невозможно выносить

      Взгляд расплывается и не разменивается больше на чёткости и границы. Границ нет, они не очерчены, и это всегда приносит боль — сейчас яростную, почти невыносимую, и в груди неистово щемит.       Что это было? Почему это было? Почему так больно?       Вопросы все здесь — в голове. Клубятся, горят, конденсат оседает на нервных клетках и дразнит — своими подтёками, своей влажностью и раздражительной невозможностью от этого избавиться. Нельзя просто залезть себе в мозг рукой, расковырять черепушку пальцами и смахнуть тупые капли, такие до безумия гадкие. Нельзя. Нельзя, но хочется, неимоверно, до боли. Большей боли, чем которая сейчас сдавливает в тисках всё тело. Большей, чем когда Антон кричал, сорвавшись. Большей, чем когда хлопала дверь.       — Арс, это уже невозможно выносить, понимаешь?! — завёлся Антон тогда. Арсений понимал. Молчал только. — Это…это тупо, блять, абсолютно! Беспочвенно! Обвиняешь меня в том, что я с Иркой трахаюсь? Да я…       — Не обвинял я тебя, — перебил тогда Арсений, такой до ужаса почему-то спокойный. Его же колошматило дай бог на ногах устоять, а он кичился. Храбрился, мать его, не показывал слабину. — Я всего лишь сказал, что…       — Не обвинял?! — Антон закипал ещё больше, тоже перебивая. Что вообще можно решить так? Что донести? — Ты, блять, сказал это мне! Позвал её, чтобы перепихнуться тут где-то? — последнее он спародировал на манер Арсового голоса, но не похоже, наигранно визгливо. Арсению, в целом, похер, он же смотрел только, как жилка у Антона на шее трепыхалась. — А я пойду! Знаешь, заебало. Это невозможно уже выносить!       Он повторил последнее предложение ради гротеска, похоже. Чтобы Арсений понял, что это, блять, невыносимо. Сюр. Как будто Арсений тупой человек без капли мозгов и не может понять очевидного — им обоим стоило думать, прежде чем делать.       Но они теперь здесь, и ничего не изменишь. Они там, где у Арсения в груди — пекло. Где он впервые за много лет теряет контроль. Над собой, над своим телом, над ситуацией. Там, где Антон улыбается и смеётся напротив. Там, где у Арсения зрение расплывается.       Он же не хочет смотреть на это — на подобие счастья, на игру эту дурную. В семью? В пару? На этот абсолютный беспросветный пиздец. Мысли путаются, в мозг заливается отвратительная жижа — затапливает горечью, отчаянием, ненавистью. Да, ненавистью.       Но Арсений врёт. Он бы хотел ненавидеть её — темноволосую барышню, усевшуюся так близко к Антону, подпевающую вместе с ним заколебавшую яхту-парус, поправляющую так елейно ебучую кепку своему суженому. Её рука на его бедре, а Арсов предательский взгляд, кажется, избирательно фокусируется и ищет именно это — подтверждение. Мысли злорадствуют, истекают желчью, а бедный пластиковый стаканчик в руке тоненько пищит от натуги, — но Арсений не ненавидит. Он весь состоит из презрения. И сожаления.       Нормальные суженые же не тарятся с коллегами по гримёркам, не целуются судорожно в перерывах и не ебутся в отелях — однажды даже в вашем, мать его, совместном номере. Там хоть меняют постельное? И Арсений снова ловит себя на этом — на беспорядочности суждений, на слепой необходимости поддеть эту идиллию хотя бы про себя. Потому что по-другому это с ума сводит.       Потому что это, сука, невозможно выносить.       Но Антон почему-то выносит — как правило, мозги самому себе, но теперь и Арсению. Он выносит это невозможное, он улыбается, и рядом с ним рисуется защитный купол. Он разрастается, разрастается, и вот он уже скрывает Антона всего, с головы до пят, укрывает, прячет. От горечи этой, от сожалений, от Арсения — в особенности. Ясно же дал понять.       Всё начиналось же до смеха прозаично, но в итоге прозаично не было. Эти встречи, прикосновения, взгляды в итоге сломали их обоих — по своему. И у Арсения перед глазами результат. Его дурной головы, его слов, его действий, Антоновой вспыльчивости, которая, на самом деле логичная до бреда сумасшедшего — эта та жизнь, которую они выбрали. Вместе.       