страх, когда хочется забиться в угол и сжаться, подобно испуганному зверьку.

      

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже в сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

      

Гарри мог лишь наблюдать за Хвостом и свёртком в его руках.

      

«Пусть, пусть он утонет…»

      

Безостановочным набатом стучало в голове Гарри. Шрам его разрывался от невыносимой боли.

      

«Пожалуйста... Пусть утонет…»

      

И тут Хвост заговорил. Голос его дрожал, выдавая панический страх. Однако это его остановило. Он поднял палочку.

      

— Кость отца, отданная без согласия, возроди своего сына!»

              Гарри сбежал, прихватив с собой бессознательного Седрика. Точнее, ему позволили сбежать, хотя могли убить прямо там, как и Седрика. Поттер, пропитанный страхом и растерянностью, кричал, что Волдеморт вернулся, но ему никто не поверил. И даже Седрик не мог подтвердить его слова.        Гарри должен был сразу пойти к Дамблдору. Должен был рассказать, что со второго курса слышит голос в голове. Должен был рассказать, что тот принадлежал Волдеморту. Должен был рассказать, что под личиной профессора Грюма скрывал Барти Крауч-младший. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести.        Почему именно он? Ведь Гарри никогда не был героем, не стремился им становиться, имея другие цели, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Гарри же просто не подходил для этого.        Почему именно он?..        И ведь Гарри множество раз порывался рассказать все, как и должен был. Но в итоге не сказал ни слова, даже Рону и Гермионе, хотя они, как и Дамблдор, поверили в возрождение Волдеморта. Но он промолчал. Правда, о профессоре вскрылась сама, его нашли в сундуке, а Пожиратель Смерти скрылся, но это преступление Министерство повесило на Сириуса Блэка.        Голос Марволо после произошедшего на кладбище больше не звучал.        Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто первая искра прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. Именно это и чувствовал сейчас Гарри, сидящий на скрипучих качелях.        А если подумать... что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сам Гарри редко философствовал, но иногда случалось — прекрасно помогает занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», юноша раньше не задумывался. Но сейчас, кажется, мог подобрать подходящую ассоциацию. Это... это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминается математика, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сам Гарри — лишь точка, что стремится от одного конца к другому. И... Вроде хочется побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена, а увеличить её нет возможности, хотя и хочется до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в его понимании.        И Гарри ждал. Он слушал новости по новостным каналам на тот случай, если проскочит какая-нибудь существенная мелочь, какая-нибудь новость, чей подлинный смысл будет магглам непонятен, скажем, необъяснимое исчезновение или другое какое-нибудь странное событие. Но тишина. Мир продолжал жить своей жизнью, ни о чем не подозревая.        В редких письмах друзей тоже не было ничего особенного.              

«Разумеется, мы ничего не пишем сам знаешь о чем...»

      

«Нам не велено писать ничего важного: вдруг письмо попадет не в те руки...»

      

«Мы очень заняты, но подробностей сообщить не можем...»

      

«Довольно много всякого происходит, расскажем при встрече…»

              Но когда она произойдет, эта встреча? Точной даты никто не называл. Насколько Гарри мог понять по расплывчатым намекам, Гермиона и Рон были вместе — скорее всего у родителей Рона. Он с трудом мог перенести мысль, что они весело проводят время в «Норе», тогда как он попусту торчит на Тисовой улице. Он был до того на них зол, что выбросил, не открыв, две коробки шоколадок из «Сладкого королевства», которые они ему прислали.        И чем же они, Рон и Гермиона, заняты? И почему он, Гарри, ничем не занят? Разве он не доказал, что способен на большее, чем они? Неужели о его делах уже забыли? Разве не он был тогда на кладбище?        Письма Сириуса не слишком отличались от писем Гермионы и Рона…              

«Я знаю, что ожидание для тебя томительно... Держи нос по ветру, и все будет в порядке... Будь осторожен, никаких опрометчивых поступков...»

              С губ сорвался смешок, с нотками какого-то странного лишь своего собственного безумия и отчаяния. Этот звук, буквально вырвавшийся из Поттера, никак нельзя было сдержать. А все из-за чертовых писем и новостей, которые ему казались самыми настоящими гротескными насмешками над ним.        Сознание вселенской несправедливости сдавило горло так, что из груди едва не вырвался звериный рык отчаяния. Если бы не он, если бы не его боль, крик, жертва, мир так и пребывал бы в блаженном неведении о возрождении Волан-де-Морта! И что же в награду? Томительное заточение в Литтл-Уингинге, вдали от магии, вынужденный прятаться среди дохнущих бегоний и слушать про попугайчиков, катающихся на водных лыжах! Как мог Дамблдор с такой легкостью выкинуть его из головы? Почему Рон и Гермиона оказались вместе там, куда его не пригласили? Сколько еще терпеть уговоры Сириуса сидеть тихо и быть паинькой? Эти гневные, обжигающие мысли терзали его, словно раскаленные угли, заставляя метаться в душевной агонии.              — Почему до сих пор ничего не произошло? — тихо, на грани слышимости. — И Марволо молчит…        Кулак впечатался в тронутую ржавчиной перекладину качелей.        И ведь Гарри сам после произошедшего на кладбище поклялся себе, что больше не заговорит с ним, что не ответит, если вновь услышит его в своей голове. Эта клятва самому себе далась на удивление легко, да и сдержать ее было несложно, ведь Марволо молчал.        Марволо молчал. Гарри ждал. Врал себе, что рад слышать эту тишину, а на самом деле ждал, хотя и не знал, чего именно.        Все было слишком сложно. Запутанно.              — …сказал бы хоть слово… — на выдохе.              

«Тебе бы этого хотелось, Гарри?»

              Гармоничный, густой, глубокий голос бархатным шепотом звучит в голове, невольно сбивая дыхание Гарри с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться.        Пальцы с силой сжали перекладину качелей. До побелевших костяшек.