Златотканый красный шёлк

— По две капли в каждый уголок глаза, — сердито тянет Тигнари, ставя на стол тёмный пузырёк, — утром и вечером. Краснота пройдёт не сразу, но хотя бы перестанет раздражать слизистую. О чём ты, скажи на милость, думал, суясь в самое сердце песчаной бури? Сайно лишь плечами пожимает. О чём он думал — Тигнари и без того знает, знает хорошо, так что тратить время на объяснения можно не трудиться. Когда в пустыне есть работа, опасность и священный долг, песчаную бурю можно хоть насквозь пройти. Сайно что песок в глаза, что скорпионий яд, что провалы древних храмов — всё одно. Если преступник где-то впереди, за порывами ветра, то генерала махаматры он будет бояться больше песчаной бури. — Можно было элементарно опустить голову, — бормочет Тигнари уже сам себе. Иногда кажется, что он и тропическому солнцу найдёт, что вменить в вину. — Спасибо, наверное, что на этот раз без новых шрамов, но так и вовсе без зрения можно остаться. Пузырёк с каплями стоит между ними — стенки всё ещё горячие, Сайно чувствует, не поднимая руки. — Тебя сейчас, — он снова поводит плечами, — я вижу замечательно. Мне больше и не надо. Это правда, но Сайно выдаёт её дозированно: сейчас он Тигнари и вправду различает, вплоть до последней ворсинки в хвосте, до последней веточки мха в волосах после вечернего патруля. Видит, как уголки губ подрагивают улыбкой, потому что Тигнари падок на комплименты и ужасно это скрывает. Видит, как он поочерёдно стаскивает рабочие перчатки палец за пальцем и как белые ладони невесомо, вежливо укладываются на стол. Тянутся к его собственным, чтобы уложить поверх и погреться о родное. Но время от времени взгляд раздражающе колет, контуры лица напротив размываются в пятно, а веки жмурятся сами собой. Даже с тем, что из пустыни Сайно вернулся без новых шрамов — как давно они стали записывать это в достижения? — Тигнари наверняка посмотрит на него с утра, покачает головой и пропишет постельный режим. И если в этом постельном режиме будут фигурировать какие-нибудь холодные компрессы на глаза, Сайно лучше вернётся в пустыню, прежде чем Коллеи или Кавех покатятся от него со смеху. — Способность увидеть дальше метра тебе ещё пригодится, — мрачно предупреждает Тигнари. — Подожди, пока остынет, и при мне. Так, чтобы я видел. Сайно распрямляется, гордый и самую малость уязвлённый. — Я никогда не отлыниваю от лекарств. Тигнари с сомнением поднимает брови. Сайно почти слышит, как в его горле формируется это недовольное: «В прошлый такой раз…» — и он будет сотню раз прав и сотню раз ошибаться. Потому что его ноге, может, тогда и нужен был слой мази и недельный отдых, но в пустыню Хадрамавет за новым беглым учёным не сунется ни один матра, кроме их генерала. Так что — да, возможно, Сайно сбежал прямо из больничной койки Гандхарвы. А Тигнари вместо того, чтобы ткнуть его этим побольнее, вдруг выбирает подход терпеливого учёного. Потому что, ущипнув себя за переносицу, тянет отчаянно: — Я бы понял, если бы кто-то впервые отправил тебя в пустыню и не дал с собой даже инструкции по выживанию. Но ты же… ну сколько тебе лет, пять? И за этим отчаянием может скрываться всё что угодно: «ты же генерал махаматра», «ты же сам из пустыни», «ты же человек, который не подставится так глупо». На взгляд Сайно, Тигнари слишком категоричен сразу в двух вещах — в возведении любой его травмы, даже банальных обожжённых пяток, в крайнюю степень тревоги и в том, что плохо игнорирует очевидные факты. — Вот именно, Нари, — ласково усмехается Сайно. — Я в пустыне не впервые. Я там родился и вырос. И, раз уж на то пошло, многим из нас зрение даже не нужно. — Я не склонен преувеличивать свою ценность, но на меня ты вряд ли откажешься ещё разок взглянуть. Сайно усмехается снова, и Тигнари отражает усмешку неловким взмахом хвоста: что ж, его правда. — В краю песчаных бурь это не поможет в схватке, — продолжает Сайно. Сам прикрывает веки, потому что лицо Тигнари опять начинает терять чёткость контуров. — Поэтому мы… они часто завязывают глаза. Повязками. И настолько привыкают не полагаться на зрение во