Si vis amari, ama

"Тебя, о, Смерть, тебя зову я, утомлённый. Устал я видеть Честь поверженной во прах, Заслугу - в рубище, Невинность - осквернённой, И Верность - преданной, и Истину - в цепях." (Sonnet 66, William Shakespeare)

— Представляешь, мы скоро поставим тебя на ноги, - лёгкая улыбка касается пухлых губ, пока Пак ведёт большим пальцем по бледной коже руки мужчины. — Намджун сегодня вернулся из Донхэ и залетел в столовую во время обеда как ошпаренный. Принёс радостную новость о том, что Агата почти закончила с противоядием для тебя. Чимин убирает мешающую тёмную прядь за ухо и шумно выдыхает, не отводя взгляда от лица своего отца. От его впалых щёк, неживого оттенка кожи, от проступающих вен на руках и шее. — Я, конечно, злился на него за то, что он скрывал от меня это. Но сам факт не может не радовать. Я хочу поскорее услышать твой голос. Наш народ…ты нужен им. Я совсем не тот, кем ты видел меня, пап, - хриплый голос в конце фразы и вовсе надламывается. В просторной спальне стоит полумрак. Уже поздний вечер, все домочадцы готовятся ко сну, охранники вступили в ночной пост с новыми силами. Полностью погрузить покои во тьму не даёт белый лунный свет, который врывается сквозь большое окно, и свеча, которая неустанно горит жёлтым пламенем. — Я наконец-то смогу познакомить тебя с Хосоком и рассказать, что подарил ему драконий камень. Да, ты будешь совсем не в восторге, может, будешь зол на меня. Но он тебе понравится, честно. Чимин скучает. Он совсем мало времени провёл со своим родным отцом, в краях, где он родился, и риск потерять единственного кровного родственника был высок, как никогда. Но всё уже почти позади. — Ты бы ругал меня за шрам на груди. Знаю, что это совсем не обязательно. Но я не хочу жить без него. Раз я забрал его в сказку, то, как и должно быть в такой истории, умрём мы тоже в один день. Грустная улыбка поселяется на лице, в кофейных радужках застывает печаль. — Никогда не мог подумать, что это так больно. Достать кусочек своего сердца – это даже звучит ужасно…Его нужно облачить в выбранный минерал в первые двадцать минут, иначе всё зря. Чёрт, ты бы видел эту картину. По коже бегут мурашки от неприятных воспоминаний, а ранее упомянутый шрам на груди внезапно заныл тупой болью. — Я выбрал молочный кварц. Ты всегда говорил, что мама любила его, - голос становится тише, почти что сходит на шёпот, когда юный дракон опускает взгляд на кольцо на правой руке. Тонкий металл серебрится под светом луны, а необработанный молочный кварц по центру отдаёт приятным белым сиянием. Мамино кольцо всегда дарит чувство спокойствия. — Но ты всегда говорил, что я сильный. И я справился с этим. Теперь мой возлюбленный носит на груди самую дорогую вещь во всём свете. При упоминании Хосока сердце распаляется теплом, уголки губ выгибаются в ласковой улыбке. Сейчас хён ждёт его в их спальне и наверняка будет недоволен, что Пак возвращается вновь после полуночи. — Да, сначала ты будешь злиться на меня за то, что я не послушался тебя и забрал человека в наш мир. Но, я думаю, вы понравитесь друг другу. Он честолюбивый, ответственный, честный, сильный и до звёздочек в глазах красивый. А ещё, знаешь, он… Старшему принцу не дают договорить: скрип тяжёлой двери прерывает его монолог. — Виверн, есть важные новости. — Говори, - нотки злости прорезаются в голосе из-за того, что его отвлекают. — Нет, ты должен увидеть это, - Сонхи не заходит в покои полностью, лишь зовёт юношу за собой. Чимин излишне драматично выдыхает и поднимается с нагретого места, нагибается и касается пухлыми губами лба своего отца, едва слышно пожелав спокойной ночи, и таки выходит в коридор. Убедившись, что стража на месте, Пак всё же идёт следом за своим наставником. На Сонхи длинный халат, под ним ночная сорочка, поэтому можно сделать вывод, что мужчину