И вместе не справились. И Арсению больно, но он понимает, где-то в глубине своей сломанной души осознаёт, что Антону больно тоже — по своему. Почему-то они резко меняются ролями, и теперь уже Антон не выходит из образа самого беспечного человека на свете. Арсений бы это выражение на его лице хотел растоптать.       Но — это предательское но — всегда рядом, всегда внутри, в сердце, по всему телу. Отделяет желание злиться, отвернуться, послать куда подальше кривой, некрасивой запятой — она не жирная даже, еле заметная, и Арсений цепляется за неё, как утопающий за сухую облезлую ветку, и — но. Чувства клокочут в груди, а вокруг все заладили — яхта, парус. Как жаль, что они с Антоном в этом мире не одни.       Как жаль, что есть она, что есть непонимание, крики и истерики. Что есть ебучие сложности, которые ни каждый способен преодолеть. А Арсений давно уже уяснил — любовь не панацея. Привязанность, симпатия, влечение, желание быть с этим человеком и залезть ему в голову — хуйня, когда после запятой ещё сотня причин почему нет. Обязанность, контракты, осуждения, запреты. Давление.       На Арсения давят — стены, потолок, улыбка Антона, его дрожащая от нервов нога. Даже сейчас она отбивает чечётку, и кто-то сказал бы — бит песни, но нет. Арсений знает, что нет. И Антон знает. В этой ебучей комнате только они знают, в чём дело.       — Серьёзно? Иру пригласил? — спросил тогда Арсений, скривившись. На его лице было написано всё, о чём он думал. Кончики пальцев начали дрожать заранее; мозг знал, что это грядёт.       — Да, — отозвался Антон. Он не был в восторге, вопреки мнению, но завёлся тогда от одной приподнятой Арсовой брови. — Арс, мне как бы тоже не ахти, но так надо. Я должен был тебе сказать сразу, но побоялся твоей реакции.       — Какой реакции? Вот этой? — руки резко оттолкнули Антона прежде, чем Арсений смог остановиться. Антон запнулся и чуть не упал на пол. — И что? Может ещё в гримёрке потрахаетесь? Ты же это любишь.       Да, он сказал это тогда. Вот так мерзко. Они же даже стояли в той гримёрке, где за день до этого целовались исступленно у огромного зеркала, которое не скрывало их неправильности и невозможности — показывало наоборот, выставляло напоказ. Антон поморщился тогда, как будто Арсений его не толкнул, а ударил кулаком — круто, с оттягом, проехавшись по носу. Может быть, это так ощущалось.       По крайней мере Арсения словно что-то пронзило. Острое, большое. Это причиняло боль, когда Антон на него кричал. Когда не смотрел вожделеюще, а словами своими загонял очередной гвоздь в крышку гроба. Персонального, для Арсения, где он будет, до того, как закончится воздух, прокручивать в голове моменты, как Антон его этими губами целовал, а не посылал нахуй.       И это сравнится, наверное, только с болью позднего осознания, что вы проебали то, что даже не до конца построили. Возводили, кирпичик за кирпичиком, бережно промазывали швы, чтобы не сквозило, и вдруг с оглушительным грохотом снесли всё экскаватором. Нет уверенности, как не было её никогда, и Арсений не знает, будет ли что-то дальше. Он ещё не научился с этим справляться.       И они друг друга, кажется, уже не научат.       Легко сказануть что-то на эмоциях так глупо — сложно потом это разгребать. Прокручивать в голове бесконечно. И время тянется, как пластилин, тошнотворно медленно, а Арсению видится, будто этот их эмоциональный всплеск был, как минимум, в другой жизни. Но нет — реальность хуже, и Арсений прямо сейчас расхлёбывает всё то, что наговорил не давеча, как пару часов назад, и это ещё более отвратительно. Невозможно ничего сделать. И исправить ему сейчас не позволят.       Тот самый купол над Антоном разрастается, и Ира такая…мерзко счастливая рядом, как будто не догадывается, что она — приложение к человеку, а не с человеком. Песни поёт, которые набатом звучат у Арсения в черепной коробке, и тоже улыбается.       