время боя, что добровольно отказываются навсегда. Тигнари всё-таки укладывает сверху ладонь. Вот так, в сплошной темноте, Сайно как будто может различить каждый виток узора на подушечках его пальцев. — Чудесный экскурс в культуру, — слышится мягкий тон, — но трагедию устраивать не надо. Пара дней — и всё вернётся в норму, если будешь меня слушаться. Сайно кивает. Он и без того знает, Архонты, какие трагедии — но если Тигнари хочется охать над каждой его раной, если так ему проще выплёскивать тревогу от того, что в другой раз Сайно может вернуться в состоянии похуже… кто он такой, чтобы указывать, как ему проживать свои волнения. Особенно после «прошлого раза», за который Тигнари определённо заслужил извинения. — Но раз уж зашла речь… — вдруг зовёт Тигнари, как раз когда Сайно над этими извинениями задумывается. Тон у него деликатный, осторожный: таким он расспрашивает Сайно о тех аспектах его давней жизни, о которых не каждый матра знает. — Хм. Разве эти повязки на глазах — это не какой-то ритуальный пережиток? Извини, если… — Всё хорошо, — Сайно отсмеивается, поднимает взгляд: спонтанный приступ слезливости проходит, он может заметить это неуютное выражение лица напротив. — Нет, правда. Я могу рассказать, это не то чтобы великая тайна. — О. Что ж. Хорошо?.. Тигнари садится поудобнее, ёрзает, укладывает хвост на колени. Ему жутко интересно, ему интересно всегда, даже если дело не касается Амурты и его любимой ботаники. Тигнари — учёный до мозга костей и губкой впитает даже шестичасовую лекцию аль-Хайтама о мёртвых диалектах. Пользы ему это не принесёт, но галочку в голове, что сегодня он узнал что-то новое — поставит. Но ему всегда почему-то не по себе, когда Сайно может рассказать что-то про пустыню. Как будто в один день Тигнари узнает слишком много — и тогда генерал махаматра придёт и за ним. — Эти повязки, — Сайно откидывается на стуле, перебирая пальцами рядом с пузырьком капель. Остывает. — Тут всё и сразу, на самом-то деле. Из десяти пустынников все десять ответят тебе по-разному, но мне кажется, что оно наслаивается друг на друга. Раньше, да, они прятали глаза, чтобы ненароком не посмотреть на солнце. Аль-Ахмара, — он ловит нетерпеливый кивок, собирается с мыслями. — Но даже этот ритуал скорее пошёл от практичности. Малейший ветер нанесёт песка и… — И закончится всё как у тебя сейчас, — перебивает Тигнари типично врачебным ворчанием. — Сомнительное удовольствие. Сайно даёт ему эту пару секунд — погасить мимолётное раздражение и снова обратиться в слух. — Да. Да, пожалуй. Но ещё пустынники верят, что опытному противнику в бою достаточно одного взгляда в глаза, чтобы вычислить слабое место. Поэтому глаза стали прятать. Тигнари дёргает кончиками ушей. — Отсутствие зрения — само по себе слабое место. — Не для тех, кого готовили к сражениям с опытными противниками, — Сайно тянет снова усмехнуться. — Когда ты с детства привыкаешь не полагаться на зрение, когда доступ к самой значительной части восприятия окружающего мира перекрыт… — Все остальные чувства обостряются, знаю. Но, Архонты, как это вообще может помочь? Сайно открывает рот — и закрывает. Он… он не знает, какими словами нужно объяснять. Его детство пришлось на темноту и тишину. Храм Молчания — место мёртвое, безмолвное, в его стенах ни один лишний звук не даст понять, с какой стороны случится удар. Когда старый жрец гасил факелы, единственным ориентиром Сайно, единственным, что давало сигнал о начале тренировки, становился гулкий удар копья о камень. Затем уже приходило всё остальное: дрожь под голыми пятками, говорившая о том, куда ступила чужая нога; колебания воздуха, которые чувствовались голым торсом; даже запах как будто менялся, и вместо пыли, древности и благовоний нос улавливал, откуда идёт опасность. У неё запах был резкий, как перед лицом повести баночкой пряностей. Сайно практически не полагался на зрение. Молнии его силы всё равно били слишком ярко, чтобы разглядеть, куда именно бьют. И все эти ощущения он сейчас не может попросту взять — и вытащить из неосязаемого в реальное, передать так, чтобы Тигнари