Координата одиночества

— Ну что ты наделал? Я тебе что говорила? А ты что сделал? Дурак, ой дурак… Причитала женщина, накладывая швы. Чопорно поджатые губы, карамельный загар кожи и карие глаза. Кайл смотрел на неё, задрав голову, и даже практически не чувствовал боли от иголки, протыкающей кожу. Злость, только ещё зарождающаяся ненависть, обида — все смешалось и померкло под её строгим взглядом. — Я ж не думал, что… — Да? Ты подумал прежде чем что-то делать? А я думала, что ты не умеешь. В её голосе было столько сарказма, что, будь он обезболивающим, Кайл бы даже не морщился. Мальчишка прижал уши и стойко терпел, внутренне сгорая от обиды. Верба была одной из немногих, кто относился к нему по настоящему хорошо — она не защищала его, не выгораживала, но относилась к нему, как к равному, а потому он доверял ей. От неё приятно веяло какой-то силой, спокойствием, практически физически ощутимой уверенностью. Мальчик набрал побольше воздуха в грудь, и на выдохе выпалил — Я знаю, что ты знаешь, кто приезжал сегодня на Пустоши. Не знаю как, но ты знаешь любого, кто тут оказывается. Кто этот мужчина? Он как-то связан со мной? Это мой настоящий отец? Я видел, у него такая же кровь, как у меня. С грохотом на пол упал кювет — Верба застыла и выронила на кафель шприцы, иглы и зажимы. Спирт разлился, рождая остро пахнущее облако, и Кайл понял, что ему действительно следует держать язык за зубами. Женщина стояла к нему спиной, но он видел, как наяву, как побелели от злости её губы и как напряглись плечи. Сгруппироваться он ожидаемо не успел — она наотмашь ударила его по губам, голова мотнулась в сторону, шов над бровью разошёлся и не только рот заполнило вязкой солёной кровью, но и начало заливать глаза. Резкая вспышка ослепила на пару секунд, раздвоенный язык, который он не успел изменить на более «нормальный» остро пекло. Кайл отстранённо уставился в окно — за грязным стеклом в коричневой мгле ночи кружился пепел. Даже поэтично. В в следующий момент его тряхнули за плечи так, что все отстраненные мысли вылетели из головы: — И думать не смей, о том, чтобы искать, кто он такой. Он опасный, двуличный антропоморф. Он альтруистичный отбр… Её губы тряслись от злости, Кайл вцепился в её напряжённые руки и также зло зашипел, стараясь не дать своим рукам обратиться полностью: — Да понял я, понял! Не больно то и хотелось! Женщина напуганно отпрянула — Кайл со стыдом зажал ладони между бёдер. Тонкая туника женщины была порвана демоническими когтями — под ней кровавым бисером проступали капельки. Обычной алой крови, не демонической. Кайл ссутулился и стер с лица рукавом свою кровь, фиолетовую. — А знаешь что? Забудь. Ты нисколечки не похож на человека, как бы не старался. Делай, что хочешь, я тебе не мать и не опекунша, чтобы тебя чему-то учить. Строгая, великолепная, она отступила ещё на шаг — от Кайла не укрылось то, что сделала она это из страха, а не из желания поставить точку в разговоре. Он сидел, прижав к рассеченной брови рукав свитера и пялился на свои ноги — двойной изгиб легко скрывали затасканные джинсы не по размеру, но он то знал правду. От себя стало противно. — Не думай, что я от тебя отказываюсь. Просто пойми, у меня свои интересы. Спустя долгих пару минут молчания, когда рукав уже пропитался насквозь и кровь начала густыми каплями капать с локтя на джинсы, Верба все-таки вернулась и подняла его голову за подбородок. Кайл вымученно улыбнулся: — Да я знаю. — А я вот не знаю. Что это? Это он тебе дал? Запоздало, видимо от потери крови и череды собственных неудач, Кайл понял, что женщина настолько напугана не из-за него, а из-за того, что он принес. Покоцанные ножны зловеще стояли в углу, так и не открытые. Верба