Арсений напоминает себе, что он взрослый. Самостоятельный, решающий проблемы здесь и сейчас без чьей-либо помощи. Что за плечами опыта — тьма. Тернистый путь к свету преодолён собственными усилиями. Только эта тьма — сука. Она не расскажет, как строить отношения с человеком. Лукавство — с мужчиной. Она вообще ничего не расскажет об Антоне, об их дрянных а если, о попытках что-то построить и не проебать.       Да и что вообще такое это «что-то»? Что они так яростно пытались возвести? За что боролись? Почему, блять, в итоге не получилось?       Не они ли играли в пару всё это время так бездарно неискренне — тыкались, тыкались, позволяли себе идти на поводу у своих сиюминутных желаний? Арсений хотел бы сектор приз на барабане — отмотать время вспять. Чтобы не столкнуться зубами тогда, в отельном номере на гастролях, не отпрянуть с ужасом, а потом опять подлететь друг к другу практически остервенело. Как крышу сорвало.       Изначально это всё было обречено на провал, и Арсений много об этом думал. О чувствах этих, о будущем, о том, куда это их может привести. А это всё росло и росло, что вскоре переживания вытеснились мыслями об Антоне целиком. Только о нём. Об Антоне, который сидит на двух стульях крепче, чем Арсений на внутренней ненависти к себе.       Ему стыдно — перед ничего не подозревающими родителями, перед друзьями, знакомыми. Перед работницами отеля, перед случайными свидетелями. Стыдно — до боли, до рези в глазах, и Арсений иногда крепко давит пальцами на виски в попытках остановить приступы внезапной всепоглощающей вины.       Он — не тот, за кого себя выдаёт. Он не знает, как правильно. Он — не эталон, не идол, не кумир. Он запутавшийся человек, который в чувствах своих разобраться не может; а принять их — тем более. О каком принятии речь идёт, когда даже говорить о таком — стыдно? Когда разрывает на части до и после, когда перед каждой встречей руки холодеют и дрожат, когда оглядываешься ежесекундно, лишь бы никто в четырёх стенах не увидел.       Когда во время ссоры пол под ногами рассыпается.       Арсению кажется, что это именно так — у него колени ватные, и чуть штормит, как будто выпил он не этот несчастный пластиковый стаканчик виски-колы, а целую бутылку неразведённого. В глазах двоится — и теперь счастливого Антона в два раза больше.       Нет понимания, что это маска. Арсений, сквозь толщу самоистязания, не хочет этого видеть — видеть, что Антону больно. Теперь нет. Сейчас это уже кажется второстепенной проблемой, потому что тут бы справиться со своей.       А справиться не получается — ни дыханием правильным, ни сосредоточением на чём-то другом. Мысли уходят так глубоко, что теряются в недрах, и батискаф с ними расплющивает в тисках внутренней борьбы. Там и все нельзя, и все а может быть, детское наивное стремление быть космонавтом, осознание, что в раздевалке на физру ты заглядываешься на своих одноклассников.       И всё это нихуя не просто, и ответы на вопросы не валяются на каждом крутом жизненном повороте — Арсений рискует каждый раз угодить в кювет от необдуманности действий и импульсивности поступков.       И вот сейчас он здесь, не справляется с управлением. На обочине лежит и истекает кровью, харкается ею, плюётся. Она пузырится на губах, огибает подбородок, чтобы затечь в ключичную впадину, и так отвратительно надоедает своей неторопливостью — размазать каплю невозможно. Переломаны пальцы.       Антон же — единственный человек на этом ебучем повороте, который может помочь, — проезжает мимо. Тормозит, смотрит и втапливает газ в пол, чтобы потом ещё долго перед сном вспоминать ужасающую картину окровавленного тела.       Арсений чувствует себя таким — переломанным, и звонкий голос Антона расширяет сосуды. Кровь течёт всё быстрее.       Это невозможно уже выносить.       — Что ты сейчас сказал? — переспросил Антон тогда ошарашенно, потирая пальцами место, куда Арсовы руки резко легли, чтобы оттолкнуть. — Ты, блять, всерьёз?       — А что? Заманчивое предложение? — язвительно отреагировал тогда Арсений. — Социально одобряемое же зато, красота! Никому не придётся объяснять, че ты тут с мужиком трёшься.       Глаза Антона тогда загорелись, а губы искривила такая ужасная, кривая ухмылка, которая совсем ему не идёт. Но вряд ли всё происходящее вообще уже можно было остановить.       Они гнали на камазе по обледеневшей дороге. Тормозной путь — вечность. Возможность заносов. И их занесло.       И теперь Антон сидит напротив, обнимает свою девушку и уже второй раз за минуту шепчет ей что-то на ухо. У Арсения по спине течёт склизкий, отвратительно липкий пот. А каждое моргание несёт за собой дрянные флешбеки — они проносятся в голове, отравляют мозг. И их выжечь бы огнём все до единого, не цепляться, не бежать за ними сотню километров в попытках догнать и вернуть, — их бы по-живому сразу и навсегда порезать, порубить, оставить гнить там, где придётся, и больше не сожалеть.       Но Арсений, увы, — одно большое сожаление. Растёт, как защитный барьер Антона, и вот уже макушка скоро потонет в этой клоаке, которая отравляет каждый день всё больше. О сохранности своей жизни задумываться не приходится — Арсений же уже захлебнулся.       И цепляется за подошедшего Серёжу чисто на рефлексах. Говорит ему тихо: «Давай уедем сейчас», а Серёжа соглашается. Смотрит подозрительно долго, но соглашается и не задаёт лишних вопросов — видит, зараза, всё видит, у Арсения на лице же написана вся безысходность, злость, грусть, все мысли буквально.       С ним прощаются быстро, заметив настроение. Кто-то пытается приободрить, пошутить. Кто-то говорит, что Арсений вот отоспится после съёмок, и всё будет пучком. Кто-то хочет узнать, что случилось. А Антон сидит там же, где и сидел, взгляд свой только единожды поднимает и тут же опускает обратно — в пол уставляется, и его нога отбивает нервную чечётку по звонкому покрытию. Этот звук отдаёт куда-то в виски, Арсений морщится и невольно продолжает смотреть.       Кажется, будто подними Антон глаза на него ещё раз, — Арсений бы остался. Наплевал на всё. На мысли свои, на страхи, на ссору эту нелепую, но такую беспощадно болезненную. Что послал бы куда подальше скручивающие в спазме сомнения, затолкал в глубины своей души все проклятые а что если и просто остался. Гордость свою поумерил, пыл, раздражение. Сделал бы шаг.       Но Антон взгляда больше не поднимает. И Арсений уходит, распрощавшись со всеми. Кроме него и его девушки.       Всё в огне будто — горит, крутит, болью пережимает гортань. Да, наверное так нужно. Избавиться от этого неправильного здесь и сейчас. Но пальцы помнят, пальцы покалывает воспоминаниями, и приходится сжимать-разжимать ладонь крепко, чтобы держать себя в себе.       Кажется, что всё вокруг и правда расплывается — фонари, едущие навстречу машины, фасады магазинов. Они все сливаются в одно огромное пятно, и в голове каша, — из образов, клякс и фоновой Серёжиной музыки из магнитолы. Всё раздражает до тяжести в груди, и Арсений смотрит в окно.       На улице темнота, в отражении стекла Арсений видит своё лицо — перекошенное, осунувшееся всего за пару часов. Интересно, что видят люди, смотря на него? Догадываются ли? Может думают, что у него умер кто?       Только если адекватность — сам себе отвечает Арсений и маниакально усмехается в своё отражение. Как же он смертельно от этого устал.       Вечно что-то скрывать, врать, не договаривать. Другим — близким и совсем нет, — посторонним, самому, блять, себе. Он каждый раз смотрит в зеркало и видит что-то. Подобие. Несовершенство. Того, кто на определённом отрезке пути повернул не туда и как бы не хотел вернуться обратно, нихуя не получается. Потому что там невидимая стена. Преграда. Непроходимые заросли жизни, которые обросли опытом и старыми, зажившими травмами.       