выдернули из кровати. — Что-то серьёзное? — Нашли отравителя короля Гивона. Чимин не заметил, как неосознанно пропустил вдох после услышанного, и поднял удивлённый взгляд широко открытых глаз на мужчину. — Уверен? Кто нашёл? — Стража Азалии постаралась, - на выдохе отвечает старейшина и поворачивает направо по коридору. Пак следует за ним, заведя руки за спину. Они спускаются на несколько этажей ниже, где стены начинают отдавать холодом и сыростью, сюда даже солнечным лучам при свете дня путь был недоступен. В отдалённом коридоре их встречает стража. Перед своим королём они раздвигают скрещённые копья, приветствуют коротким поклоном и безмолвно пропускают в допросную. Войдя, старший принц зажигает ещё несколько настенных факелов взмахом руки, дополнительно осветляя мрачную комнату. Нет, здесь было электрическое освещение, просто дракон считал, что огонь придаёт больше антуража и атмосферы. За одиноким столом он видит дрожащего юношу: костяшки его рук избиты в кровь, вся верхняя одежда драная и залита тёмными пятнами, на острых скулах следы от ожогов и порезов тонким лезвием, нос, вероятно, сломан, судя по неправильному расположению кончика. И, замечая, как он крепко поддерживает правую руку левой в одном положении – она тоже сломана. Пак чуть сводит брови, но весь его образ пышет жаром и злостью, вселяя страх и желание молить о пощаде. Только её не будет. Чимин поднимает взгляд на рядом стоящую сестру. Она выглядит так, словно только вернулась с королевского бала, а не готовилась ко сну, как все остальные. — Как всё было? — Мои доверенные ребята нашли этого беднягу у Тисы*, он выражал неприязнь к нашей семье, говорил всяческие гадости, а при обыске в его сумке найден флакончик с ядом. Агата уже проводит экспертизу. Внимательно выслушав сестру, Чимин возвращает своё внимание парню. Последний сидит молча, опустив голову, ничего не отрицает и дрожит то ли от страха, то ли от холода. — Сам ты откуда? Обвиняемый не отвечает, поэтому спустя пару минут тишину в комнате разрушает звонкий стук крепкого кулака по столу одного из стражников. — Отвечай, когда с тобой говорит король Юлона! — И-из Сорина, - хриплый ответ срывается с губ незнакомца. — Назови себя, - холодно просит Чимин, прожигая сгорбленного парня строгим взглядом. Но в ответ вновь тишина. — Это приказ, - уже с лёгким оскалом добавляет принц спустя минуту. Один из охранников, стоящий к незнакомцу ближе, уже замахивается рукой для удара, но Чимин поднимает свою, жестом приказывая не совершать задуманного. — Ли С-сону, - выдаёт юноша ответ через несколько мгновений, и Пак скрещивает руки за спиной. — Это правда, что сказала моя сестра? Сону неуверенно кивает, не осмеливаясь поднять взгляд на старшего принца. — Назови свои мотивы, которые побудили тебя к такому преступлению, - тон голоса Чимина непривычно колючий, злостный, но при этом всё ещё ровный. — Это б-было предназначено не д-для короля Гивона. Чимин в удивлении сводит брови, Сонхи за его спиной напрягается больше прежнего, поджимая губы. — Для кого же? – уточняет уже Азалия, приложив ладони к своей груди, выражая волнение. — Для Вас, господин Виверн, - на выдохе отвечает парень, предельно напрягая все свои мышцы, — я решил, что зимний п-принц не должен занять трон после справедливого к-короля. Пак упускает момент контроля над эмоциями и резко подаётся вперёд, с громким ударом упираясь ладонями в металлическую поверхность, и склоняется грозной тенью ближе к парню, заставляя того дрожать ещё больше. Круглые зрачки моментально сужаются в тонкую полоску, а радужка опасно отблёскивает алым отливом. Он с ужасом вспоминает, как ближе к концу застолья отец забрал у своего сына полный бокал медового вина, приговаривая, что ему уже достаточно и нужно вести себя прилично при гостях. От его плеч вдоль позвоночника