не треснуло, так еще жрем семь лет счастья на булке с джемом

— Сказал же, что выебу, — впечатывает задницей в стол, потому что двигаться плавно дальше некуда, только на диван в этой гримерке, но. Далеко. Впрочем, кто сказал, что хочется убегать — это ж не ментальная проблема. Но проблема. Проблема, у которой в глазах черти вальсируют у костра, в котором плавится все нутро, прожженное спиртом по крови, румянцем на щеках самопрезентующей. О, как запели: может — душно; может — жарко; может — пьяно; а может, просто, в провокационном затерявшись, сейчас подбивает на колкий градус. Сороковой, блять, ха-ха. То-то же — доигрался, досиялся; да Антон еле слюной пол на сцене не обмазал попарно с кипятком в трусах — фанатских и своих. Но фанатских-то ладно — девчат понять можно, у них такое зрелище в лице Арсения как что-то новенькое, а Антон. Ну, он давно прохавал все сдобное с пылу-жару, как-никак доступ на личный онлифанс в его галерее открыт двадцать шесть на девять. — Слова да слова, — он глотает свое «Антон Андреевич», смакуя только у себя в голове, жмет губу меж зубов, когда зелень бежит по грудной до нижней пуговицы, — а казалось… — Крестись. — давит тот, руками за талию прибирает к себе, играется, лицом бегая около в миллиметрах. Ха, лови. Не лови, это трехочковый, игра другая: вот так вот ртом в рот, языком по языку, слюной в слюну, и бонусом где-то прикусить, где-то закусить, где-то измазать, чмокнуть и цепануть клыками, чтобы зашикало оно в недовольном, но так — мягко недовольным; потому что по хватке в волосах да твердеющему члену все и без звуков лишних понятно; понятно по стону в губы и мычанию, когда его затылком о зеркало прикладывают слегка. Арсения целовать — всегда по-разному, но всегда завлекает и всегда крышесносяще; каждый раз, как первый; каждый раз, как последний; в нем все в одном: от вожделенно-алой, когда зубами о десны, до нежно-бежевого, когда мягкость в каждом движении. И, боже, какой же он на вкус — ко мне да в легкие гипоксию, если от нее умирают именно так. Приятно и уносяще. Он мычит, жмет волосы пшеничные пуще; Антон на акцию жалости раскошеливается — отпускает, дает отдышаться, слизывает слюну — черт уже знает, свою или арсову — с подбородка. Плевать уже — хоть в рот друг другу — у них давно все на двоих: от вещей до клеток тела. Он тянет вслепую его блядский ремень из шлевок, сам тычется губами хаотично туда, куда может, спускаясь ниже по шее через кадык да к ключицам этим любимым, которые только кусать и красить, лизать и смазывать, пока аккуратно шаришь по телу ладонями, ударяя длинным ремнем по бедру, который мечется в руке. — По-братски, пуговиц многовато, — вслед за алеющим на шее пятном. — Ну, так убавь. Ее расстегнуть, чтобы до сосков добраться губами, по очереди языком измазать, пока ребро запястья в зубы тычется, пряча гортанные; прикусить и вылизать, посасывая, оттянуть и отпустить. Не трешка, но и не квартира, чтобы кайф не доставить, оттого плоскость тут значения не имеет. Только тот имеет, кто сзади стоит, кто рубашку стечь на пол заставляет с белой кожи, кто ремень в две петли да на запястья тонкие и кто по-хозяйски тело разворачивает задницей к себе, проезжаясь сразу же пахом меж ягодиц. Арсений от этих финтов стонет гортанно, голову откидывает на плечо Антону, пока тот руками елозит по телу и в холку кусается, потому что можно; потому что нехуй. И, богу слава, что не хуй. Маску зайца вроде носил, а повадки — ах — не позаимствовал. И на этом спасибо, сукин сын. Сукин сын в зеркало нарочито смотрит и без тени смущения, языком по губам мажет, себя сам через ткань нахально сжимает, пока по рукам его не шлепают; свое протяжное «аах» выдыхает, стекаясь