Там Антон. Стоит, улыбается ему. Его невозможно покинуть, невозможно пройти мимо него, невозможно забыть. Его дыхание на щеке, руки на теле, вес его тела на своём собственном. И это так поражает — то, настолько Антон там. Настолько глубоко проник, обосновался, построил себе жилище в чертогах Арсового разума, несмотря на все но.       Несмотря на страх быть раскрытыми, несмотря на популярность, несмотря на то, что они грёбаные коллеги по цеху. Это ведь слабость — вот так идти на поводу у своих желаний. Не думать о последствиях. Эгоистично думать, что это всё сойдёт вам с рук.       Арсений задумывается, как теперь смотреть Антону в глаза. Делать вид, будто ничего не произошло? Будто они всё ещё хорошие друзья, не обременённые страшной тайной на двоих? Будто не срывали друг у друга стоны с губ, не сцеловывали тяжёлое дыхание, не вели пальцами по всему телу почти нежно? Будто не были близки к тому, чтобы открыть друг другу и всё остальное, помимо тела и необъяснимой, всеобъемлющей страсти, — голову, мысли, чувства. Самих себя полностью.       Как теперь стоять с ним на одной сцене, шутить, касаться? Строить параллельные миры, где их герои — долго и счастливо. Где всё просто, где не нужно ничего решать, потому что одно слово суфлёра всё поменяет самостоятельно. Где ты — не хозяин своей выдуманной жизни, а всего лишь оболочка. Где просто, и внутренности не перемалывает в труху от запретности чувств.       Арсений хотел бы так наяву. Хотел бы быть с Антоном и не бояться. Брать его за руку, целовать его в макушку, закидывать на него ноги в офисе. Не думать о невозможности, о мире за плотно закрытыми шторами, о людях, которые не поймут. Не думать, что они оба сломанные какие-то, дурные, извращённые. Что их чувства вне правильности и закона.       Но всё, что у него есть, — это злость и сожаление. Это осознание, что, возможно, эта боль оберегает их от чего-то. От ошибки, которую они никогда не смогут исправить.       И в голове нет другого — здесь только кисель. Какофония звуков. Неразрешимая дилемма, которая ломает, подминает под себя и оставляет рваные, кровоточащие раны.       Арсений весь — в этом. На грани. И пальцы только выдают состояние всего организма — смех, не может же быть так больно на самом деле. Не может быть тяжело дышать и выдавливать из себя односложные ответы, — Арсений боится, что, если скажет больше двух слов за раз, то из него польётся вся подноготная. Вся грязь, все подробности их с Антоном тайны.       Серёга друг же — оплот Арсовой адекватности и здравого смысла. Но перед ним стыдно тоже. Страшно. И язык немеет в попытке начать что-то говорить, а глаза стеклянными становятся, стоит Серёже лишь заикнуться: «Арс, а что вообще происходит?». Ничего, Серёг, ничего. Только в своих эфирах тебе придётся забанить и меня — за прямое упоминание Шаста. За чувства к нему, за то что прыгал к нему в постель у тебя за спиной. За то, что не оправдал ожиданий.       Но от него, кажется, ответа и не ждут вовсе — удовлетворяются молчаливым испуганным взглядом. Сглаживают углы. И Арсений в который раз удивляется, за какие заслуги у него вообще в жизни появился такой человек, который ловит дзен от любой Арсовой выходки. Наверное, Арсений меньше всего этого заслуживает.       И они не говорят ещё долгое время после — молчание липкое, тянущееся, как жвачка пальцами изо рта, и давящее. Наверняка не только Арсений это чувствует. Как воздух вокруг трещит от его напряжения и скоро перегреется настолько, что будет трудно дышать. Они переодеваются молча, молча заказывают еду — Серёга просто передаёт телефон с открытым каталогом в руки, — молча залипают в свои телефоны, сидя на одном диване. И Арсений благодарен в который раз за этот вечер — за понимание, за принятие, за невидимую, но всё же опору. За то, что Серёжа друг, а не иначе.       