понял. Люди придумали много слов, но их часто бывает недостаточно. Поэтому говорит Сайно лишь: — Я могу показать. Тигнари кивает машинально — а мгновение спустя уже хмурит тонкие брови, когда вместо безусловного усваивания информации натыкается на непонимание. — Завязать мне глаза?.. Не уверен, что это сработает. — Нет, — обрывисто смеётся Сайно. Встаёт на ноги, находит плывущим взглядом походную сумку в углу хижины. — Нет, завяжи глаза мне. Я покажу, как дерутся пустынники. Тигнари остаётся за спиной, всё такой же непонимающий и как будто растерянный. Сайно отстёгивает ремни, шарит ладонью между сплетёнными травяными шариками ловушек, мехом с водой и спальным мешком, пока не нащупывает то, что искал. — С ума сошёл? — наконец отмирает Тигнари. — Я не буду драться с тобой в собственном доме! Коллеи решит, что у кого-то из нас с головой непорядок. Красный шёлк струится между пальцами, похожий на мерно текущую воду в ручье. Ткань полинялая, некрасиво мятая — Сайно годами носит её с собой на самом дне сумки и не достаёт, даже если завязать глаза в центре песчаной бури будет со всех сторон лучшим решением. Эта повязка — память, а не необходимость. И он собирается вручить эту память Тигнари. Он выпрямляется, глядя, как золотая вышивка тускло переливается в приглушённом свете хижины. Оборачивается на Тигнари, мягким наклоном головы предлагая встать. — Хорошо, не будем драться. Я просто покажу. Тигнари чуть заметно вытягивает шею — природное любопытство не даёт с собой ничего поделать, у него даже нос как будто дёргается, принюхиваясь. Наверное, он не учует ничего сверх запаха старой залежалой тряпки, но Сайно почувствует и ладан с агаровым деревом, и тёртую мякоть красноплодника, и давно остывшую кровь. — Архонты, — фыркает Тигнари, всё-таки двигая стул в сторону, — откуда она у тебя вообще? Не говори, что это какой-то трофей с несчастного разбойника. Сайно трёт шёлк подушечками пальцев. Много лет назад он был мягче и холоднее, а сейчас… сейчас он на вид и правда как всего лишь одна из тех декоративных повязок, которые пачками скупают на Большом базаре. Разве что выглядит старше и печальнее. — Каждому ребёнку пустыни положена своя повязка, — Сайно качает головой. — Эта — моя. Пользоваться ей или нет — дело каждого, но пустынники хранят их и умирают с ними. И протягивает её Тигнари. — Давай. Завяжи мне глаза. Тигнари делает к нему шаг, другой, ладонь в нерешительности медлит в воздухе, прежде чем взяться за шёлк. Тигнари смотрит Сайно в лицо так пристально, будто своим докторским радаром пытается найти там первые признаки слабоумия. Но вряд ли находит — и, подчиняясь ободряющей улыбке, бережно набрасывает повязку на глаза. И всё пропадает — и появляется снова. Сайно окунается в темноту, как приветствуя старого друга. Шаги Тигнари звучат за спиной гулко и знакомо, его пальцы на затылке, завязывающие узел, чувствуются каждой клеточкой тела и рассылают мурашки. Мускулы напрягаются инстинктивно, ведь темнота — это опасность, но Сайно успокаивает их глубоким вздохом. Раз Тигнари не собирается проверять его силу, он покажет только часть. — Ну, вот, — шепчет Тигнари в затылок, — готово. Что дальше? — Отойди куда-нибудь. Без звука. Слышится тихий смешок — это Тигнари качает головой, наверняка молча радуясь, что сегодня вечером Сайно ещё не пришло в голову шутить. Но он отступает, делает пару лишних кругов по хижине, чтобы запутать, и останавливается за столом. Видеть Сайно больше не нужно. Даже слышать необязательно, хотя слабый скрип половиц всё равно выдаёт. Тигнари — не враг, но его присутствие ощущается мощнее любой опасности. Воздух шевелится увереннее, запах тянется ровный, как нить — запах древесного мха и цветочного масла. Сайно нужно лишь идти за ним. Два шага вперёд, обогнуть стол и замереть прямо напротив. Теперь чувствуется даже дыхание, спокойное и расслабленное, которое Тигнари инстинктивно придерживает на тихом: — Что ж, ты точно умеешь ходить вслепую. Поздравляю. Его голос глубокий и играет другими нотами. Не потому что что-то изменилось в самом голосе — просто Сайно теперь и слышит