на дрожащих ногах, пока его по шее выцеловывают, повышая накал, да пальцами крутят у сосков, ать-ать, приятно до боли и до пятен, особенно, когда оттягивают их вот так щипком, выкручивают одновременно, отчего пресс поджарый сокращается быстро-быстро, а позвоночник гнется серпом, потому что упасть хочется, на блядский стол облокатившись, руками этими связанными. Достает и локтями острыми утыкается, кажется, со стола снося весь его антураж — ничего, видок в зеркале все еще на уровне люкс. Хочется до Антона достать тоже, коснуться, излапать, но, увы, положение не то. Хоть куда бы достать, но только взгляд поплывший мечется сквозь пелену, потому что жарко становится вдруг неебически, да так, что Люциферов градусник бы точно подорвался от накала; тут любовь — она жарче ада. Антон тем временем в трапецию вгрызается, толкается бедрами и шепчет-шепчет своим прокуренным с пятнадцати у уха, слова-то бальзамом по слуховому, потому что топят тотально, как в штормовую. Шепчется о комплиментах и вожделенном, шепчется именем родным и сакральными желаниями в моменте. В моменте напополам и без лишних слагаемых. От этого сжаться хочется в руки свои, сжать волосы в кулаках и хныкать, пока родинки твои бесчисленные в очередной раз считают языком, лижут их, словно крошку шоколадную. Антон сжимает его через ткань штанов, отчего завыть хочется мгновенно — и он воет, трется и жмурит глаза; у него пот профузный по лицу стекает, родинки на щеках смачивая, да на спине пушковые волоски дыбом встают, потому что иначе тут никак быть уже не может, когда он такой в своем идиотском подростково-бунтарском прикиде и широкими зрачками в дохлых нищенских глазах, под взглядом которых только на колени падать в бессилии. И бессильно себя ощущать, когда пальцы по пуговице и ширинке, а широкие штаны с бедер стекают вниз, оголяя худые ноги, по которым вспотевшая ладонь по касательной проходится, очерчивает пальцем до ягодиц, а голос у уха снова шепчет: — Я даже не удивлен. Конечно, он без белья, конечно, он стонет, когда ладонь до розоватого пятна, когда пальцы в кожу упругую намертво, а лоб меж лопаток мажет; кажется, кто-то об зеркало сосками трется, потому что места за этим столиком мало, а руки вне зоны доступа, и вот странно так меж бездушного стекла и Антона, но заводит с билетом в один конец — фатальный. Смотреть уже становится стыдно, потому что собственное лицо кажется таким убогим и потерянным, таким растекшимся. Он взгляд на Антона переводит, отчего поджимается рефлекторно: тут еще хуже, но оно не собственное, на него смотреть приятнее. — Хочу, — тянет он хрипло, щекой к зеркалу прикладываясь, и, кажется, весь грим об него размазывая, пока Антон скользит пальцами по промежности, яиц касаясь, — давай. — Ты… — выдыхает еле-еле, — просто ты. Слишком много вложено в это «ты», чтобы требовать уточнения. Слишком много воды утекло и слишком много времени отдалось этому «ты». А Антон все понимает. Даже со сбившимся сознанием. К чему повтор — это излишнее, а основное для Арсения тут только звяканье шастова ремня, собственные брюки по одной ноге к щиколотке, какие-то поиски бутылька лубриканта да касания, кусания и касания, такие, что плевать уже — хоть так и без растяжки; но, увы, пальцы все равно по третью фалангу один за другим и привычным ощущением изнутри; по точке тут же — Антон давно все его уязвимые места изучил, как карту сокровищ, потому что Грааль за эти поиски ему полагалась. И она в его руках: дрожащая и извивающаяся, насаживающаяся на пальцы и прикусывающая свой язык; она в руках, — своих и его, — она меж ног — его; она на пальцах — его пальцах, которые ножницами и подгибаясь, которые внутрь и