Потому что иногда нужно с кем-то просто помолчать — не изливать душу, не вытягивать из себя горькие подробности, не подбирать слова. Не пытаться что-то из себя строить, ведь тебя принимают и таким. Молчаливым, огорчённым, даже злым. Занимающим почти весь диван в твоей квартире и ещё смеющим выёбываться на его колючую поверхность.       Молчание иногда больше слов говорит — и Арсений давно это понял.       В молчании ты не сможешь сказать что-то, о чём пожалеешь. Не съязвишь, не накричишь, не разведёшь яростно руками, жестикулируя, чтобы выместить всю свою злобу. В молчании ты — это просто ты, сломленный может, уставший, не желающий своими проблемами с миром делиться. Ты просто молчишь — и всё. Иногда это полезно, чтобы не потерять то, что тебе дорого.       Ведь удивительно, правда, как одно неосторожное слово может разрушить всё? Вот это вот хрупкое, только-только начавшееся, неустойчивое перед непогодой всё. Ты вроде цепляешься за остатки адекватности и логики, но тебя несёт — язык говорит, а мозг закипает в черепной коробке, не справившись с нагрузкой. И уже невозможно это остановить — это самое слово, как неправильно вытащенный кирпичик из дженги, рушит всё сразу. А ты можешь только поражённо смотреть и, возможно, коротко взвизгнуть на то, что всё идёт не так, как ты запланировал. Но это ничего уже не изменит, не соберёт обратно и уже тем более не восстановит башенку по велению мысли.       Только потом ты будешь думать — чёрт, нужно было вытаскивать другой кирпичик, вот тот, третий сверху посередине. И не сможешь ещё долго принять факт того, что сделанного не воротишь.       И поэтому Арсений чувствует потребность в этом молчании, потому что сегодня наговорился с лихвой. Сломал всё, что можно сломать, и не перехватил Антонову руку, когда та потянулась за кирпичом у самого основания. В молчании у него связан язык.       И дрожь в следующую секунду происходит из-за этого — Серёжа начинает говорить, а Арсений пугается этого слишком резкого перехода. Приходится замаскировать за кашлем неудачный вздох — Арсений натурально давится воздухом.       — Арс, у вас что-то с Антоном произошло? — спрашивает, вернувшись с кухни с банкой колы в руках. Арсений резко поднимает на него взгляд. — Вот только не смотри на меня так, умоляю.       — Как? — давит из себя Арсений, стараясь показаться как можно более непринуждённым. Получается вряд ли.       — Как щенок побитый, — Серёжа заваливается на диван и безэмоционально смотрит на Арсения. — У меня под разговор тебе ес че виски есть, — на выразительно приподнятую бровь Серёга только отмахивается, — да подарил кто-то, уже не помню, а она без дела стоит. И вообще, не отвлекайся от темы.       — Ничего такого. Нормально всё, просто немного не сошлись во мнениях.       И теперь очередь Серёжи выразительно поднимать бровь. Арсений фыркает слишком громко, чем, видимо, вызывает ещё больше вопросов, чем вызывал до. И он, сука, не хочет ни о чём говорить — понимание этого пульсирует в мозгу вместе с трясущимися поджилками. Начинает потряхивать.       Разговаривать не хочется, потому что всё тело поглощает совершенно другое, нерациональное — хочется защититься. Сказать, что Серёга не так всё понимает, что ничего он не знает, что ничего не видит и вообще пусть не лезет не в своё дело. Но язык застревает в глотке, и взгляд прикипает к своим пальцам — они раскрасневшиеся из-за постоянного трения друг об друга, и Арсений еле заставляет себя перестать теребить кожу, потому что это выглядит по меньшей мере странно и дёрганно.       — В каких это мнениях так можно не сойтись, что на вас двоих лица нет, а ты с вечеринки пулей раньше вылетаешь? — его интонация недоверчивая, и становится сразу понятно, что ничерта Серёга ему не верит. Ни единому слову про ничего.       — Серёг, у нас всё…       — Ротик ам, Арс, — перебивает он. — Я понял. Не хочешь говорить — не надо. Только не придумывай тупые отмазки на ходу.       — Я не…       — Только вот знаешь? — снова перебивает Серёжа. — Если это вдруг скажется на нашей работе, то я вам двоим очную ставку устрою, и уже не отвертитесь, — он заискивающе смотрит в глаза и тычет пальцем Арсу в грудь для пущей убедительности. А потом переключается резко после секундной паузы: — Эфир в инсте проведём щас?       Арсений только кивает, не в силах больше ничего сказать. Серёжина проницательность пугает до чёртиков. Это Арсений такой предсказуемый, или Серёжа слишком наблюдательный? Страх того, что он мог догадаться о чём-то ещё — сковывает грудь. Абсолютная прострация. Арсений смотрит на Серёжины пальцы, на то, как он чего-то там тыкает у себя в телефоне, и не может поверить, что речь действительно зашла про Антона. Что ему это не послышалось, что это не очередная выходка мозга, воспалённого несколькими часами ядовитых мыслей.       Какими же глупцами они были, что, опьянённые внезапно свалившимися чувствами, не подумали о самом главном — о том, что будет, если это вдруг вскроется. Хотя бы в кругу близких людей, не говоря уже обо всех остальных. Наверняка это было бы даже больнее, чем всё то, что между ними сейчас происходит. Наверняка это бы разрушило их, а не только их странные взаимоотношения. Что же, пусть так. Теперь думать об этом и не приходится.       Приходится вести себя как можно непринуждённей — людей в эфире многовато, несмотря на ночь за окном. И к задаче не проебаться хотя бы перед Серёгой добавляется ещё и — не дать людям подумать о чём-то своём и как всегда додумать самостоятельно. Арсений поддерживает диалог как может, подстраивается под агрессивное местами поведение Серёжи — отвечает на вопросы (господи, как сделать голос менее бесцветным), пытается быть в теме.       И всё по плану идёт насколько возможно — даже если никакого плана изначально и нет. Получается делать как будто непринуждённый вид, получается встать и сходить за колой на кухню, чтобы занять и руки, и рот. Получается отмахнуться на Серёжино: «Ты че молчишь? Обиделся на меня, что ли?». И всё это так, сука, абсурдно, и Арсений мозгом своим понимает, что он выглядит как ходячее клише подростковых ромкомов, и ему самому от себя тошно. Особенно от своего изображения на телефоне.       Он разводит какие сопли на ровном месте и никак не может собрать лицо. Злость на себя шумит в ушах, а ещё злость — на зрителей этой тупой трансляции, которые нихуя, блять не знают, но считают своим долгом спросить, чего это Арсений такой грустный.       Хуй сосал невкусный.       А этот невкусный хуй ещё и посмел с девушкой своей обжиматься у Арсения перед лицом. Да, боже, как бы он хотел её ненавидеть.       Лютой жгучей ненавистью, которая поджигает лёгкие и не даёт дышать. Которая помогла бы ему выбраться из этого моря боли и разочарования и не дала бы утонуть. Был бы хоть какой-то стимул. Но пока получается ненавидеть только жалкого себя и свои опрометчивые поступки.       Поэтому унылый вечер с армяном получается в крайней степени унылым и оправдывает своё название на все сто. Арсению кажется, что он кубарем летит с огромной горы, собирает на свою одежду снег и превращается в один большой снежный ком. Это давит на всё тело, и Арсений в этом плену из снега не может дышать.       А потом на пути вырастает камень — и Арсений с грохотом и разлетающимся во все стороны снегом об этот камень разбивается. Журавлёв выходит с ними в совместный эфир.       Совместка с ним кажется единственным спасением от этой удушливой грусти в кадре. Он появляется на экране, раздаёт веселья с первых секунд, но Арсений, в целом, не особо и вслушивается. Они больше с Серёгой разговаривают, и Арсения всё устраивает вполне.       Он почти не встревает до того момента, как Журавль не начинает рассыпаться в комплиментах, говорить что-то по то, что они с Серёжей — его любимые импровизаторы, что он их так уважает, любит и ценит.       