по-другому. Повязка окунает его не в темноту, а в новый мир, где красный шёлк никогда не перекроет яркую улыбку Тигнари. — Сделай что-нибудь, — просит Сайно, — что угодно. Я узнаю. Тигнари медлит — это колебание тоже слышно в воздухе, будто ветер нашёптывает на ухо инструкцию. Затем чувствуется мимолётное, слабое шевеление. — Твои руки, — тут же реагирует Сайно смешком, — по обеим сторонам от моих плеч. Теперь над головой. Теперь ты убрал их, сложил на груди и думаешь, как я это делаю. Воздух отзывается гневным фырканьем: — Ладно, пустынный волшебник. Как ты это делаешь? — Чувствую. Ты сам, твоё тело подсказывает правильные ответы. Тигнари колеблется снова. Воздух — тоже, вторя движению его взмывающей ладони. Сайно на голых инстинктах перехватывает его запястье в сантиметре от своего лица, скользит пальцами по тонкой коже, втягивает запах. Ни в одном сражении вслепую его сердечный ритм не подскакивал так резко и бешено, как подскакивает сейчас — от слабого росчерка кончиками пальцев Тигнари по собственной щеке. Сайно склоняет голову к прикосновению, вздрагивает от того, как Тигнари задевает край его повязки и на мгновение впускает во мрак пятно света. За красной чернотой, расшитой золотом и старостью, лицо Тигнари кажется самым чётким узором из шёлковых нитей. Видеть не нужно, Сайно просто знает, что он прямо здесь, перед ним. Знает, в какой момент его пальцы начинают отбивать задумчивую дробь по щеке, губы приоткрываются, а он сам всем корпусом тянется вперёд. Сайно успевает сказать лишь: — А теперь ты собираешься меня поцеловать, — и Тигнари и правда целует. Медленно, довольно, улыбаясь ему в губы, шепча в них: — Угадал. Он ведёт с медленной жадностью, зная, что ему некуда торопиться, что Сайно и так позволит ему всё и даже больше. Пальцы пробегаются щекоткой по скулам, Тигнари берёт его лицо в свои ладони, и по каждому напряжённому мускулу вместо опасности и готовности ринуться вперёд растекается удовольствие. — Если больше, — хмыкает Сайно, — ты смотреть не хочешь… — Тихо. Хочу. Кончик носа Тигнари едва касается щеки. Он отпускает ладонь в плавный полёт — от лица по линии челюсти, к шее, вдоль ключицы, на плечо. Каждое прикосновение — как шёлк повязки, настолько бережное, но в сотню раз горячее, напитанное иглами осязаемости. И саму мысль Сайно тоже осязает — сладким запахом древесного мха раньше, чем Тигнари открывает для неё рот. — Значит, сейчас ты лучше чувствуешь всё, что я делаю, — Сайно едва кивает. — Насколько лучше? — Не знаю, — честно отзывается Сайно. Голос хрипит, проседает на шёпот. — Тебя… больше. Ты чётче. Острее. Я не опишу это, если ты сам много лет не будешь… — Хорошо, — Тигнари почему-то смеётся, новый поцелуй крадёт улыбку с уголка губ. — Я пока не готов на такие жертвы, но… Знаешь, что? Не снимай повязку. В голове мерно оседает что-то далёкое и ненужное — что-то, что Сайно ещё не успел рассказать, — но одним движением Тигнари прогоняет это далёкое и ненужное прочь. Его руки неспешно, едва касаясь, чертят себе путь по голой груди и останавливаются на тяжёлом поясе. А затем сосредоточенную тишину нарушает мелодичный звон. Пропадает дыхание у самого лица: Тигнари садится на колени, так же медленно повторяя движения пальцев движениями губ и языка. Влага оседает на коже, холодит до мурашек и рвёт из груди слабый выдох. Сайно чувствует, как последний поцелуй приходится в низ живота, и невольно сжимает губы. Так близко. Пальцы Тигнари цепляют пояс, утягивают его к ногам, забираются под схенти, оглаживают контуры тазовых костей. Только тогда, когда намерения Тигнари прозрачнее утренней росы, он считает нужным сообщить: — Если это слишком, я… я остановлюсь, хорошо? Враз пересохшее горло скрадывает смешком. Сайно ощущениями находит его макушку перед собой, ведёт пальцами вдоль прижатого уха — обострившиеся реакции передают даже самые мелкие толчки, с которыми капилляры разгоняют по телу кровь. — Всё нормально, — роняет Сайно одними губами, — продолжай. И тогда Тигнари спускает схенти по бёдрам, оставляя его обнажённым. Кладёт ладони под ягодицы, подталкивает к