обратно, которые простату жмут, разменивая это действие на полукрик. — Тише. Видишь, но не спит моя любовь. Даже, когда пустота внутри ощущается от того, когда пальцы наружу, даже, когда выжидаешь в невменозе, пока латекс скользит по члену, и особенно тогда, когда головка об анальное кольцо потирается, раскаляя и распаляя. Арсений сам насадиться пытается, задницу выпячивает, но в ответ его мягко оглаживают и мягко губами проходятся у холки. Он входит, на одну треть под мычание приятное, резко вдаривает, повышая на две октавы; обнимает поперек и к лицу пальцы тянет, хватая за подбородок: смотри и смотри, как я над тобой, как я сзади, и как ты тут, внизу, смотри на то, как ты любишь, на то, как тебе нравится, и на то, как ты заканчиваешься здесь и сейчас. Он сходит с ума попарно с Арсением, срываясь с тормозов, потому что педаль газа куда более приятна ногам, и нажимать на нее прикольней — до скрученного живота и до адреналина по венам, до пульса в критических и до расфокусировки зрения где-то в минус ноль. — Ан.. тон, — он дохнет в стонах, в висках ощущая, как пульс сбивается, пальцы на ногах сгибает, на руках оттопыривает, пытаясь раскрутить их куда-либо, развести в стороны, жмет в кулаки и жмет в кулаках волосы, которые, растрепавшись, выбившимися прядками по лицу стекают, пропитанные потом. Влажно. Везде. И целоваться хочется. Но положение не то. Только в зеркале видно, как по шее собственной хватка сжимается, как по шее нос трется и как короткие кудри светлые выбиваются из укладки. И как, кажется, по щекам румянец горячит, потому что температура тела гектической лихорадкой, отчего швыряет из стороны в сторону, швыряет так безжалостно. Его распирает изнутри, его колотит по каждой клетке, его ткань этой кофты по соску трет болезненно, а зеркало спасительным холодком по скулам отдает, к которому он жмется, как к спасательному кругу, и, кажется, в этом круге давно маленькая дырка. Антон учащается, шлепает о бедра резко, быстро и с малой амплитудой, оттого тут еле дышишь, еле существуешь; просто в слезы кидает от экстаза, слюной стекающего из приоткрытого рта, потому что сил давно сглатывать уже нет; а когда ладонь член обхватывает и по чувствительной уздечке пальцем водит, хочется просто самоуничтожиться, чем сдерживать поток своих вытекающих мозгов. Кажется, и извилины у них однажды смешаются, если не уже; по крайней мере, когда Арсений взглядом через пятна и вертолет кое-как ловит этот зеленый, жмется изнутри, отчего у Антона глаза на лоб лезут, а по пальцам ток бежит в двести двадцать и мышцы от напряжения сводит. Он изливается чуть позже Арсения, который пачкает спермой его пальцы, который шмыгает носом и который закатывает глаза, на второй октаве вытягивая свой крайний стон. Антон еле на ногах, но пытается, облокачивается сверху, почти падает на тело под ним. Хаотично тычется губами, потому что хочет; пот слизывает, потому что, ну, это же Арсений. — Арс, — тот пока в себя приходит. Не откликается: даже, когда из него вялого выходят, когда презерватив, скрутив, выкидывают в ближайшую мусорку и разворачивают к себе. Проникают головой через руки и тянут на себя до стула одинокого. Усаживают на бедра, жмутся к губам. Аккуратно. На щадящем. Даже ладонями аккуратно прижимаются к спине. Носами трутся друг о друга. — Арс, — тянет он, — поехали домой. Поехали они пока только мозгами. Друг от друга. Далеко и надолго. Но, главное, что в одном купе. — Спасибо, зеркало не разъебали, — трется щетиной о шею. Щекотно. Скорее — за сердцем щекотно. — Зеркало — не твиттер, разъебать его нельзя. Ха. — Гандон из урны вынеси потом, — мычит довольно Арсений, оживая, — или еще раз? Еще, и не один.