быстрой волной проносится синее пламя, и будь он героем из древнегреческой мифологии, походил бы на Аида*. — Сколько повторять, я не зимний принц! Я дитя Юга! – голос резко переходит в крик, от этого вздрагивают все присутствующие, и Сонхи приходится ухватить старшего принца за руки и оттянуть от стола. Обвиняемый больше ничего не говорит, только боязно вжимает голову в плечи. — Кто тебе приказал? – более спокойно спрашивает принцесса, пока её брат рядом едва ли не огнём пышет. — Никто, я решил сам, - договаривает юноша и отворачивается от королевской семьи вовсе. — У тебя есть время до рассвета. Можешь помолиться Западу. С первыми лучами солнца тебя ждёт смертная казнь, - фыркает Пак и разворачивается к выходу. Сразу за ним выходит Сонхи. — Виверн, нельзя быть настолько уверенным, чтобы- — Он во всём признался. Даже больше. Что ещё нужно? - раздражённо спрашивает принц, идя к ступенькам. — Ты позволяешь эмоциям контролировать тебя. Ты вообще слышал, как он говорил? Каким тоном? — Мне плевать, - выпаливает Чимин и ускоряет шаг, оставляя наставника позади. *** Просторную спальню освещает только небольшой ночник, создавая тёплый полумрак. Балдахин со всех сторон большой кровати опущен. Но среди мягких подушек и одеял Чимин всё равно различает чёткие очертания аккуратной фигуры. Хосок уснул, так и не дождавшись младшего, чтобы лечь вместе. И Пак готов был своей жизнью поклясться, что во время сна его возлюбленный выглядит ещё более сладко, эфемерно, притягающе. Полупрозрачная дорогая ткань поднимается в воздухе, позволяя своему господину лечь в своё ложе. По воле принца ночник тут же гаснет, предоставляя сию роль полной луне за окном. Чон спит спокойно, все мышцы абсолютно расслаблены, поэтому Чимин, удобно улёгшись под боком, подушечками пальцев аккурат ведёт по острым скулам, – они похожи на скалы в безмерном океане, о которые не жалко разбиться – заводит выбившуюся прядь с шоколадным отливом за ухо старшего, замечая, как подрагивают его ресницы от лёгких прикосновений. Будучи ещё ребёнком, Чимин часто оставался у семьи Чон с ночёвкой, особенно на день рождения Хосока. Госпожа Чон всегда клала мальчишек спать отдельно: на верхней и нижней кровати, но они неизменно просыпались вместе внизу, оправдываясь, что так спиться крепче и теплее. И вот они снова здесь. Чимин снова может наблюдать за сладким сном своего хёна, только они уже совсем не дети. Поэтому юноша позволяет себе податься ближе и касается тёплыми губами самого кончика кукольного носа старшего. Последний на касания никак не реагирует, лишь расслабляет мышцы от получаемого тепла. Принц сам не понимает, как это работает, но как только он зашёл в спальню, наполненную лёгким ароматом лаванды с примесями ванили, и увидел спящего Хосока, его сердце быстро ухнуло вниз к пяткам, злость и раздражение куда-то улетучились, словно это не он пять минут назад был готов сжечь юного парня заживо в своём гневном пламени. Пак затягивает старшего в свои крепкие объятия, Чон сквозь сон неосознанно жмётся ближе к теплу и обнимает в ответ, мирно посапывая. — Мой, - в ночную пустоту шепчет принц, зарываясь носом в мягкие тёмные волосы Хосока, надеясь, что хотя бы рядом с ним получится уснуть, ведь дракон внутри скребёт когтями грудную клетку от не утихнувшей до конца агрессии. *** Хосок чувствует, как скользкий холод забирается под тёплое одеяло, от этого жмурится и старается укрыться плотнее. Но когда источник тепла в виде его парня покидает мягкое ложе, Чон всё-таки удосуживается выглянуть из-под тканевого убежища и приоткрыть один глаз. В комнате ещё темно, едва ли начинало светать. — Куда ты в такую рань? – голос хриплый и низкий после сна, сладим мёдом заливается в уши, от чего Чимин останавливается на третей от верха пуговице колета и поворачивает голову к старшему. — Есть одно