прижимала к его рассеченной брови бинт и напряжённо молчала, поджав губы. Ещё немножко подумав, Кайл понял, что, в принципе, там может быть что угодно, начиная от бомбы и заканчивая пачками денег, и что он, в общем то, редкий придурок, раз так легкомысленно таскал эту штуку, даже не удосужившись проверить, что это такое на самом деле. Дернув ухом и собравшись с духом, мальчишка решил не юлить и сказать правду: — Да, он. Что хочешь делай, не отдам. Он такой же, как и я, и я ему верю. Женщина зашипела, но вслух ничего не сказала. Кайл забрал у неё бинт, и, кое как прижимая его к лицу одной рукой, другой открыл ножны. Ситуация яснее не стала — будь в них карты, деньги, флеш-карты, какие нибудь книги, да хоть пистолет, было бы понятнее. Но в ножнах лежал длинный и тонкий меч с плетеной ручкой и странным лезвием. Кайл провел по нему рукой — закатанный рукав упал вниз и на мече мгновенно появились фиолетовые разводы крови, размазанные тканью. Верба напряжённо хранила молчание, но выглядела она белее соляного столба. — Эм… Она явно что-то знала — и про странный белесый металл, и про мужчину, которого избили солдаты, и даже что-то про Мелиссу, но не хотела говорить. Кайл загнал меч обратно в ножны, теперь очевидно неподходящие к нему, и поднял на неё злые узкие глаза. Обида на мать, злость за избиение, тихая ненависть — все всколыхнулось в душе и он прошипел: — Я не буду спрашивать, откуда ты знаешь и почему не хочешь говорить. Я понимаю, такую информацию бесплатно не раздают. Он оскалился, подорвался и, накинув ножны на плечо, встал, чтобы уйти. Денег на Пустоши в привычном понимании не было — евро, доллары, рубли, золото, информация, лекарства, какие-то абсолютно непонятные его уму штуки ходили по неясному курсу, который устанавливался абсолютно рандомно. Но чтобы Верба не потребовала — у него все равно этого не было. Кроме статуса Принца Пустоши он имел только то, что мог украсть, а когда не знаешь цены вещам, очень сложно своровать нечто ценное. Неожиданно, Верба все-таки окликнула его — белая от страха, красивая и какая-то… Виноватая. — Это катана, японский меч. Для тебя это что-то вроде… М. Семейной реликвии Оранских. Не забивай себе голову. Просто не вини меня в том, что произойдёт. Кайл ничего не понял, но все равно кивнул и скрылся из лазарета — сам не зная, почему.

×××

Резкий сквозняк сорвал с её головы фату — Верба раздражённо повернулась спиной к зеркалу, разглядывая не венечное платье, а перекошенное в гневе лицо с уродливыми шрамами. Мелисса опиралась на дверной косяк и зло мела хвостом, сверля ее взглядом. Она выглядела жалко, голос её от гнева дрожал: — Ну и как ТЫ ЭТО объяснишь теперь?! Озлобленная, полусумашедшая, она казалась очень опасной и одновременно абсолютно беспомощной. Верба давно готовила этот разговор, но сейчас… Она зло одернула платье. Вся её заготовленная речь рушилась, сшитая белыми нитками, она расходились по швам. Приезд Франциска, которого все считали уже давно мёртвым, спутал все карты. А то, что он отдал Кайлу, и вовсе выбило её из колеи. Надо было срочно что-то делать, как-то выкручивать ситуацию если не в свою пользу, то хотя-бы в наименее проигрышную. — Как бы тебе объяснить, Меднолапа. Ты, конечно, молодец, ты проделала огромную работу по саботажу деятельности ВАППЯО, но одно большое дело не перекроет десяток твоих маленьких неурядиц, проколов. Мелисса напряглась, сжала когти на сложеных руках. Верба всегда отказывалась называть её по кличке, и такое неожиданное обращение явно сбило с той всю спесь. Верба улыбнулась, заметив это, отшвырнула ногой фату и подошла к ней — взяла за плечи, стала заботливо убирать её кудри с лица: — Ты ведь военная, ты знаешь, что даже подвиг