себе, и чувство дыхания по коже возвращается — намного ниже положенного, там, где Тигнари сейчас размыкает губы и осторожно дует на головку члена. В мозг бьёт ярко и — уже — без шансов проигнорировать. Толпа иголочных мурашек растекается по всему телу, и каждая чувствуется отдельно, по-особенному, жарко и слишком мало. Сайно жмурится, будто повязка и без того не перекрывает ему вид, хватает воздух сильнее, топит пальцы в волосах. И всё равно сквозь цветную вспышку под веками почти видит, как Тигнари поднимает на него взгляд, в котором плещется чистый восторг. — Вот насколько… — бормочет он сам себе. И не успевает Сайно даже придумать достойный ответ — сжимает обеими ладонями ягодицы, сильнее, настойчивее. Возбуждение приходит не толчками, как когда Тигнари играет с ним, и не волной, как бывает у них в общем порыве — оно плещется от любого прикосновения во всём теле сразу, посылает в голову импульсы такой силы, что сбивается дыхание. Тигнари подталкивает на себя — ближе, чтобы вплотную. Целует внутреннюю сторону бедра, снова горячо близко и возмутительно далеко. Сайно чувствует на себе его взгляд, чувствует, что Тигнари не закрывает глаза. Лицо Сайно ничего ему не даст, но, кажется, ему нравится смотреть, как бессильно губы пытаются схватить воздух там, где Тигнари самолично обрушит каждую попытку со скалы. — Не помню у тебя такого сердцебиения, — шепчет Тигнари вдруг, и нестройные потоки воздуха жгут влажную дорожку его же поцелуев по бедру. — Даже в тот раз, когда мы до самого утра… Он сбивается на новый поцелуй, слишком сильный для такого, который не оставит на коже следа. Свежий ожог — Сайно знает, что не ожог, но тело чувствует по-другому — едва царапают клыки, и колени прошибает острой дрожью. Кажется, то, что он считал за своё сильное место, в итоге всё-таки оказалось слабостью. Иначе Сайно не понимает, как его тело, тренированное и наученное реакциям в полной темноте, сейчас с этих реакций сбивается, плавясь вместо них в золу. — Нари, — выходит шепнуть на грани слышимости, — если ты сделаешь что-нибудь ещё, я не устою на ногах. Буквально. Голова под его ладонью приходит в движение: Тигнари клонит её к плечу. Задумывается. — Тогда ты тоже окажешься на коленях, и это будет значить, что я победил генерала махаматру, — раздаётся задорный шёпот. — Кто же знал, что нужно всего лишь… Он задерживает дыхание — не давая Сайно новых подсказок, не сводя его с ума мурашками по паху. И невесомо касается головки члена губами. И одного этого хватает, чтобы следующий выдох Сайно потратил на стон. Тигнари не даёт ему передышки даже сейчас, когда сам вздрагивает и на мгновение теряется от реакции. Он целует снова — мокро, долго, вбирая член губами, пока головка не скользит внутрь. Обводит языком уздечку и выпускает изо рта под длинный стон. Под повязкой у Сайно вместо узора шёлковых нитей танцуют и переливаются цветные пятна. Кровь бьёт в мозг тяжёлым колокольным звоном, ладонь чертит воздух — слепо, потому что Сайно больше не знает, в какой точке пространства он сейчас находится. Он натыкается пальцами на спинку стула, и дерево трещит в крепкой хватке, которой хочется вместо этого сжать затылок Тигнари и подтолкнуть его ближе. Вплотную. В самое его горло, пока кончик носа не защекочет пах, а стон не пустит по телу вибрацию удовольствия. Сайно сдерживается. Шепчет смиренное: — Ты уже победил. — Это не соревнование, Сайно, — Тигнари облизывает губы, снова дует на влажную головку. — Мне просто нравится, когда тебе настолько хорошо. Искры россыпью бьют в красный шёлк, а затем, когда Тигнари пропускает в рот дальше и глубже, зажигают под веками целый костёр. Язык очерчивает траекторию вен, Сайно теряет сердечный ритм на горячем выдохе. Тигнари втягивает щёки, вбирает, пока член не касается задней стенки горла — и стоит Сайно допустить кружащую сознание мысль, что Тигнари способен взять целиком, тот прянет назад. Лижет по всей длине широко и неряшливо и самым кончиком языка обводит головку, чтобы тут же остановиться и не дать схватить воздуха. Берёт неторопливый, глубокий ритм, делает пару мучительно