и мэри, смеясь, стреляет

у мэри в глазах - бесстыжее, злое пламя. больная привычка: не плакать, а выть по-волчьи. он смотрит так прямо и, кажется, понимает, что кто-то из них не выживет этой ночью. (с)

Вакаса отвратительно пьян. Вакасе отвратительно весело, до скатывающегося в истерику смеха посреди мёртвой тишины улицы. Ветер срывает голову, треплет капюшоны, болезненно кусает за щеки и кидается пылью в глаза, пока Шиничиро жмурится, морщится с руганью сквозь зубы, и ловит Вакасу за плечи — смотрит в отсутсвующее понимание широких в своём веселье зрачков. Встряхивает за плечи. Трясёт от души, будто надеется этим вытрясти всю раззадорившуюся дурь, лезущую со всех ментальных трещин и надломов. — Завязывай, — звенит плохо сдерживаемым раздражением. Шиничиро не должен был менять свой тихий, привычный распорядок жизни на то, чтобы стоять здесь, посреди редко свистящей машинами трассы, в неудобной кожанке, воротником натирающей шею, и с накачивающим себя алкоголем Вакасой. Это не то событие, что с периодичной частотой случается каждую вторую пятницу месяца, чтобы удивляться ему, но всё-таки быть готовым. Это полный, становящийся кромешным пиздец, потому что Вакаса почти роняет бутылку, вцепляется в неё подрагивающими, замёрзшими пальцами сильнее и улыбается шире, ещё шире, так широко, словно хочет ослепить своими клыками зашедшее солнце. Им в спины жужжит чужой мотоцикл, и Шиничиро оборачивается, потому что Вакаса — пьяное тело на гибких ногах, — стоит посередине, ровно на раздражительно-белой пунктирной полосе. Кажется, что он прямо сейчас готов лечь на неё хребтом — отсекайте или голову, или ноги, можно оставить вывернутыми кишками на асфальте, мне не жалко стать перформансом. Случайный свидетель их ночного представления пролетает, едва задевая зеркалом локоть. Шлем проглатывает его благую ругань, но Шиничиро догадывается о всей её лестности. Он бы тоже ругался. Он ругается, снова встряхивая Вакасу за плечи. Делает длинный вдох, прикрывая глаза. Ночь должна успокаивать, давить на плечи темнотой, прижимая к охладившейся земле. Но эта ночь неимоверно раздражает. — Выпей со мной, — еле перебирая языком, Вакаса смеётся. Опирается рукой Шиничиро о плечо, подаётся близко-близко, хмельно дышит в щеку, задевает ту ледяным кончиком носа, почти опустевшую бутылку настойчиво утыкая в грудину. — Выпей. Хуже ребёнка, хуже подзаборной псины, такой Вакаса вызывает мерзотный ком в горле. Весь яд начинает скапливаться на языке, когда он, пошатываясь, отцепляет свои зябкие руки, вдруг запрокидывая голову, чтобы выкрикнуть бессвязный бред прямо в звёзды. Шиничиро ловит его за толстовку, не давая завалиться назад. Шиничиро думает, что так, наверное, выглядит свобода. И идиоты. Даже если её достижение в порицаемом обществе методом расслабления. Вакасе нельзя притрагиваться к водке, к виски, к рому. Ко всему, что притупляет его идиотскую оборону от мира. В такой простой уязвимости вскрывается всё самое худшее. — Поехали, — напрягая руки на узких плечах до проступающих вен, Шиничиро начинает низко порыкивать. Резко разворачивая Вакасу, он толкается его на заднее, отбирает блестящее остатками стекло до того, как захлопывает дверь. Со стороны он может показаться херовым похитителем, и если это поможет ему скорее оказаться в постели и уснуть, Шиничиро готов действительно им стать. — Ну-у-у. Что ты, а? Бессмысленный трёп разбивается о салон машины, но не пробивает Шиничиро, сжимающего пальцы на руле до белых костяшек. Вакаса за спиной громко сопит, елозит по кожанной обивке, почти падает, но кое-как усаживается, возникая пьяным прищуром в зеркале. Скрипнув зубами, Шиничиро газует так, что невменяемое тело валится обратно, до смешного жалко проклиная его бубнежом под нос. Всё это: дешёвый виски, захлёстывающее раздражение, пыль в носу и глотке, абсолютный звон в голове — создают располагающую к развивающемуся сумасшествию атмосферу, Шиничиро явственно ощущает это, когда ударяется о навязчивую мысль просто отпустить руль, позволив машине улететь в столб, мигающую заправку или неспешно ползущий перед ними грузовик. Шиничиро ударяется о реальность, когда проходит время. Зияющую пустоту по правую руку забивают поля, редкие, низкие домишки, что с каждым километром всё больше нарастают друг на друга, создавая витиеватую полосу чужой жизни, маленькие магазинчики с потускневшими вывесками, и люди, сонными лицами поворачивающиеся в их сторону. Он гонит не быстрее положенного, но быстрее