Сигаретный дым на двоих

За окном рано стемнело, позволяя ноябрьской ночи открыть свои глубины, показываясь во всей красе. Людской мир растворился середь тысячи снов, демонстрируя все масляные краски, которыми рисовался дивный пейзаж, по безупречно чистому холсту, где вскоре прогуливались жители планеты, участвуя в создании очередной истории. Она будет забыта по утру, когда жизнь снова начнет дневную суету. На еще совсем недавно безмятежном небе закружились хмурые, свинцово-серые тучи, задавившие своей тяжестью лучи лунного света и осколки далеких звезд. Сверкнула молния, после которой невдалеке пророкотал гром, предвещая начинающийся ливень. Несмелые капли дождя падают на землю, бесследно исчезая в почве. Следом за ними срываются другие, они сталкиваются друг с другом боками, суетятся, толкаются и сливаются воедино. Все ради того, чтобы разбиться о поверхность. Остальные медленно и шумно стекают с окна, еле-еле отражая внутри себя тусклый свет желтых фонарей, и будто играя в гонки, одна бежит впереди другой. Такая погода сулила неминуемую тоску, наблюдать ее в священный день Благодарения не хотелось, как и проводить его в одиночестве, уставившись в телевизор, с показываемыми на нем глупыми комедийными телешоу. Одно из них работало прямо сейчас: «Ночное шоу с Джимми Феллоном». В гости к ведущему пришла неизвестная Картману актриса американского кино, она, расположившись на кожаном диване, мило вела беседу. Все они несуразно шутили, смеялись и без умолку разговаривали. Сюжет программы проходил мимо ушей Эрика. Его мысли заняты самокопанием, а руки остывшей кружкой с кофе, запах которого стоял в комнате, даря малую частичку уюта. Высыпанные сырные шарики, беспричинно остались нетронутыми за все лихие пять часов, проведённые глядя в экран. Эрику стоило привыкнуть к тому, что с момента взросления, семейные праздники перестали быть семейными, превращаясь в обычные будние и выходные дни. Налаживающая свою личную жизнь Лиэн, зачастую оставляла парня тосковать дома, обесценивая все, ранние чтимые, традиции их дома. Вряд ли его это действительно беспокоило или тревожило. Напротив-была причина для хвастовства перед одноклассниками, поскольку весь дом в свободном доступе круглые сутки, с купой возможностей творить то, что вздумается: устраивай тусовки, да хоть преврати помещение в концлагерь или базу для своей секты-всем будет наплевать. Однако, не глядя на плюсы, их затмевали минусы, заставляющие парня испытывать дискомфорт от тишины, туго сдавливающей виски и сжимающей сердце.     Компания «четырех друзей» со временем прекратила свое существование, потеряв свою сплоченность. Раннее между ними не чувствовалась дружба, скорее вражда или соперничество, тем не менее, им удавалось проводить вместе больше времени, творя беспредельную дичь. Но переход в старшую школу, оставил свой своеобразный след на каждом, меняя интересы, характер и мировоззрение, отчего находиться друг с другом рядом стало невыносимо. Единственное, оставшееся неизменным, не теряя свою прежнюю актуальность-перепалки еврея с юной версией Адольфа Гитлера, согревая этим сердце Эрика, да и он не сомневался в том, что Кайл тоже не против, ведь так же само убивается по поводу их распада, испытывая бесконечные попытки вернуть все на свои места. Стэн Марш-лучший друг Кайла, стал чаще демонстрировать свое безразличие ко второму, выкладывая в Твиттер депрессивные посты, прикрепляя к ним грустные песни про нераздельную любовь, хотя у самого под боком девушка, с которой у них бесконечные перепалки. Картман его терпеть не мог с раннего детства и с того времени ничего не изменилось. Кенни Маккормик легкомысленно относился к их дружбе относительно всегда, утопая в алкоголе и последствиях его применения, окружая себя развратными девицами, наверняка имевшие лобковых вшей или ЗППП. Вызывая у Кайла агрессию, он чувствовал себя живым, наблюдая за "любимым шоу", радуясь тому, что хотя бы у них все на своих местах. Единое, росшее вместе с ними-жестокость в оскорблениях, адресованных друг к другу. Погодя час, Эрик сам того не замечая, начал засыпать. Потяжелевшие веки ухудшали взор, устремленный экран, колкая сухость приказывала глазам