Pas de deux

— Опять? Сансет знает, как это бывает. Сначала происходит что-то из ряда вон: Эпплджек надела сапоги, от которых веет не коттеджкором, а конским навозом (этот аромат не найдёшь в каталогах, которые регулярно бросают в украшенный стразами почтовый ящик). Или, может, в лавке, куда Рэр заходит каждый день, точно на работу, не оказалось ткани, которая срочно понадобилась для шедевра, увиденного во сне, в ряби воды или точёном изгибе лепестков кувшинки. Словом, что-то вышло из-под контроля, отбилось от рук, встопорщилось, словно упрямая ниточка на шве уже почти готового платья. Потом — морщинка меж бровей. Едва заметная, но это — первое облачко надвигающейся бури. Когда Рэрити, которая всегда словно солнечный весенний денёк, как и подобает истинной леди, начинает хмуриться, это может значить только одно: скоро всё, совсем всё пойдёт наперекосяк. Она разнервничается, распереживается; будет метаться по мастерской, с негодованием отбрасывая в сторону наряды, в которые вложила столько труда. Если кто-то попадётся в этот момент под горячую руку, ссоры не избежать. Рэрити порой бывает с ними невыносимо сложно. Ей необходимо всё держать под контролем и иметь запасной план на любой случай. Сансет понимает её в этом, поэтому не винит. Будто она вообще на это способна — если уж, стоя напротив злодеев, причинивших ей настоящую боль, протягивает им руку, то тут и подавно. Это просто дружеская услуга, не больше, но надо сделать так, чтобы никто о ней не узнал: Рэрити ох как не нравится принимать помощь. Она предпочитает восхищение, поклонение, пристальное внимание — и всё это на расстоянии той самой вытянутой руки. Прикосновения друзей отвращения не вызывают (чаще — недоумение), до них можно ещё снисходить с щадящей улыбкой, но просить о них? Как такое возможно? Сансет всё сделает сама, как привыкла: бросая реплику, она уже проверяет, плотно ли закрыта дверь, из которой только что ураганом выскочила Пинки. После остаётся только сделать несколько шагов и как бы невзначай сесть рядом, на кушетку, покрытую фиолетовым бархатом (ткань для обивки Рэрити, конечно, выбирала сама). — Я делаю всё, что в моих силах, — жалуется она, не поднимая лица, не вынимая его из подушек, меж которых оно чуть раньше было аккуратно уложено, словно фарфор в коробочку. Почти обвиняет, но недолго — она распознаёт собственные манипуляции быстрее, чем кто-либо другой, и пресекает их на корню, искренне не желая играть на чувствах друзей. — Ты сама знаешь, иногда Пинки бывает... слишком много. С ней нелегко. — Знаю, — соглашается Сансет, придвигаясь ближе. — Пинки всегда будет Пинки, она не научится строить планы. Тебе не стоит так напрягаться каждый раз. — Но речь идёт о торжественном мероприятии! — взрывается Рэрити, взмахивая руками, словно очень сердитая бледная птица, что-то человекоподобное из американских легенд, в которых невозможно не заметить отголоски эквестрийской магии. Сансет дипломатично молчит — торжественное мероприятие, о котором идёт речь, состоится для помощи бродячим животным по просьбе Флаттершай, так что вряд ли на нём будут присутствовать больше десятка школьников (в основном из тех, которым не терпится кого-нибудь почесать под подбородком или за ушком — и чтобы никто не говорил ни слова про бешенство). — Рэр… — Ты меня понимаешь? — перебивает, оборачиваясь, пристально глядя в глаза. Ей настолько важно оказаться правой, что Сансет теряется. Кто из них — упрямая неудачница, а кто — королева любого школьного бала? — Тебе нужно расслабиться, — отвечает уклончиво. — Я знаю, что может тебе помочь. — Дорогуша... — эта фраза мигом остужает пыл Рэрити. — Снова? — недоверчивый взгляд из-под пушистых ресниц, скрещенные на груди руки. Румянец на щеках столь же лёгкий, как подозрение. Они обе ведут себя так, словно это какая-то великая тайна, первородный грех, тогда как на самом деле в том, что они делают, нет ничего особенного. Сансет кивает вместо ответа и ждёт: нельзя давить, можно только промолчать, показав всем видом, что доверия она заслуживает. Рано или поздно Рэр всё равно сдастся, всегда сдаётся. Со вздохом она сама подвигается ближе, ближе, пока не упрётся затылком в грудную клетку Сансет, и лишь тогда закрывает глаза. Это словно танец: ответное па — коснуться заколки, скрепляющей тугие локоны. — Можно? — Только быстро, — поспешно вставляет Рэрити, словно боится ослушания даже в этом. — Мне ещё надо подготовить парочку костюмов для фотовыставки и закончить дизайн шляпки для директора Селестии. Сансет не слушает — она уже щёлкает замочком и аккуратно откладывает в сторону блестящий всеми гранями аксессуар. Когда взрослый мир распахнёт им объятия (скорее, впрочем, плюнет в лицо), привыкать к трудной, длительной и кропотливой работе в ателье Рэр не придётся. Она любит этот темп жизни. Ей важно, чтобы каждый миг имел значение. Впрочем, пока это не обязанность, а так, хобби; значит, ничего страшного не случится, если на полчаса закрыть глаза и забыть обо всех тревогах. Сансет уверена, что имеет полное