долгих толчков и снова обрывает всё в тот самый момент, когда Сайно готов прыгнуть в свой костёр и догореть без остатка. Собственные стоны обострившемуся слуху должны казаться громче грома, но Сайно слышит лишь удары сердца. И дыхание — не своё, Тигнари, сбитое и обжигающее. И обречённость, с которой в остатках сознания признаётся: Сайно сорвал бы повязку прямо сейчас, лишь бы в упор поймать на себе этот горящий, заворожённый взгляд. Но он не может и не смеет. Потому что фатальность, полнота того, как Тигнари доводит его до крайней точки… никогда и ни разу Сайно не чувствовал его настолько отчётливо. Настолько… хорошо. Наверное, Тигнари сам не сознаёт, какой высоты разжигает костёр. Он останавливается, даёт Сайно отдышаться — лишь затем, чтобы мозг поймал короткое замыкание от звука, с которым губы Тигнари снова смыкаются на чём-то и вбирают это в рот. Его ладонь ложится на член Сайно в плотный кулак, оттягивает кожу к головке, ведёт назад — нестерпимо и тягуче, давая понять, что это не остановка, это пауза. Слышится шорох одежды. Тигнари привстаёт, влажно чмокает губами, тут же обхватывает ими член поверх кулака — и одновременно с этим Сайно больше чувствует, чем видит, как его пальцы толкаются в собственное нутро, а горло посылает сдавленную вибрацию открытого стона. И когда Тигнари, будто заклинив и свои тормозные механизмы, насаживается глубже, когда член Сайно свободно скользит в расслабленное горло, когда сам Сайно понимает, какая картина прячется за красным шёлком — он всё-таки падает. Прямиком в костёр. И на беззвучном, сломленном: — Нари, я… — его накрывает тесным жаром оргазма — как молнией среди ясного неба. Рука не держит, цепляется в стул вместо волос, но Тигнари не позволяет себе отстраниться сам. Сжимает губы плотнее, вбирает горлом каждую каплю, задыхается и дрожит — но не позволяет. Сайно почти видит, как под золотым узором, под молниями на веках там, внизу, зелёные глаза наполняются первыми слезами. Почти тянет носом их солёный запах. Почти разбирает, как у них обоих в моменте сердце пропускает по резкому удару. А затем Тигнари выпускает его член изо рта, поводит головой в сторону, делает судорожный вдох. И Сайно кажется, что пятками он больше не чувствует пол — только пепел, в который превратилось дерево под ними. — Нари, — хрипит тихо. — Нет. Сядь на кровать. Голос у Тигнари тоже просевший — подводит на нотах гласных, обрастает жадной грубостью. Дыхание утяжеляется, хвост шорохом вьётся по полу, как обезумевший. Сайно снова хочется подцепить повязку, сорвать её с глаз — не ради себя и собственного зрения, ради того, чтобы заглянуть в глаза Тигнари. Утереть рефлекторные слёзы, одним взглядом дать понять, что он благодарен за это пепелище вместо сердца. Но он снова — не срывает. Снова — подчиняется. Потому что собственные ноги всё равно дрожат и не держат. Потому что он проиграл, когда Тигнари даже не собирался сражаться. — Я только… — пытается Сайно снова, но скрип прогнувшейся под чужим весом кровати обрывает. Тигнари забирается к нему на колени, дышит жарко и загнанно, кладёт палец на губы. — Чш-ш-ш, — и усталая улыбка — как новый стежок вышивкой по шёлку. Палец скользит с губ по челюсти, по шее, вдоль судорожно поднимающейся груди к члену. Одним ласковым касанием Тигнари гонит кровь по новому циклу — ниже, в пах. — Продержишься ещё немного? Ради меня? Сайно невольно усмехается: — Посмотрим. Тигнари награждает его порицательным шлепком — прямо по тому месту, где кровь бьётся отчаяннее всего. — А я всё ждал, когда ты придумаешь для этого подходящую шутку. Он перехватывает ладони Сайно, заводит их себе за спину, коротким выдохом заставляет уложить прямо на ягодицы. Чувствовать его приятную тяжесть на коленях, чувствовать его гибкое тело в своих руках и чётко знать, как горит желанием каждая мышца — наверное, это и было тем, чему Сайно не мог подобрать слова. Потому что не знал, что такое тоже может быть частью его мира с закрытыми глазами. Сайно тянется к самой яркой точке под веками — туда, где повязка скрывает губы Тигнари. Целует их полноценно и самозабвенно, так, что