сомкнуться, что, собственно, и сделал парень, мигом проваливаясь в чуткий сон. Прежний океан буйства, бьющий волнами по берегам, прекратил свое течение, распределяя мысли по полочкам, не позволяя подступающей мигрени распространиться по черепной коробке. На фоне работающего телешоу, посторонние звуки казались неуловимыми для слуха, однако навязчивый стук в дверь, продолжающийся по ощущениям около пяти минут, все же пробрался к ушным перепонкам, невольно нанося свои удары, заставив выбраться из недолгого сна. Кое-как разлепив прижавшиеся друг к другу веки, взгляд Эрика пал на часы, серебряные стрелки которых отбили полвторого ночи-слишком раннее время для возвращения матери, отчего этот вариант мигом отпал, побуждая больший интерес к тому, кого сюда принесло. Отчаянное желание уснуть обратно, отбил продолжительный бах в дверь, эхом раздающийся по прихожей. Безотвязное любопытство победило, поднимая вздохнувшего парня с дивана. Картман обул домашние тапочки, прежде чем направился к входу в дом. В течении маршрута, в голове Эрика созревал план, по борьбе с ночными идиотами, где после поворота ключа в замочной скважине, он громко шлёт незваного гостя, кем бы тот не являлся. Так или иначе, сцена, вместе с ролью крутого парня в ней, потерпели крах, стоило двери отвориться. Подступивший к горячему телу поток холодного воздуха, не раздумывая пробрался сквозь махровый халат, надетый на Эрике, в который тот отчаянно укутывался, когда ветер, щекоча, провоцировал табун мурашек, быстро распространявшиеся по коже. Их парень прогонял еже кратно вздрагивая. Скорченная гримаса, демонстрировала на себе недоумение выгнувшейся бровью, а также скрещенными руками на груди. — Ну нихера себе, а мамаша твоя знает, что ее «послушный сыночек» находится вне дома, а не смотрит десятый сон в теплой кроватке? —Эрик усмехается, устремляя свой прожигающий взор на Кайла, осматривая намокшего иудея с ног до головы. Он затмился струей дождевой воды, бесстыдно постукивавшей по крышам домов, по подоконникам и оконным стеклам, после стекая вниз. Кайл стоял поодаль от крыльца, где как раз-таки укрылся Картман, глумясь над евреем лишь своим положением.  Привычной, такой раздражающей Картмана зелёной шапки, на нем не наблюдалось, отчего рыжие мокрые волосы, перестали иметь непослушную форму, прилипая к лицу. Нацист нахмурился, когда поймал себя на мысли, что волосы Кайла прекрасно выглядят в такой момент, прививая ему назойливое желание к ним притронуться: намотать на палец прядь, распрямить торчащие кудри, а после отпустить, возвращая их в прежнее положение. Нездоровый интерес к удивительной структуре волос Кайла, всегда присутствовал у Картмана, будто бы они родились одновременно. Но возможность воплотить свои желания выпадала во время перепалок, когда дело доходило до драк. Тогда-то, Эрик стягивал ушанку, откидывая далеко в сторону, вызывая вспышку гнева у Брофловски, тем не менее, тучному мальчишке было наплевать. Ему открывалось зрелище на переливающиеся золотом локоны, нелепо торчащие во все стороны. И он хватался за них, после чего ему обычно наносили удар. В тот момент это являлось таким неважным. Иудея, в свою очередь, раздражала любая форма прикосновений к его волосам, наверное, поэтому, он стриг себя сам, придавая прическе более глупые вид, манящий не только взгляд Картмана, но и его самого.       Мокрыми были не только волосы, но и вся одежда, надетая на Кайле, хотя ему это казалось не приносило дискомфорта, ведь он стоял перед врагом, как ни в чем не бывало. — И тебе привет, жиртрест, даже в такой праздник, ты остаешься мудаком, — Закатив глаза, Кайл цокает языком. Картман вновь выпускает из уст усмешку. — Зато я нахожусь в тепле, будучи сухим и сытым, чего не скажешь о тебе, — насмешливая ухмылка никак не хотела сходить с физиономии Эрика Картмана, что побуждало желание врезать по ней, но Кайл находился в слишком отчаянном положении и лишняя агрессия была ни к чему. Он лишь глубоко вздыхает, наблюдая как клуб вышедшего пара быстро распространяется в воздухе. — Зато я не веду себя, как самодовольный ублюдок, которому лишь бы найти повод для злорадства. — Все выговорил? —Не дав возможности