не снимет с тебя позор диверсии. Меднолапа нахмурилась, прижала уши. Она и так была сумасшедшей, это замечали на Пустоши все — неуравновешенная, импульсивная сука с неясной мотивацией. Верба поняла это с самого начала, но она никак не ожидала, что Евгений захочет оставить демоницу не по причине её сомнительной полезности, а из-за глупой привязанности. По началу, она не восприняла непредсказуемую женщину, как какую-то серьёзную помеху, но теперь, когда Франциск не только оказался жив, но ещё и отдал Кайлу второй предмет — вопрос встал ребром. Вербе срочно требовалось убрать и катану, и свой предмет, и демоницу с Пустоши. Краем мозга она уже давно поняла, что надо избавиться от Кролика, даже если для этого придётся отдать его Кайлу. Он просто становится неуправляем. Верба приняла решение и теперь смотрела поверх головы Мелиссы, и говорила, говорила, говорила… Только бы не расплакаться. Только бы не думать о том, что случилось и чему ещё предстоит случиться. — Я хотела как лучше… Только сейчас морок спал и Верба поняла, что женщина плачет. Крупные слезы катятся по опущенному лицу, падают на пыльные ботфорты. Она смотрит на безглазое лицо, умытое слезами, на опущенные плечи. Неожиданно, как пуля в висок, приходит понимание, что надо делать. Просто пожертвовать Кайлом. — Ну ну ну, тише… План самонадеян, самоубийственен. Идеален своим безумием, ведь главная в нем — сумасшедшая. Женщина аккуратно подходит к Меднолапе и приобнимает за плечи — та ниже её практически на две головы, а потому заплаканное лицо тонет в рюшах платья. Грудью Верба чувствует её слезы. — Ну ну тише, успокойся. Ты умная, сильная, ответственная. Ты знаешь как лучше Противоречит сама себе. Но морок Кролика способен сгладить и такие углы. Рыдания Мелисы затихают и она поднимает уши, прислушиваясь. Верба изо всех сил стискивает лёд металла в пальцах. Предмет у неё уже десять лет, а она так и не поверила в его силу. — Я знаю как лучше поступить… Ты инсценируешь свой побег. Будто бы ты ушла за головой того, кого упустила. А сама спрячешься вместе с Кайлом… — На Сахалине? Далековато, но чем дальше — тем лучше. Верба кивает, продолжая поглаживать грязные рыжие кудри, и сама дивится — являются ли слова Меднолапы порождением её собственного воспаленного сознания, или же Кролик предлагает ей такие радикальные решения. — На Сахалине. И переждешь его гнев. А через… — Год? Задирает заплаканную мордашку. Верба натягивает самую милую, понимающую улыбку и стирает её слезы большим пальцем. Плачет демоница скорее кровью, и та остаётся липкостью на пальцах. Женщина брезгливо отряхивает руки, внутренне содрогаясь — ощущение, как будто её руки уже по локоть в крови, хотя она ещё ничего и не сделала: — Лучше пять. Вернёшься? — Вернусь. Верба вдыхает. Руку жжёт и она со страхом разжимает кролика. Это не первая ее попытка с помощью него кого-то «загипнотизировать», но самая удачная. И остаётся только уповать на то, что безумие Меднолапы и близость силы кролика поможет продлить этот театр ещё чуть-чуть. — Смотри, Медно. Это кролик. Он спасёт тебя от гнева Евгения. Семейная реликвия, которую Верба отдала безумице взамен на то, что она спрячет зло на острове, не ведающем лета, исчезла в воротнике военного кителя. Кролика отпустить тяжело, но нужно. Горячий, обжигающе гладкий и древний. Наверное, один из первых предметов. Женщина невольно содрогается, размышляя о том, как будут видеть её без его силы, его тяжёлого вечного дыхания. Осталось отдать жизнь Кайла. — А теперь беги. Сама знаешь, Евгений любит проводить казни на закате. Верба наклоняется и смотрит в глаза женщины — просто чтобы понять степень собственного безрассудства. Жалко только Кайла. И себя. Чуть чуть.