лёгкие требовательно загораются заново. Сам, на ощупь, падает к шее, и Тигнари выгибается под ним, позволяя собрать мурашки с кожи. — Ты даже, — шепчет он в пространство, — не видишь, что делаешь. Новый долгий поцелуй — прямо там, где бешено бьётся жилка на шее. Тигнари ёрзает по его бёдрам, контрастно-нетерпеливый по сравнению с тем, как медленно доводил до кипения самого Сайно. — Мне не надо видеть. Твоё тело я знаю наизусть. И повязка не нужна, и пустынное происхождение ни при чём — ни одного человека, держа его в своих руках, Сайно не чувствовал бы так, будто был им сам. Тигнари в его хватке, прижатый грудью к груди, зарывший пальцы в волосы, щекочущий хвостом колени — он как солнце. На него не нужно смотреть, чтобы знать, где оно и с какой силой светит. Достаточно встать под лучи, рассыпать их тепло по коже — и понимание, инстинктивное и непреложное, придёт само. И когда Тигнари легко упирается ладонями ему в плечи, когда привстаёт, скользя ягодицами по бёдрам — говорить ему тоже не надо, чтобы Сайно понял. Он подхватывает Тигнари на руках, позволяет ему украсть ещё один поцелуй и всё равно сбивается дыханием прямо в губы, стоит Тигнари осесть навстречу движению бёдер. Сайно заполняет его долгим, осторожным толчком — для собственного тела всё равно что пытка. Каждый скачок крови отдаётся в голову, каждую вену на члене и каждый нерв в теле скручивает удовольствием и окунает в расплавленный металл. Тигнари задыхается, замирает вот так, вплотную — пальцы в волосах, губы на губах, сердце у сердца. Привыкает. Тянет момент. Собирает по кирпичикам ноющее возбуждение. — Твоя очередь, Сайно, — шепчет-указывает дрожью по уголкам губ. И следующий толчок растягивает эту дрожь в полноценный стон. Сайно впивается пальцами в ягодицы, наслаждаясь каждым мгновением жара в побелевших костяшках, наслаждаясь одним тем, как дыхание Тигнари вьётся нетерпением у его лица. Тигнари ничего не маскирует и не держит, он доверчивый, открытый, откровенный. Он ломается у Сайно в руках, потому что знает, что именно Сайно потом соберёт его назад. Возбуждение между ними — общее, искусственно тягучее, такое, чтобы им обоим было нестерпимо горячо друг от друга. Такое, что любое движение разрастается в вечность, любое прикосновение становится раскалённой иглой, любая лишняя секунда в его объятиях — бесценный подарок. Никакое мимолётное желание Сайно поставить Тигнари на колени, ухватить его за хвост, толкнуться до упора, закусать загривок и покрыть поцелуями везде, где дотянется — оно не сравнится… с таким. Медленным, чувственным, словно впереди не пара коротких ночей, а одна бесконечно долгая. Слишком редко они такое позволяют. Слишком редко Сайно может держать Тигнари в руках так бережно, вбиваться в него так осторожно, целовать так долго и чувствовать так отчётливо. И видеть и правда не нужно — ведь тело дарит полное понимание само, отзывается на любую подсказку, тянется навстречу любому прикосновению. И никогда ещё, ни в одну из сотен их ночей, Сайно не чувствовал их с Тигнари чем-то таким же правильным и целым, как сейчас. Будто его бёдра тяжело опускаются на движение, будто его нервы пронзает током от глубокого толчка, будто его кожа горит и ноет от поцелуев, будто его глаза видят на чужом лице ясную, жадную влюблённость. Много, полноценно, невыносимо, кружит голову. Сайно даже рад, что у него завязаны глаза. Иначе то самое безусловное и топящее разорвало бы грудную клетку изнутри. Он сжимает хватку сильнее, и та занимает белеющую кожу огнём. Толкается глубже, до звёзд под веками, слышит, как Тигнари стонет-скулит ему что-то неразборчивое в самое ухо. Волосы путаются, беспорядочно взъерошенные слабеющими пальцами — Тигнари больше не контролирует ни их, ни себя, насаживается и подставляется на голых инстинктах. Ему нужно до безумия близко, нужно всё, что Сайно может ему дать, и тот даёт, потому что с Тигнари попросту нельзя иначе. Потому что если он попросит титул главного мудреца и место солнечного света на небе — Сайно костьми ляжет, но сделает. Он любит Тигнари всем, что осталось от его души. И