Ты мой сосуд

      Гепард признавал, что сейчас отнюдь не время для положительных эмоций. Помимо размышлений о неотвратимо надвигающейся судьбе, — которую он успел распробовать за то время, что провел в Белобоге, — ему все еще было нужно выполнить обещание. В голове звенел колоколом призыв пойти к нему и рассказать всю правду и отдаться на милость случаю. Пускай он будет осмеян, отвергнут, избит жестокой действительностью, брошен на произвол судьбы, но хоть в последний раз — он бы взмолился всем богам Эона; этим таинственным существам, что бродят по космосу, о которых мало что известно; — но в последний раз увидеть его янтарные глаза, наполненные жизнью, переливающиеся яхонтовым золотом, пока не смотрящие с отвращением или осуждением. Сделать все быстро, пока еще не стало слишком поздно, пока еще есть время спасти и защитить его от самого себя, своей безумной, сводящей с ума, любви.       Он никогда бы не сказал, что любит его; это так несправедливо и обманчиво, ведь он же касается его пускай и невзначай, дотрагивается до самого обнаженного и сокровенного — души. Он не может запретить ему этого делать как бы не хотел — потому что каждый редкий миг рядом с ним для него — маленький, но, к сожалению, несуществующий в реальности райский уголок, который мог быть наполнен симфонией любви, если бы не одно но. Он просто не мог говорить слова, потому что его губы хотели целовать только его: только его стройное бледное тело, только его красивое лицо; в эти мгновения он принадлежал только ему, забывая обо всем на свете. Он не мог оттолкнуть его, потому что чувствовал себя околдованным его взглядом, но без так нужных ему объятий. Его мысли полны надежды в лучший исход, он верил, что все что говорил он ему тогда — самая откровенная ложь, неправда, а все что он делает, на самом деле просто кричит о его любви, посылая недвусмысленные знаки, которые истолковать можно только однажды. Ему никто не даст второго шанса, напротив, если будет слишком сильно верить в то, что он ему нужен, что он хочет быть с ним точно так же как и он — отберут и эту маленькую еще теплящуюся искру, что в самые тяжелые дни согревало его холодное как путь тело.       Когда он смотрел на него так же как на других, не выделяя из толпы, не удостаивая даже взглядом — он хотел взвыть от досады; — его сердце замирало и в один миг сжималось до крохотных размеров от адской боли, в одну секунду просто переставая биться. Он знал, что случись что непоправимое, и в его жизни не будет хватать тепла его губ, которое он еще не познал, его присутствия, нелепых реплик, сказанных не вовремя, голоса, смеха… Его… Он просил, нет, умолял, что если он не любит его, то пусть исчезнет из его жизни пока он еще не сделал того, что задумал. Зачем ему все это нужно? Почему неожиданно свалился на капитана стражи, который нес ответственность за оборону города и поддержание мира, но который не смог заново построить пробитую дамбу глубоко в сердце? Он не хочет его любви? Тогда пусть исчезнет! Вернется обратно на свой Звездный экспресс и улетит навсегда, раствориться в космосе как одна из миллиарда никому ненужных звезд, которые он любил наблюдать с сестрой в ночной мгле. Все это так безнадежно…

***

      Нет… Его запах… Сладкий запах карамели… Такой прекрасный, как и он сам. Он сводит с ума. Дышит. Так тяжело. Сладко. Горячо. Он сейчас слишком близко, чтобы думать о завтрашнем дне, глаза слишком манящие, губы слишком влажные… Несколько секунд в тишине мелькал его блуждающий взгляд, а вздох проиграл целую мелодию… Ресницы медленно опустились и его губы накрыли его. Тело обмякло и он, перестав чувствовать напряжение, ослабил свою мёртвую хватку, а его руки стали медленно, но с упором поглаживать его спину. Дыхание слилось в одно, а губы уже не хотели отпускать. Что это? Это он. ОН. Его вкус… Идеальный, абсолютный, незаменимый. Только ЕГО. Где сердце? Где его сердце? Оно будет биться. Потом. В его душе. Он знал это.