важное дело. Отдыхай, дорогой, ещё правда рано. Хосок задумчиво прикусывает нижнюю губу – детская привычка, и недоверчиво щурится. Сонная дымка ещё кутает его голову, не готовая отпускать из сладкого царства Морфея, но в ещё полуспящую голову пробивается важная мысль: Пак ведь потом не скажет, где был и что делал. Поэтому он чувствует, как в голове происходит маленькая война между «спать дальше» и «узнать, что за дело». Невидимая чаша весом медленно, но верно склоняется ко второму варианту. — Я иду с тобой, - выпаливает Хосок и откидывает одеяло в сторону. — Нет, хён, - строго отрезает Чимин, беря в руки утеплённый кафтан в чёрных тонах с золотой вышивкой, — тебе не обязательно видеть это. — А я не спрашивал у тебя, - лёгкая улыбка появляется на его лице, когда он самодовольно идёт мимо Пака в комнату-гардеробную. Пак обречённо выдыхает, неизменно надевая мамино кольцо. — Ты же знаешь, что со своей работой я видел многое. А после увиденного здесь я уж вряд ли чему-то удивлюсь, - доносится откуда-то из глубин комнаты. «Ты же знаешь». — Поверь, ты многого не видел, - чуть тише прежнего отвечает младший, подойдя ближе к зеркалу, — или трупы привлекают тебя больше меня? — Очень смешно, Пак, - фыркает Хосок, наконец выходя обратно в спальню. В его образе неизменно присутствует изумрудный зелёный, который, почему-то, так идеально подчёркивает его глаза. — Перчатки, Хосок-и, на улице холодно, особенно до рассвета, - напоминает младший и внимательно следит, чтобы его просьбу выполнили. Как только они покидают покои, у двери их встречают двое вооружённых стражников и теперь идут за их спинами. По коже проносятся мурашки, когда перед ними открывают входные двери, но это совсем не главный вход. Как минимум, он не выходит на сторону города. — И что, даже не скажешь, куда мы идём? Погода на улице стоит паршивая, как для середины ноября. Небо полностью затянуто серыми тяжёлыми тучами, поднимается холодный ветер и, кажется, совсем скоро будет срываться противный дождь. Но никакого намёка на снег или мороз. — Сейчас сам всё увидишь, - спокойно отвечает Чимин, с уверенностью направляясь вперёд. Небольшая площадка напоминает отдалённый внутренний дворик, однако здесь сыро и серо, хотя из-за стен вокруг ветер почти не ощущается. Правда, первое, что привлекает внимание – это каменный прямоугольный выступ, один его конец расширяется в бетонный квадрат, формируя цельную плиту. У её основания стоит трибуна для судьи из того же материала, на столешнице которой лежит соответствующий молоток. Второй конец заканчивается как своеобразный «обрыв», сразу подле него в земле – металлическая решётка. Издалека совсем не видно, но если приглядеться, можно рассмотреть тонкие полоски засохшей крови. Они вдвоём подходят к мраморным ступенькам, которые выводят на небольшой балкон, за ними неизменно следует охрана. И когда во дворике начинает понемногу сползаться народ, в груди Хосока горечью заседает тревожное предчувствие. Чимин не оставляет это без внимания, поэтому, когда они вдвоём садятся на мягкие кресла, он накрывает ладонью руку старшего, привлекая к себе внимание. — Что случилось? — Странное предчувствие. — Не переживай, в этом королевстве царит исключительно справедливость в том, что драконы способны контролировать. Чон поднимает на младшего удивлённый взгляд, Пак же игнорирует этот жест, прекрасно понимая, что Хосок совсем не дурак и догадался о чьей-то казни, как только они вышли сюда. — Так что, просто верь мне. — Я верю тебе, - брюнет вновь поджимает губы и отводит взгляд вперёд, — во сколько? — С рассветом, - скучающе отвечает принц, наблюдая за собирающейся толпой, — где-то ещё полчаса. Может, чуть меньше. — Я сейчас. Чон даже не объясняет что, куда и зачем, просто поднимается с места, спешно спускаясь вниз. Пак легко взмахивает рукой, и