право ненадолго украсть подругу, так что она устраивается поудобнее и запускает пальцы в густые пряди. Ей одной прекрасно известны все местечки, на которые стоит надавить, чтобы вырвать из всё ещё плотно сжатых в упрямстве губ еле слышный вздох, а потом, если повезёт, даже стон. У Рэрити так часто болит голова, что она к этому привыкла, почти смирилась, вовсе не подозревала, что аккуратные массирующие движения помогают лучше таблеток. Сансет не сказала бы, где научилась все этим человеческим штучкам, которые не провернёшь с помощью копыт, но, с другой стороны, никто её и не спросит. Они не обязаны знать друг о друге всё. Знания, куда нажать и по какому участку пробежаться самыми кончиками пальцев, вполне достаточно. Рэр расслабляется сильнее, чем обычно себе позволяет, и её обмягшие, опавшие, словно суфле Пинки, плечи, давят новым весом. Сансет переходит на них (все мышцы зажаты, напряжены до предела, ещё бы, над швейной машинкой приходится часто горбиться), и тогда голова жертвы её мастерства откидывается, словно по нажатию кнопки, позволяя заметить расслабленную улыбку, мерцающую на посвежевшем лице то ярче, то более приглушённо. Вот так, хорошенько размять шею, предплечья... Но, стоит только коснуться ключиц, Рэрити напрягается снова и отчаянно краснеет. — Не стоит, наверное. Сансет её не слушает — только стук собственного сердца в ушах. Она осторожно касается обнажённой полоски кожи над неглубоким вырезом платья, пробегается самыми кончиками пальцев, осторожно, без лишней спешки поглаживая каждую клеточку, и тогда Рэр ничего не остаётся, кроме как снова прикрыть глаза — обманчивое спокойствие, ресницы её трепещут. Представляет ли она себя на месте той девчонки из книжки про вампиров? Все читают её украдкой, и даже Рейнбоу, хоть она отчаянно это отрицает, и даже Сансет... Она склоняется ниже, чтобы Рэрити почувствовала её тёплое дыхание на виске заранее и смогла вовремя сделать выбор. Дёрнуться, вскочить, отвернуться — что угодно, прежде чем её осторожно приподнимут, оторвут от тела, к которому она беспомощно прильнула; до того, как коснутся губами шеи, покрытой легчайшими светлыми волосками. Беспокойный стон сбивается у Рэр в горле комком, словно набросок с неудачным дизайном или кружевные трусики, которые кто-то оставил на полу в женском туалете. В старшей школе от таких мыслей никуда не деться, но это же недопустимо — чтобы она хоть что-то не держала под контролем. Дальше невозможно зайти без плана, и Сансет понимает — она вовремя отступает, поправляет встопорщившиеся пряди, шепчет на ухо, точно зная, какой эффект это произведёт: — Сеанс окончен. Рэрити приходит в себя, и ей становится стыдно, что она это допустила (всякий раз становится; чувство стыда — оправдание и чуть ли не предлог, чтобы всё повторилось). Теперь она уже сидит сама, без всякой помощи и опоры, но отодвинуться не спешит. Даже не заметит, можно поспорить, если накрыть её руку своей. Конечно, не смотрит в глаза, но говорит, едва раскрывая губы: — Спасибо. — Тебе лучше? — Сансет почему-то стесняется возвысить голос над шёпотом. Солнце пробивается сквозь тучи, пасмурный день становится немного светлее, но вместе с тем вдруг беспричинно кажется, что кто-то бесцеремонно проник в их тайное убежище. Лучше не шевелиться, чтобы не выдать себя. — Да, конечно, — рассеянно бросает Рэрити. Она первая скидывает с себя оболочку скрытности, и в голосе её снова проскальзывает обычная визгливая нотка: — Думаешь, я была с Пинки слишком строга? — Мы все иногда бываем, — честно признаётся Сансет. — Всё равно, ещё не поздно извиниться. Ты можешь навестить её дома, купить ей немного сладостей. Вот увидишь, вы помиритесь ещё до заката. — Ты... — Рэр как будто не решается закончить фразу, что для неё непривычно. Прочищает горло, недовольным взглядом окидывает уже не такой свежий маникюр, который не мешало бы подновить. Всё никак не находит слов. — Ты пойдёшь со мной? Но это не то, что она хотела сказать, и Сансет, конечно же, отвечает: — Нет. Это ваше с ней дело. К тому же, ты знаешь, Твайлайт просила меня помочь ей с исследованием после обеда, так что мне пора собираться в библиотеку… Не то чтобы это заняло много времени — сумка так и осталась у двери, а в ней лежит всё необходимое. В отличие от Пинки, повсюду оставляющей за собой следы своего недавнего пребывания, Сансет незаметна: ей сложно избавиться от привычки к скрытности ещё после тех лет, когда каждый, кого бы она ни встретила на пути, с обидой, если не с ненавистью смотрел ей вслед. Кажется, так и уйдёт, даже не попрощавшись, но голос Рэрити, не такой звонкий, словно его хозяйка ещё не совсем оправивилась от внезапного приступа слабости, настигает почти на пороге. — Сансет... Твайлайт ты тоже так помогаешь расслабиться? — Нет, — можно было бы рассыпаться в уверениях, что это не так, однако они ничему бы не помогли. Иногда лучший способ показать свою серьёзность и искренность — промолчать. Рэрити тоже это знает. И они продолжат выражать свои чувства именно этим способом.