досказать желаемое Брофловски был перебит, демонстрируя на лице недовольство, сводя брови меж собой и смыкая губы. Взгляд приобрел своеобразную остроту, предвещая: «если скажешь еще хоть слово-заеду кулаком по роже». Однако погодя какое-то время, между ними начался неразрывный зрительный контакт, походящий на игру в салочки. Разрывать его, в планах ни у кого не было и в какой-то момент, Эрик почувствовал себя раздетым догола, будто бы иудей свирепо срывал тканевый слой, беспощадно приступая к жировой прослойке, добираясь до органов. Вымещая накопившуюся за все года агрессию. Проигрывать в гляделках из-за собственного дискомфорта Картман не собирался, ожидая, когда Кайл хоть слово вымолвит. — Не переживай, антисемит гребаный, у меня много слов в запасе о тебе и твоей жирной заднице. — Мне похоже никогда не понять жидовское мышление. Ты на какой хуй пришел ко мне в два ночи, так ещё и промокший. Чтобы высказать накопившееся? Ты и в другие дни с этим прекрасно справляешься, — Погрузившись в собственные раздумья, Брофловски сам для себя понял: рассказывать ненавистному тебе человеку проблемы, труднее чем кажется. Даже спустя долгое молчание, язык Кайла не повернулся, чтобы открыть душу тучному парню. Слова встали огромным комом в горле, не желая убираться, ему удалось выдать твердое: — Мне некуда идти. — И поэтому ты пришел ко мне? С каких пор ты решил, что я устраиваю благотворительные акции для жидов? — Картман язвительно взъерепенился спустя лихие пары секунд, а Брофловски и не пытал надежду на встречу с широко раскрытыми руками, просто дом Эрика, действительно являлся первым и последним местом, куда он мог прийти. Вопрос остался открытым и оба парня продолжали смотреть друг на друга. За время нахождения около открытой двери, Эрик нехило замёрз, отчего терпение и ожидание хоть какого-то вразумительного ответа от собеседника иссякло. Отойдя от проема, он закатил глаза, махнул рукой, якобы приглашая в дом и уходя вглубь прихожей, бросил в след: «И не дай бог, после тебя полы будут мокрыми и грязными, я тебя заставлю их вылизывать собственным языком". Силуэт Кайла скрылся за дверью ванной комнаты, откуда доносились звуки льющейся воды и открывающихся колпачков от флаконов с шампунями и гелями для душа. В этот час, Картман не теряя времени, проявил любезность к нежданному гостю, разогревая тому, заранее приготовленный матерью ужин. Вскоре на накрытом столе, по одному, появлялись традиционные блюда готовившиеся ко дну Благодарения: пюре из батата, запеченная индейка и тыквенный пирог. Запах еды наполнил кухню, рассеиваясь в воздухе, согревая его своим паром. В доме семьи Картмана, наконец появилась не хватающая Эрику теплота, семейные хлопоты, которыми сейчас занимаются люди из Твиттера, публикуя в посты, фотки с вечернего застолья. Смотреть на них до дури тошно, поэтому Эрик и не думал доставать мобильный телефон из кармана. Погодя скудно проведенные полчаса, перед Эриком предстал Брофловски, с высушенными, вновь торчащими во все стороны огненными волосами, однако впервые, парень обратил свое внимание вовсе не на них. Распаренное, от горячего душа тело, покрылось еле заметными парестезиями, поскольку было полностью оголенным, представляя своему однокласснику взор, на подкачанный пресс, от постоянных занятий спортом. Лишь белоснежное полотенце держалось на бедрах. Еврей забавно смутился, от столь сверлящего взгляда, уводя голову в сторону. — Ты решил податься в еврейские проститутки, которые сами находят клиентов и приходят к ним на дом? — Эрик открыто насмехался над положением своего гостя, прекрасно понимая, что его одежда вряд ли успела высохнуть за столь короткий час. Взбешенный Кайл сморщился, его ноздри раздувались от гнева и парень, сидящий за столом, подумал, что тот трансформируется в дракона, отчего ожидал появления огня, про себя смеясь над этим. Тем не менее, кратковременная злость бесследно исчезла, стоило Кайлу обратить внимание на стол: одна тарелка, вилка, и вокруг разогретые блюда. Все это расположено прямо напротив него. Неужели жиртрест настолько проникся его бедой, что проявил заботу? Заинтересованно глядя, парень ощущает ухмылку на устах, напротив сидящего упитанного юноши. Не теряясь в растерянности, он присаживается на стул. — Я, по-твоему, должен мокрую одежду надевать? — строго заявил он, вкушая пищу, жар которой распространялся по остывшему телу, позволяя Кайлу хоть немного расслабиться. Даже сидя рядом с таким ублюдком, как Эрик Картман.   — Прошу прощения, что моя кампания, занимающаяся благотворительностью для блудных евреев, не раздает чистой и сухой одежды, позвольте мне исправить ситуацию, — он произносит эти слова слишком слащаво, не убирая докучливую улыбку, покинув прежнее место, снимая с себя халат, надевая его на едящего парня. Сам Эрик остался в пижаме, сшитой из голубого шелка, некогда подаренной матерью. Вернувшись, он отметил в голове, что бордовый цвет создан для Брофловски. — Прекрати подлизываться, Картман, если ты что-то задумал знай - у тебя не выйдет, — продолжая трапезу, Кайл сам того не замечая, с головой окунулся в бесчисленное количество угрюмых мыслей, отвлёкшие его, благодаря чему он не заметил пропажи Картмана, который появился так же быстро, как и исчез, держа в руках сине-фиолетовую пачку сигарет «Lucky Strike». Ее Брофловски не раз наблюдал в руках одноклассника, когда они компанией собирались на школьном дворе или вместе шли домой после учебного дня. Парень всегда негативно высказывался, по поводу вредящему здоровью процессу, однако Эрику, как и любому другому курильщику было плевать, он лишь заливисто смеялся, выдыхая клубень смольного дыма прямо в лицо иудею, за чем следовал приступ кашля. — ты собираешься курить? — нет, просто решил подержать в руках пачку сигарет, — Эрик зажимает никотиновую палочку меж пальцев, подносит к пухлым губам, следом в другой руке появилась зажигалка, колёсиком которой он щёлкнул, пламя лизнуло кончик сигареты, и парень блаженно затянулся. Эрик выдыхает серый клочок, распространившийся по всему помещению, имея приторный запах лесных ягод, едко впившийся в лёгкие, не только Картмана, но и Брофловски. Кайл, сидящий рядом с курящим, резко сменился в лице, скривившись. За долгое время, ему пришлось возненавидеть лесные ягоды, куда бы их не добавляли, благодаря тому, что единственной ассоциацией с ними являлся-аморальный антисемит. — Тебе обязательно это делать всегда находясь рядом со мной? Убери ее нахуй, — Кайл хотел было выхватить сигарету, но Картман предусмотрел ход событий и убрал ее в другую сторону. — Да ну тебе, перестань быть маменькин сынком, не все в этой жизни должно быть во благо здоровью, — Эрик усмехается, приближаясь ближе к лицу недовольного парня, остановившись с ним на одном уровне, держа расстояние около пяти сантиметров, пристально заглядывая в зелёные глаза, которые работали, как действие гипноза, не желая отпускать от себя чей-то взгляд.— Каеел, не хочешь ли ты экспериментов? Брофловски настороженно отодвинул лицо, однако пару сантиметров маловероятно бы спасли, от проворных задумок Картмана. Стараясь не поддаваться растерянности, Кайл отводил глаза от нациста, продолжающего ехидно скалиться, держа в руках сигарету. Избежать пристального взгляда со стороны курящего не вышло, куда бы Кайл не смотрел, взор возвращался в обратную точку, смотря в ответ, и как это обычно бывает, простое человеческое любопытство, взяло вверх над упрямством Брофловски и быстро произнеся: «понятия не имею, что ты задумал, но давай быстрее с этим покончим», стал ожидать действий от заметно повеселевшего Картмана. — Тогда не ругайся потом, — Кайл не успел сориентироваться, как почувствовал на своих губах чужие. Картман, сделав затяжку, с нетерпением прильнул к губам Брофловски. Глаза значительно увеличились, когда до него дошло происходящее, Эрик в свою очередь зажмурился, стараясь растянуть эти пары секунд, однако долго сдерживать дым в лёгких не вышло, и дождавшись момента, когда Кайл приоткрыл рот, он выдохнул в него никотиновое облако. Не успев отстраниться, Картмана отталкивают от себя. — Ты чё творишь, придурок? — зло прохрипел Кайл, после длительного кашля. Эрик оставил вопрос без ответа, снова выдыхая дым в лицо, уже явно не сопротивляющегося парня. — Ещё скажи, что тебе не понравилось. Пребывая в состоянии шока, Брофловски не удалось вымолвить