один из охранников безмолвно подаётся следом за старшим, держась на небольшом расстоянии. Спустившись, Хосок беглым взглядом оценивает территорию: осматривает все входы и выходы, прикидывает, где, сколько охраны и оставляет несколько вариантов, где именно темница. Он замечает одного из подчинённых Пака за собой, но не обращает внимания, младшему всё равно кто-то да скажет об этом. Он сворачивает вправо, прячась в небольшом переходе под бетонной аркой, и абсолютно точно оказывается прав. — Вам нельзя сюда, господин Чон. У крепкой железной решётки стоят двое широкоплечих мужчин, полностью облачённые в тёмные доспехи, на груди которых ярким золотистым выведен герб Юлона. — Разве для меня есть ограничения? – возмущается Хосок, скрестив руки на груди. — Простите, приказ. — Неужели мне рассказать Виверну о вашей плохой работе? – мужчины переглядываются друг с другом. — Или, может, сказать, что вы обидели меня? Его лучше не злить, а он сегодня далеко не в лучшем настроении. Хотите его разочаровать? На губах персикового оттенка поселяется хитрая победная улыбка, когда один из стражников достаёт ключ и снимает замок, пропуская избранника короля внутрь. — Благодарю. Запах мхов и влаги неприятно врезается в нос, как только Хосок делает второй шаг. Приходится пройтись добротных минут пять, прежде чем длинный коридор с ещё двумя парами охранников заканчивается, и стают видны железные решётки с выжженными на них рунами, которые сдерживают магию заключённых. Чон быстро находит юного парня, он, в принципе, здесь один. — Выйдите и дайте мне пять минут, - строго приказывает брюнет, обращаясь к стражникам. И те, к удивлению, слушаются. Тихий рваный шёпот не обрывается, даже когда Хосок подходит ближе. Быстрые складные строчки походят на молитву, и Чон невольно прислушивается. — …береги мою грешную душу, даруй блаженство за не содеянное зло, о славный Запад. — За что тебя обвиняют? От чужого голоса Ли дёргается как ужаленный, забиваясь к дальней стене камеры. — К-кто Вы? — Я не желаю тебе зла. Просто скажи мне. — За покушение на короля Гивона, - испуг миновал, голос парня звучит совсем однотонно, — и принца Виверна. Последние слова шокируют, однако, Хосок лишь заводит руки за спину, внимательно разглядывая каждую ссадину и царапину на лице и открытых участках тела обвиняемого. — Где получил? — Убегал от стражи, - хмыкает юноша и отворачивается, звеня цепями кандалов на запястьях. — И каков был твой мотив? — Дитю Севера нельзя доверять. Нельзя допускать к власти. А король Гивон был отравлен случайно. — Ты ведь врёшь, - в голосе Чона слышится лёгкое рычание, когда он стучит кулаком по одному из железных прутьев. — Тебя заставили, а ты прогибаешься. Признайся и скажи правду. — Я Вам всё сказал. Горький осадок комом собирается в горле. Этот парень абсолютно и точно готов к смерти, не видя других путей. Хосока с пятилетним стажем работы в участке по особо тяжким преступлениям до сих пор удивляет, как некоторые люди легко примеряются с собственной кончиной и не пытаются что-то сделать. — Я мог бы тебе помочь, но ты сам не хочешь принимать руку помощи, - спокойнее произносит Чон и разворачивается, идя к выходу. — Они угрожали моей семье, - подрагивающий голос доносится внезапно, — и обещали отпустить их после моей казни. Хосок останавливается на месте, кулаки сами сжимаются от злости. — Кто они? — Прошу, помогите им, они должны жить спокойно, - брюнет слышит, как в чужом голосе звучит мольба. — Кто угрожал? – настойчивее спрашивает Хосок, собираясь вновь подойти к парню, но их беседу прерывают. — Пора, господин Чон, король Виверн ждёт. Хосок зло фыркает и быстрым шагом покидает темницу, пока охрана выводит виновного на всеобщий суд. Брюнет старается, как можно скорее, вернуться к Паку. Стремительным шагом поднимается по ступенькам наверх