того, с какой скоростью проезжают живописные места, если никуда не спешат. Вакаса на заднем шевелится с приближающимся рассветом. Неясно, уснул ли он, истратив весь свой пьяный словарный запас, или просто притворялся безвольным телом, но его рука вскидывается почти чётко, виднеется за изголовьем сидения и донимает шкрябаньем по обивке, пока Шиничиро не суёт ему в пальцы бутылку нагревшейся в машине минералки. Вакаса пьёт жадно, большими глотками, проливает мимо рта — струя воды ползёт по шее под воротник — и шумно выдыхает, довольно облизнувшись. Как огромный кот, вдруг разомлевший под утренним солнцем, пригревающим сквозь стекло. Шиничиро мог бы его погладить, если бы остатки раздражения всё ещё не плескались на дне его желудка. С самого начала у этого пути не было правильного маршрута, и он не стал таким даже после мило улыбающейся девушки на ресепшене, понимающе кивающей и бросающей взгляды на Вакасу, что тяжёлым грузом опирался Шиничиро о плечо, стараясь не свалиться на пол. Их номер маленькая, душная комнатушка три на три, где тумбочки с кроватями угнетённо жмутся к стенам, а в шторах есть дыры, похожие на выстрелы от пуль (Шиничиро хочет верить, что это моль). — Я в душ, — задушено выдыхает Вакаса, когда расправляется с кроссовками, в шнурках которых путал пальцы несколько минут. — Тебя подстраховать? — матрас под Шиничиро воет подстреленным волком и сразу даёт знать о пружине прямо под копчиком — этот день не мог стать лучше, и он уверенно держит свою планку. — Я знаю, что ты справишься, но ты сейчас начнёшь лобызаться с ковриком в прихожей. — Я? — Вакаса поднимает голову и оскорблённо вскидывает бровь, морщит лицо, шкребёт пальцами по колену, словно сдерживается от того, чтобы привычно вдарить в морду — понимает, что не в том состоянии, чтобы буянить. К счастью. — Я справлюсь. Сам. Поднимаясь, он задевает плечом хлипкую вешалку, та покачивается и почти падает, вызывая у Шиничиро длинный, тяжёлый, до противного звучный выдох. Такой, чтобы Вакасе стало совестливо, что он не принимает так по-дружески предоставленную ему помощь. — Не вздыхай так. Задохнёшься и помрёшь, — даже дрянной алкоголь в организме не останавливает Вакасу от второсортных подъёбок. Пошатнувшись, он приосанивается, приподнимает подбородок и шагает, как хуёвая модель на показе Парижской недели Высокой моды. Вот-вот споткнётся о свои ноги и расшибёт нос в кровавую кашу о грязный пол. А Шиничиро потом, такой хозяюшке, убирай и выхаживай, словно ему это нужно. — И глаза не закатывай. Дверь в ванную закрывается в тишине. Частый момент — победа гордости над рационализмом. Шиничиро не может осуждать Вакасу за это, у самого дурость так часто берёт бразды правления, что впору повесить на лоб ёмкое: извините, я конченный. Не беспокойте меня, пожалуйста. Иначе я буду рыдать так уродливо, что вы пожалеете, что решили со мной связаться. С таким предупреждением по жизни было бы проще, даже если очень одиноко. Шиничиро не привыкать к этой подсевшей в поезд жизни разъедающей пустоте. Тихий смех искрит истеричными нотками, Шиничиро качает головой и грузно опускает её на свои же ладони, неудобно и больно впиваясь острыми локтями в колени. Господи. Однажды выходки Вакасы сведут его в могилу. Вспоминая о нём, Шиничиро смотрит на скромные пожитки в виде двух рюкзаков и потрёпанной дорожной сумки, так и оставшихся стоять в прихожей. В лучшие годы, когда он с семьей мог позволить себе отпуск дальше близлежащей речки, такое количество вещей приходилось по одну душу, а тут сразу две — и обе пропащие. Так себе тенденция, если задуматься. С подъёмом с кровати подскакивает усталость, прилипает со спины, окутывает полностью, облизнув мигренью затылок, и мерзко шкребётся шумом в ушах. Шиничиро ведёт плечом, отмахивается, словно хроническую заёбанность можно прогнать, и ворчит сквозь зубы на всё и ни на что сразу, на ходу снимая кожанку, чтобы бросить её мёртвым грузом у рюкзаков. Хочется спать. И поесть. Сначала поесть, а потом развалиться на кровати в отключке до позднего вечера. Проснуться с раскалывающейся головой от июльского зноя и пожалеть, что когда-то родился. Мда. Никаких перспектив. — Я войду? — со стуком в дверь спрашивает, прислушиваясь к льющейся воде. — Ты не взял сменную одежду. Вода шумит, на секунду становится тише вместе со скрипом вентиля, позволяет услышать рваный выдох Вакасы. Шиничиро держит пальцы на ручке и старается не закрывать глаза дольше положенного. — Оставь под дверью. — Ты не