White Gold

      Боли совсем нет, он её не чувствует. Не чувствует с того самого дня, как потерял их.       Под обломками рушащегося мира, в свете восходящего солнца, в криках мучения и в сотнях голосов.

Тело

Голодом болит

Время

Городом гудит

      Его оттаскивают, он рычит словно зверь, выворачивает руки и пытается ударить окружающих.       Его быстро вырубают ударом в затылок.       Следующие дни он проводит один. Один, запертый в комнате пропахнущей плесенью. Он всё ещё способен слышать крики, доносившиеся из-за крошечного окна.

Время

Городом гудит

      Однажды он слышит выстрел. Ещё один. Сердце останавливается. Они? Не они?       Он безудержно бьёт в дверь, отделяющую его от остального мира. Он зарывается лицом в руки и истошно орёт. Его одежда уже не такая чистая, волосы не такие белоснежные, как были раньше, разум уже не так светл и невинен.

Ты, знаешь, верится так с трудом

Все быстро кончится новым швом

      Ему снятся они. Не они, его единое целое, не они, кому он отдал свои сердце и душу, а существо, Бог.

День настолько ясный

В золотом (Ла-ла)

      Он ходит вокруг, укутываясь телом в ткань их одежды, руками дотрагиваясь до рогов. Чужие пары рук цвета мела проходятся по его лицу, спине, дотрагиваются до лица и притягивают ближе к себе, стукаясь лбом о лоб. Одной рукой они придерживают его голову, а двумя другими расплетают его волосы, от чего белоснежные пряди рассыпаются по плечам и спине морем звёзд.       Руки хватают его одежду и стягивают вниз, вверх, бросают за него. Он ощущает дыхание на своём лице, открывает глаза и отшатывается, ведь они смотрят прямо на него, в него, ухмыляясь и хватая его за голову обратно, впечатывая губами в губы.

Волос

Золотую плеть

      Он лишь пялится на волосы цвета золота, золотые украшения, опоясывающие их, и ощущает то, как руки с золотыми ногтями обхватывают его тело, обнимая и прижимая.       Он оборачивает руки вокруг их шеи, соприкасаясь с молочной тканью, рассыпающейся по его рукам.

Время

Разменять на медь

      Его целуют, целуют, целуют, улыбаются ему в губы, гладят по спине и по волосам, иногда слегка оттягивая их.       В него проникают нежно, продолжая так же сладко целовать, только уже в его челюсть, скулы, шею. Он и сам зарывается руками в чужие волосы у корней, накручивает золото на пальцы, отпускает их и повторяет сие действие много и много раз.

Ты знаешь, кажется, в нас огонь

Я вижу под кулаком — ладонь

      Он чувствует только пульсацию и осторожные движения, руки руки руки по всему телу, он видит только живое золото и белый цвет, ветви и бескрайнее поле ржи.

День предельно ясный

В золотом (Ла-ла-ла)

      Но он ничего не слышит, до тех пор пока не просыпается.       Тогда он снова различает это. Бесконечные крики и громкие голоса, доносящиеся с облитых кровью площадей.

Ла-ла-ла, ла

      Он не чувствует животного голода, боли, расползающейся по его телу бесконечное количество времени.

Ла-ла-ла, ла

      Он встаёт с пола, со своего нагретого у стены места, берёт сделанный своими же руками клинок и срывает бинты. Его кожа чиста. Исчезли вьющиеся порезы с его рук под тонким слоем одежды. Краем глаза он замечает золотой орнамент на рукоятке своего клинка, изображающий рожь.

Ла-ла-ла, ла

      Он лишь слегка улыбается и вонзает оружие в кожу бесчисленное количество раз.       Без боли.

Ла-ла-ла

      До этого он мечтал умереть в мучениях, залитый собственной кровью, захлебывающийся ею же. Оттягивая этот момент он принял, что боялся, боялся умереть один, не в окружении их улыбающихся ему лиц, а на полу ледяной темницы. Но он помнил выстрелы, прозвучавшие через пару дней после его появления в этой чëртовой комнате. Понимал, что он не сможет умереть так, как желало его сердце, умереть с ними.

Ла-ла-ла, ла

      Ведь они уже мертвы.       Не может же быть по-другому.       Предатели и изгои. Преступники. Таких не жалеют в нынешнем мире, не гладят по головке и не уважают.