и, абсолютно наплевав на присутствие всех остальных, с ходу заявляет: — Чимин, останови это! Все присутствующие, услышавшие это обращение, поворачивают головы на Хосока, но последнему не до них. Чон даже пропускает тот момент, что здесь появились Сонхи, Азалия и Адриан, теперь они сидят по правую руку от старшего принца, а наставник стоит за его спиной. — Ты сам говорил мне о справедливости, а этот парень не виноват. Хосок ловит на себе строгий колющий взгляд Пака. — Откуда такие уверенные выводы? — Не слушай его, брат, что этот человек смыслит в королевских делах? – вмешивается Адриан, на что Хосок напряжённо сжимает руки. — Сядь рядом со мной, - это звучит как просьба, но отсутствие хотя бы капельки мягкости в голосе принца заставляет думать о том, что это приказ. Чон садится по левую руку от Чимина и шумно выдыхает. Вокруг снова потихоньку поднимается шум от сторонних разговоров. — Он не виноват, - уже тише начинает Хосок, — я поговорил с ним. Моя интуиция никогда не подводит. Он сказал, что его семье угрожали и отпустят только после его казни. — Хосок-и, - шумно выдыхает младший, заглядывая в кофейные глаза напротив, — он что угодно тебе скажет, лишь бы ты помог ему сбежать. Кто как не ты знаешь, что верить таким словам нельзя. Мои люди нашли доказательства, получили признания, значит, виновный получит наказание. Это не обсуждается. — Как получили? Пытками? — Наши люди ещё не давали ни одного повода для недоверия, - Азалия бросает на избранника своего брата злой взгляд. — Прошу вашего внимания! – звучит где-то снизу, и парень, стоявший у трибуны, поднимает руку в просьбе перестать говорить. — Сегодня мы собрались здесь для свершения справедливости во имя Юга! Хосок поджимает губы и поднимает на Чимина взгляд, полный мольбы прекратить это в сию минуту. Только Пак не смотрит в ответ. Из темницы один из стражников выводит заключённого, грубо толкая парня на бетонную плиту. Юноша, чьи руки крепко сжимают зачарованные оковы, выходит на ту самую прямоугольную плиту, чтобы его видели все, кто собрался здесь. — Ли Сону, Вы обвиняетесь в покушении на короля Гивона, признаёте ли Вы свою вину? Парень опускает голову так, что грязная тёмная чёлка закрывает его глаза, пока магический народ замер в ожидании. Об истинных мотивах парня Пак приказал молчать, оставить это внутри королевской семьи. — Да. Звонкое «да» отрешённо прорезает повисшую тишину. Дармер за спиной юноши берёт в руки судебный молоток. — Ли Сону, примите смертную казнь за нарушение законов и моральных принципов Облачного царства. Да будут с Вами владыки Юга, Запада и Востока! – только закончив фразу, мужчина стучит молотком. Все собравшиеся начинают перешептываться между собой, но спустя мгновенье толпа стала скандировать лишь одно: — Смерть грешнику! Смерть грешнику! Смерть грешнику! У Сону даже не дрожат руки. Он уже принял неизбежное. Парень поднимает взгляд к королевскому балкону и безошибочно находит глаза Хосока, прося позаботиться о его семье. И когда Чон напряжённо смотрит в ответ, губы Ли растягиваются в лёгкой улыбке. Что-то подсказывало ему, что Хосоку верить можно, и его семья будет в безопасности. Не имея возможности отвести взгляд, Чон теряет момент, когда Чимин поднимается с трона и подходит к балкону. Он сжимает руками перила и сердитым взглядом прожигает в обвиняемом дыру. Одно мгновение, и юноша вспыхивает синим огнём. Пламя быстро распространяется по ткани драных одежд, пробирается к коже, пропаливая за считанные секунды, принося адскую боль. Нестерпимый крик эхом отбивается от стен. Толпа охает и ахает, кто-то улыбается, кто-то злится и продолжает кричать, что так ему и нужно, что всё справедливо. Хосок и вовсе отворачивается, ясно понимая, что так быть не должно, и упускает из виду оскалистую чиминову улыбку, которую вызывают чужие страдания.