Шальная мысль возникает сама собой. Не может не возникнуть. И язык, развязанный бессмысленной болтовнёй, произносит сам.       — Потому что Антоха спит? — вылетает изо рта прежде, чем Арсений успевает подумать. Предательская улыбка начинает играть на губах, когда он произносит это имя. Оно теплом греет, несмотря на все бушующие чувства внутри. На секунду даже кажется, что отпускает. Но.       — Антоха… Антоха ночует сегодня в другом отеле, — говорит Журавль пьяно.       У Арсения застилает глаза — снова. Арсений моментально жалеет, что открыл рот.       Расфокусировка происходит мгновенно, почти сразу и в этот раз болезненней. Кажется, Арсений чувствует резь в уголках глаз, а натягивать улыбку больше не получается — мысли начинают бурлить внутри, сверлить мозг и вытекать наружу в виде тремора пальцев и такого отвратительно горького смешка. Не слышно. Ничего не слышно. Серёжа говорит что-то ещё.       Это имеет значение? Это относится к нему? Серёжа — друг, он понимает, он даже не комментирует, когда Арсения ноги сами поднимают с дивана.       Невозможно это выносить? Тогда что можно? Это разрывает — и Арсений чувствует треск. И он не знает — это так бьются его устои или сердце. Возможно ли вообще чувствовать это?       На языке горчит — ненависть, отвращение, презрение. Грусть. Внутренности как будто перемалывают в мясорубке и выбрасывают собакам на съедение — кажется, с радостью каждый раз прыгая к Антону в постель, Арсений отдавал себя на откуп. Обстоятельствам, внутренней цензуре. Антону. Карт-бланш делать всё, что угодно.       А смысл в том, что его нет. Смысла. Это жжёт изнутри и ломает рёбра в моменте — руки сами тянутся к купленной про запас пачке сигарет, мнут упаковку, сминают чувства. И тупо искать в них спасения, но на языке горчит теперь уже не от боли — дым расплывается, наполняет лёгкие, отвечает покалыванием на тяжки.       В кончиках пальцев, в ногах — искрится тепло. Оно отвлекает, обволакивает, заземляет. Арсений уже не здесь, не в Серёжиной квартире, он там, где сигареты не губят, а успокаивают. В параллельном мире, в котором ему сейчас не нужно строить из себя нормального и пытаться с эмоциями своими дрянными совладать. Дым вместе с терпким запахом приносит ощущение контроля над ситуацией. Горечь растворяется.       В этой вселенной же не нужно думать о руках, которые недавно ласкали тебя, а теперь уже — другую. Где губы целовали твой рот — а теперь чужой, разукрашенный. Где глаза смотрели на тебя с восхищением, и не нужно было никому ничего доказывать, и никому мстить. Где не нужно было скрывать правду и напропалую врать всем подряд — и себе. И друг другу.       У Арсения в горле застревает беспомощность, и картинки, предательские картинки возбуждённого Шаста на закрытых веках, теперь не выжжешь никакими сигаретами — даже беломором. Приходится проморгаться резко, с оттяжкой и поднять взгляд на потолок. Он гладкий, белый и без единого пятнышка или несовершенства, но он в глазах тоже расплывается, двоится секундно и исчезает, когда Арсений прикрывает веки.       Когда людям больно, они всегда смотрят наверх? Что же, хоть в этом есть смысл.       Потому что в том, чтобы докурить сигарету, сбросить её в пепельницу, затушив, и прыгнуть обратно на диван, давя из себя весёлую улыбку, — смысла никакого. Арсений пританцовывает под поющего на экране Журавлёва, — и это фальшь. Улыбается — и это не больше, чем попытка казаться нормальным. Шутит — и снова мимо.       Потому что где-то там, в чате с Антоном, повисает обиженное, нелепое сообщение, из-за которого Арсений уже завтра захочет провалиться сквозь землю навсегда, но не пойдёт на попятную чисто из принципа. Арсений пишет:       «Я надеюсь, что в отеле кровать мягкая, ничего в жопу не впивается )) Ирке привет. Она хоть кончила?».       И экран горит вместе с болью. Только экран затухает, выключенный нажатием кнопки, а эта сука остаётся.       И сверлит сердце.