Честных больше нет

Встали за стеной

      Он это полностью понимал и осознавал, уже давно приняв настоящее в глубине своей души.       Он уже не мог умереть, без чувства боли, без ощущения текущей из порезов крови, без самой крови. Он протыкал и протыкал кожу из раза в раз, и смотрел, как она затягивается за секунды.

Чистых больше нет

Смыло с головой

      После этого он лишь спал, спал убаюканный звоном золотых украшений и укрытый молочной тканью, мягко обëрнутой вокруг его тела. Он спал и слышал смех, нежные фразы в оба его уха, чувствовал ласковые объятия и чужие, белые и чёрные волосы. Он чувствовал мех и чешую, чужие ладони в его руках и вес своего оружия.       Проснувшись же он чувствовал лишь тепло солнца на лице, никакого золота и никаких тихих голосов на подкорке его сознания.       Его окружали лишь разрушенные стены здания и обломки всего мира. Ни единого человека.       Лишь он и руины.       Погребëнный под своими же стенами город. Вывернутый наружу своей жестокостью. Ведь сколько подстроенных казней и заговоров произошло прямо тут, на этом месте. Сколько людей здесь погибло по нелепой случайности. Людей, которые могли быть живы прямо сейчас. Людей, которых сейчас здесь нет.

Ла-ла-ла, ла

      Ни единого.       Лишь пустота и разруха.       И бегающая по венам сила, разогревающая мышцы как после часового спарринга.       В этот самый момент он хотел увидеть только их. Погребённых под облитой кровью землёй, погребённых с отвращением лишь для того, чтобы те не валялись в переулках со сквозными отверстиями в головах.       Кладбище не затронуло. И даже в нём звуков больше, чем в сердцевине огромного безлюдного города.       Тихие птицы и всплески воды, шелест листвы и лёгкая поступь по каменной дорожке. Больше ничего.       Проходя меж разрушенных временем надгробных табличек он вчитывался в каждую из них, так боясь увидеть- "Здесь погребён Цзин Юань, нагло ослушавшийся приказов и…" "Здесь погребëн Дань Фен, совершивший преступления против…" - но их не было. Ни на единой табличке.

Ла-ла-ла, ла

      "Могут ли они быть живы?..." первая его мысль спустя огромное количество времени, не наполненная ненавистью, лишь горькая надежда и привкус лжи.       Но у всего есть оправдание.       Такой жестокий мир не позволит им когда-либо жить нормально, несмотря на их силу, желания и цели. Он найдёт их и задушит собственными руками, втопчет в землю и оставит гнить, так же как и оставил целый город пустым, неживым и уничтоженным.

Ау-у, ау-у, ау-у

      Он не может сказать, как много времени прошло, что именно произошло и где находится то бесчисленное количество людей, которых он видел на улицах каждый день, посещая небольшие уличные ресторанчики и ходя за материалами к кузнецу.       Он спал беспробудным сном, и только там чувствовал себя таким счастливым за последнее время.

Всё предельно ясно

      И даже сейчас. Он лишь улёгся на землю напротив безымянной таблички и подтянул колени к груди. Такие же белоснежные волосы рассыпались за ним, пачкаясь о землю. Надежда на бесконечный сон наполненный солнечными днями и вкусно пахнущей пищей под деревом на том самом поле было единственным, о чем он думал в тот момент.       Заросшего паучьими лилиями и обвитого смертельными лозами его нежно поднимают с земли. Его подхватывают под конечности и словно тянут по морю, нежно покачивая. В уши и губы ему шепчут осторожные тихие слова, словно боясь уронить и разбить.       Инсин открывает глаза.       В рассвете, смотря в белоснежное небо, ощущая влажность росы на теле после долгого сна, он наконец-то видит их. Не во сне, не в своих погаснувших воспоминаниях, а перед собой. Живых и дышащих. Без двух дырок во лбу, не в земле.       Первый звук из его слипшихся губ выходит нелепо. — Вы… — Мы.       Его перебивают, нежно расчёсывая руками его молочные волосы, нежно дотрагиваясь до его лица и один за другим расцеловывая все участки кожи.       В четыре руки его обнимают, меняют одежду и со всей любовью трогают. Трогают за чистую кожу рук, щëки, плечи, шею.       Инсин засыпает.       Сколько бы раз он не засыпал, он всегда просыпается       Проснётся ли он на этот раз, или так и застрянет во сне, зная, что он любим.       Ему без разницы.