здесь тоже не нужно видеть, чтобы продолжать любить. И момент, когда Тигнари сбрасывает с пика — чувствуется даже не кожей, а чем-то кипящим внутри, пронзительным и громким. Он весь напрягается, цепляется за Сайно так, будто прочнее опоры в мире не бывает, шепчет: — Только не смей сейчас останавливаться, — и замирает натянутой тетивой, отпуская и падая. С губ срывается беззвучный стон, который всё равно селится под кожей, стенки сжимаются вокруг члена, и Сайно, сам едва способный держаться за остатки здравомыслия, кончает следом. Дальше всё как будто… происходит само. Грудь поднимается, сердце бьётся, волна мощной дрожи затихает под рёбрами, унесённая с Тигнари, который тяжело соскальзывает с члена и поджимает ноги рядом. И Сайно ловит положенные ощущения, только когда его руку подхватывают и укладывают себе на макушку. Тигнари тёплый. Умиротворённый. И почему-то до одури счастливый. — Я думаю, — бормочет он в потолок, — уже можно смотреть. Ничего нового всё равно не увидишь. Сайно ерошит его волосы, самыми кончиками пальцев слыша успокаивающийся сердечный ритм. Спина находит опору на стене, затылок холодит свежим ночным воздухом. Теперь, когда весь мир не сосредоточен на одной-единственной точке, удаётся почувствовать и всё остальное — запах влажного леса в хижине, мягкость постели, далёкие крики ночных птиц и стрёкот насекомых. Они больше не одни. — Мне, — начинает Сайно, пробуя голос — хриплый и безнадёжный, — нужно, чтобы снял ты. Макушка под ладонью заходится слабой дрожью: Тигнари ёрзает, укладываясь прямо на колени, хихикает тихо: — Что, руки не слушаются? Наклонись. Сайно послушно клонит голову, и пальцы мягче любого шёлка скользят по его груди к глазам. Тигнари тянется, выгибается, дёргает узел на затылке — и повязка спадает вниз. В глаза с непривычки бьёт яркий свет, который на поверку оказывается улыбкой. Сайно моргает: Тигнари разглядывает его с высоты коленей, на которых примостил голову, он весь действительно светится довольством и нежностью. Заставляет жмуриться от лучей собственной влюблённости. Он красивый, невероятно красивый, такой, что заново перехватывает дух. Сайно не было нужды видеть лицо, которое он до мельчайшей мимической морщинки заучил наизусть — но сейчас он не справляется с желанием улыбнуться в ответ. И шепчет: — С руками всё хорошо. Но я не должен был снимать её сам. — Хм? — Тигнари чуть приподнимается на локтях, мажет кончиками волос по остывающим бёдрам. Энергия возвращается к нему быстро и непринуждённо, будто не было этого сбитого дыхания, красных щёк и затянутых поволокой глаз, которые Сайно не видел, а чувствовал. — Это какое-то ещё одно поверье? Это то самое, о чём я тебе не рассказал. Забыл, не успел или умолчал намеренно — хороший вопрос, Сайно. — Это… — он медлит, взвешивает слова. — Да, хорошо, пусть будет поверье. Если пустынник завязывает глаза с чьей-то помощью, только этот человек имеет право снять с него повязку. Это знак большого доверия. Чести. Ты отнимаешь зрение… — …и ты же его возвращаешь. Сайно кивает в ответ на интерес и понимание в зелёных глазах. Наблюдать за тем, как его лицо оживает эмоциями, красится густой акварелью и так очевидно даёт подсказки, которые без повязки не уловишь… Сайно и здесь не найдёт нужных слов. Но свернуться в груди щемящему комку тёплой радости это не помешает. — А если… — Тигнари кусает губу. — Нет, я лучше не буду спрашивать. Он протягивает руку к опавшей повязке, и Сайно, ни секунды не колеблясь, кивает. Ткань струится между пальцами, Тигнари разглядывает её с каким-то застывшим выражением задумчивости поперёк нахмуренных бровей. А потом откладывает в сторону, поднимается на локтях и ловит губы Сайно своими. — Твои глаза всё равно слишком красивые, чтобы их прятать. А теперь возьми капли, Архонтов ради, краснота им не пойдёт. Златотканый красный шёлк мнётся под их телами, и Сайно опускает веки, подаваясь навстречу. Прошлому лучше оставаться прошлым, настоящему — настоящим. А в настоящем ему не нужна никакая повязка, чтобы чувствовать любовь Тигнари каждой клеточкой согретого этой любовью тела.