Бальзамировщик.

      Тонкие пальцы легко сжимают смычок в своих руках, проводя по скрипке самыми элегантными движениями. Глаза его закрыты, пока мелодия изливается из-под его стараний. Скрипка всегда звучит очень драматично. Не зря ведь она зовется «королевой оркестра». Казалось бы, столь небольшой инструмент, но он способен заставить трепетать сердце любого слушателя, который даже не разбирается в искусстве. Именно этот инструмент так нравился Джозефу Дезольнье. Холодными зимними вечерами, когда не выйти на улицу из-за мерзкой погоды, фотограф брался за старую скрипку, что досталась ему от семьи. Медные струны, что натянуты на черном грифе, уже совсем стерлись, поэтому и звук исходит от них плохой. Но, кажется, его это не заботит. Ещё один отвратительно холодный вечер. Руки Джозефа скользят по струнам скрипки, на пальцах его остаются красные вмятины от окислившихся струн, что вонзаются в нежную кожу фотографа. Взамен же раздаётся нежная мелодия, что очаровывает сидящего рядом Эзопа Карла. Пусть снаружи он кажется холодным и нелюдимым, временами ведет себя индифферентно и в целом не очень социален, звучание такого великого инструмента способно пробраться и до его души. — Нравится, mon amour? Я разучил этот полонез специально для тебя, — пропевает Дезольнье, заканчивая произведение. Эзоп лишь молча кивает, отводя взгляд. Интересно, что же свело этих двоих? Харизматичный фотограф очаровательной внешности и манер, способный заставить трепетать сердце любого человека, и молчаливый, скучный бальзамировщик, совершенно серый человек как и внутри, так и внешне. Ну, так считал сам Карл. — Тебя что-то беспокоит? — спрашивает светловолосый, подсаживаясь на кожаный диван к юноше, и обнимает его за плечи одной рукой, прижимая к себе. — Ничего… Ты красиво играешь, — лишь отвечает тот, прикрывая лицо. Он настолько привык к маске, что временами по привычке желает приподнять ее еще сильнее. Эзоп до сих пор не привык к тому, что Джозеф заботится о нём и видит в нём любимого человека. Бальзамировщик до сих пор не привык, что рядом с ним есть живой человек. *** Джозеф Дезольнье изменился. Его белоснежные кудри больше не сверкают под лучами теплого солнца. Светлая, столь идеальная кожа больше не кажется такой гладкой. Голубые глаза, такие бездонные и выразительные, больше не веют такой харизмой. Они пусты. Худые руки, которые притягивали своей изящностью, теперь же отталкивают своей холодной аурой. Из тёплого человека на диване Джозеф превратился в холодный труп на кушетке. Но для Эзопа так даже лучше. Ему всегда было интересно, каково бальзамировать столь красивое, нетронутое, идеальное тело. Он проводит руками по голой коже, из привычки поднимая взгляд из-под длинных ресниц, дабы посмотреть на лицо блондина. Но никакой реакции от него не следует. Юноша поправляет маску. Тело еще не начало разглагаться, так как Эзоп обнаружил его лишь пару часов назад. Прекрасно. Он не собирается сообщать о смерти фотографа. Ему не нужно, чтобы чьи-то грязные руки прикасались к его Джозефу. С нежностью он убирает спутавшиеся локоны с лица Джозефу и снова засматривается на это лицо. — Мёртвым ты выглядишь еще более красивым, — еле слышно шепчет он, его голос гулом резонирует со стенами холодного помещения. Эзоп достает из-под кушетки ведро, подходит к крану и набирает холодную воду. Окунает в нее тряпку и снова кидает взгляд на своего любимого фотографа. Со вздохом он принимается омывать тело, начиная с лица. Вода отражается на холодном свету большой полимерной лампы, заставляя кожу блестеть. После всего этого он достает коробку тампонов и, осматривая тело, помещает их во все отверстия, ведь это так же замедляет процесс разложения. Затем Эзоп достаёт несколько склянок из шкафчика. Формальдегид, сулема, уксусная кислота и вода. Небольшой пузырёк с эфирным маслом бергамота, что так напоминает парфюм Джозефа. Бальзамировщик поэтапно смешивает раствор, вымеряя всё в идеальных пропорциях. Он же не хочет испортить столь идеальную работу, верно? Он возвращается к кушетке с большим шприцом в руке. На секунду взгляд его скользит по грудной клетке и области живота Дезольнье, и Эзоп задумывается о том, что полостной способ был бы наиболее оптимальным для сохранения тела. Но он не хотел бы нарушать его естественность еще сильнее, так что затея со вскрытием — не для него. Он молча поправляет маску. Он никогда не разговаривает во время работы. Карл склоняется ближе к телу и щупает шею, затем ловким движением прокалывает сонную артерию и вводит раствор. Еще несколько проколов по линии тела, и он откладывает шприц в сторону. Эзоп достает из шкафа одежду, по стилю сильно схожую с привычным одеянием фотографа. Обычно при бальзамировании труп одевают в одежду больших размеров, ибо из-за трупного окоченения это бывает проблематично. Откуда вообще у бальзамировщика взялись эти вещи? Неужели он готовился к этому? Кто угодно, узнавший подобный сюжет, явно не отреагировал бы спокойно. Сейчас Эзоп явно не выглядит особо здоровым человеком, так как в глазах его, пусть и выражения лица не видно из-под маски, отражались искры счастья. Он счастлив, что судьба дала ему такой шанс. Эзоп Карл явно не был человеком, способным на любовь в её человеческом понимании. Возможно, слишком многое сказалось на его психике. И подобная работа явно дала сильный толчок. Несмотря на хрупкое телосложение, он привык работать с тяжёлыми телами, поэтому посадить Дезольнье, оперев того на стену, ему не составило особого труда. Что-то прошептав, тот одевает светловолосого в белую рубашку и голубой камзол, затем аккуратно приподнимает его ноги и занимается нижней частью тела. Спустя время перед Эзопом Карлом сидит Джозеф Дезольнье, словно кукла очаровывая своим «живым» и «естественным» обликом. Бальзамировщик очень хорошо постарался над тем, чтобы сотворить из великолепного фотографа еще более прекрасный труп. Уж очень он любил мёртвецов. Затем бальзамировщик перекладывает Джозефа в дубовый гроб, обшитый бархатом. Слегка приоткрывает его челюсть, укладывает волосы и складывает его руки крестом на груди. Как же красиво он смотрится в этом гробу. — Спокойной ночи, mon amour, — в манере своего партнёра шепчет бальзамировщик и садится на холодный пол рядом с гробом.