нагнёшься. Я зайду? — снова повторяет он, но так и не дёргает ручку, всем телом опирается о стену, то ли держа бедный гипсокартон, то ли умоляя его подержать себя. — Только не смотри, — совсем убито шелестит Вакаса, и Шиничиро вплывает в прогревшуюся от горячей воды ванную. Он действительно не смотрит, только случайно мажет взглядом по согнутой до торчащих позвонков спине, и сразу же отворачивает голову в побитую плитку пола. — Тут даже есть стиралка, прикинь? Можно будет не таскать с собой грязные шмотки. — О… Это удобно. Шиничиро теряется. Затихает в голосе, хмурится, всё никак не привыкший к тому, как быстро Вакаса уходит от темы собственных разломов, умело и красиво делая вид, что всё так, как и должно было быть. Всё в порядке. Каждый раз эти фразы звучат его голосом в голове, словно уверяют, зацикливаются в монотонную дорожку, читаясь, как мантра. Всё в порядке, всё в порядке, в порядке, в порядке, порядок, помоги мне. Шиничиро вздрагивает от побежавших по копчику мурашек и сжимает в пальцах чужую футболку. Вода всё так же шумит. Ударяется каплями о покрытие ванны и бледные плечи, стоящие своей угловатостью вместе с заевшей пластинкой голоса. Шиничиро жмурится, закусывает щеку изнутри, открывает глаза с пляшущими мушками, нихрена больше не видит побитую плитку пола, снова жмурится и сильнее комкает футболку. Его не учили, как вести себя, когда ты оказываешься так близко в чужом личном пространстве. Когда тебе доверяют что-то по-особенному сломленное, даже если не полностью — этого уже слишком много, чтобы оказаться вросшим столбом, сломанным радио, перекорёженным эмоциональным инвалидом. Помоги мне. — Можешь посидеть на полу, если тебе прям очень скучно в комнате, — Вакаса разбивает этот мыльный пузырь, и шум воды становится громче, чётче, вытесняет собой бесконечную звуковую дорожку. — Тебе не кажется, что коврик в ванной — это бессмысленно? — Это в любом случае лучше, чем ничего, — оставляя одежду на крышке стиралки, он кряхтит, опускаясь задницей на упомянутый коврик, извините, жизнерадостные дельфины, сегодня у вас совсем не жизнерадостный вид. Иногда так случается. Перетерпите. Чугунные край упирается под лопатками, словно хочет перерезать пополам. Спина потом не скажет ему спасибо, но всё, что будет потом, это проблемы будущего Шиничиро. А сейчас… сейчас он просто прикрывает глаза, делает новый длинный выдох и старается не думать — лишнего. Брызги воды, отскакивая от чужого тела, прыгают на волосы, шею, падают мелкими каплями за ворот, заставляя вздрогнуть, но вместе с тем охлаждая от прошедшего сбоя системы. Секундный перегруз ударяет по и без того уставшим мозгам, добавляет к сонливости десятку поинтов, вытягива из бренного тела остатки любых сил. Шиничиро не хочет этому сопротивляться. Шиничиро вслушивается в неспешное копошение Вакасы за спиной, готовый отрубиться прямо здесь, на слишком жизнерадостных дельфинах. Он не сразу понимает, что этот тихий, размеренный и убаюкивающий шелест — слова, несущие в себе смысл. — Ну, Мэри, коль хочешь правду, так будет правда, — напрягаясь, Шиничиро почти оборачивается, тормозит на девяносто градусов и стремительно уводит глаза в вязь трещин на полу, — таких опасаются, девочка, как огня. В тебе столько тьмы, огня, боли, яда, я буду любить — ты выжжешь всего меня. Голос Вакасы перетекает в убивающую хрипотцу, Шиничиро знает, что он запрокидывает голову к подвешенной лейке душа, лицом подставляясь под шпарящую воду. — Ты хочешь, конечно, боже, всего и сразу: и резать, и бить, и холить, и целовать, — на мгновение проседая, его голос становится ближе, становится шёпотом, вдруг касающимся самого уха, и Шиничиро чувствует, как намокает его футболка на спине от того, что Вакаса прижимается к нему грудиной, подбородок укладывая на плечо, выговаривая слишком внятно для того пьяного состояние, в котором он оказался, — когда я с тобой, я, Мэри, теряю разум, я забываю отца, и христа, и мать. Гулко сглатывая, Шиничиро вдруг поддаётся импульсивному порыву: заводит руку назад, пальцами зарываясь в чужие влажные, спутанные волосы. Вакаса замолкает, но вместо того, чтобы отстраниться, прижимается ещё ближе, подставляясь загривком под рваные, нескоординированные касания. Кажется, что посиди так ещё немного, и он заурчит, растечётся расслабленной кляксой у Шиничиро по плечу, кисельно растянув момент близости. Но Вакаса выпутывается из под руки, выпрямляется и поворачивает кран до зазвеневшей тишины. — Неплохо было бы поспать.