ни слова, даже в мыслях творился хаус и вся выстроенная гармония, была к черту разрушена. — «Да что он себе позволяет», — бесконечно крутилось в голове, а с ней неугомонное чувство приятного послевкусия. Что странно, он не ощущал отвращения, хотя всю жизнь, это являлось вторым чувством, которое он испытывал по отношению к Картману, после ненависти. Видимо Кайл окончательно свихнулся, ибо как еще оправдать подобное? — Отвали от меня, конченный педик, — нанося плевок прожигающей желчи, вместе с этим, Брофловски параллельно осознавал, что прикосновение пухлых и мягких губ, державшие сейчас сигарету, вызвало в груди нечто приятное, настолько, что неутолимая повторная волна любопытства, окунула в себя парня, неуспевающего следить за сменой чувств и эмоций. Они оба ощущали одно и то же, боясь признать это и совершить какое-либо действие, искоса смущенно поглядывая друг на друга. — Возможно я... Ну… Для Эрика это служит неким сигналом, оповещающим, что он может высвободить все свои желания на волю. Пересев к ошарашенному Кайлу, он хитро улыбается.  —Может хочешь попробовать сам? —Никогда, — Кайл отпрянул от протянутой сигареты, однако Эрик, перехватив запястье Брофловски, притягивает его к себе, вновь прижимаясь к алым губам, ощущая поднявшуюся стаю бабочек, что невольно бились о стенки живота. В голове буря, глаза застелил туман, а в ушах помехи, его словно ошпарили кипятком., слияние этих чувств дарило эйфорию. Ни один из них не углублял "поцелуй", довольствуясь тем, что просто неловко скользил по поверхности губ и наслаждался ощущением искр, что щекотали их кожу, скользя вдоль стрел купидонов и очерчивая линии их ртов. Вскоре они отхлынули от друг друга, тяжело дыша, чувствуя учащенное сердцебиение и подступившую кровь к их лицу. Безмолвствование продолжалось пару мгновений, пока Брофловски твердо не выдал:  — Я больше никогда не буду пробовать эту дрянь, уж тем более, с тобой. Ночь близилась к утру. Дождь продолжал отбивать барабанную дробь по дорогам и крышам, создавая мелодичную расслабляющую музыку, успокаивающе действующую на нервную систему. В экране телевизора быстро менялись лица, сложно понять, что на самом деле происходило в очередном шоу, поскольку громкость выставлена на минимум, дабы не перебивать звук разбивающихся об асфальт капель. Сигаретный и кофейный запах смешались, однако обоняние Эрика воспринимало лишь запах собственного шампуня, исходящего от волос Брофловски, которые он бесстыдно перебирал, невзирая на недовольство Кайла, пытаясь разгладить пальцами рыжий вьющийся локон. На ощупь они мягкие, шелковистые, не такие как их представлял себе Эрик, он мечтал лишь об одном-чтобы это мгновение длилось вечность. Сам Кайл положил голову на колени Картмана, лицом повернувшись к телевизору. Обоих, на удивление, все устраивало. Гордость ушла на задний план, позволяя парням полностью расслабиться рядом друг с другом, хотя тысячи вопросов в голове, все продолжали свирепствовать, желая, чтобы кто-то проявил к ним интерес, но безуспешно, до одного момента. — Почему именно мой дом? — тишину нарушил вопрос, поступивший от Эрика. Взгляд зелёных глаз, раннее устремленный в нудную новостную телепередачу, теперь озадаченно обращён к Эрику Картману. — Сомневаюсь, что Стэну и его «подружке», сейчас есть до меня дело, впрочем, как и Маккормику. Чего не скажешь о твоей настырной прилипчивой заднице, которой лишь бы найти повод меня высмеять, ­— он остановил монотонную речь, придавая внимание ощущениям того, как Картман нежно, словно боясь спугнуть или навредить, гладит того по голове, пухлыми пальцами играясь с волосами. — Я тебя ненавижу, ты меня тоже, но знаешь… Кайл тянется к лежащему на столе пульту, переключая каналы, в поисках чего-то более интересного, после чего тихо проговаривает: — Сколько бы я не пытался держать тебя на расстоянии, я прихожу к мысли, что ближе тебя-у меня никого нет. Но ты все равно остаешься мудаком. Оба усмехаются, понимая, что завтра вернуться к ненависти, однако этот день на долгое время отпечатается в их памяти. И он будет пахнуть лесными ягодами, ощущаться колкими бабочками в животе и умиротворением, двух совместившихся одиноких душ.