Лампочка

Антон тускнеет мгновенно, разом, как будто выключили лампочку. Пока все вокруг перешучиваются, еще заряженные после съемок Контактов, Антону напротив хочется молчать и, желательно, завернуться в какую-нибудь шторку, чтобы получить хотя бы иллюзию личного пространства. Он спешит в гримерку за своими вещами, наплевав на то, что грим хорошо бы снять сразу, чтобы потом не мучиться раздражением кожи, машинально улыбается так, как будто свело скулы, старательно отводит глаза от каждого, кто попадается на пути, чтобы не вступать в разговоры. А попадаются ему, как назло, сразу все подряд: креативная группа норовит обсудить будущих гостей шоу, Стас — рекламные интеграции и расписание на месяц, Марина бормочет что-то о документах и договорах. Антону не хочется ничего. И в то же время отказать он не может, стыдно, неудобно, они же не виноваты, что ему, Антону, плохо. И он послушно, но вяло разгоняет с Горохом и Зайцем заходы, уныло доказывает Стасу, что ему нужно хотя бы четыре полноценных выходных в месяц, и вообще, ему бы в Воронеж к маме съездить, на что получает короткое «некогда, давай потом», молча подписывает все бумаги, которая подсовывает ему Марина; она тоже куда-то спешит, чтобы не попасться под горячую руку. Домой Антон уходит в итоге в свои привычные девять вечера. План поваляться и отдохнуть провален еще на старте, и от этого он колко злится, высказываясь в пустоту Тахо. Вождение не приносит успокоения, наоборот, раззадоривает еще больше: сегодня Антон еще умудряется собрать все пробки по дороге — откуда только они взялись-то в это время, — пару раз его подрезают так, что приходится оттормозиться в пол, еще один пешеход, похоже, пытается покончить с собой, иначе зачем перебегать Ленинский проспект? В квартиру он заходит, матерясь уже вслух. Неряшливо наступает на пятки кед — любимых, вообще-то, но сейчас так похер, — скидывает их, не развязывая шнурки. В угол летит сумка и толстовка, — лето в Москве недружелюбное, но и к этому Антон, кажется, уже привык. Плюс пятнадцать в июне и вечно пасмурное небо странно подходят под его настроение. В конце концов, если уж страдать, так в плохую погоду. Все бесит, ничего не хочется. Как назло, Арсений в Питере вот уже неделю — бесконечно репетирует спектакль. Судя по его восторженным рассказам и слепящим улыбкам — репетирует успешно. Вот только Антон уже лезть на стенку готов — квартира без Арсения совсем пустая, неуютная, неживая. Не то, что он без него жить не может, просто Арс правда помогает одним своим присутствием, если Антону хочется выть на еще не взошедшую луну. Но жаловаться Антон не хочет — еще чего не хватало, вешать на любимого человека какие-то непонятные эмоции. Арс что, вешалка? Нет, вот и весь разговор, Антон сам со всем справится, не маленький уже. Да и справляться-то по сути не с чем, и это убивает его еще больше. Сейчас он отлично понимает Димку с его «все круто, но ложусь спать и хочу умереть». Да, накопилась усталость, но разве он не занимается любимым делом? Занимается, еще как! С Арсом у них все хорошо, и они так долго и муторно к этому шли, что сейчас не хочется думать ни о чем плохом, что так или иначе тянет за собой их отношения. С деньгами проблем нет, мама здоровая и его любит. Почему же тогда так хуевит? Антон, увлекшийся самотерзанием, докуривает вторую сигарету подряд и не успевает нацепить на себя адекватное лицо, когда звонит Арс по видеосвязи — тот сразу начинает восхищенно щебетать, рассказывая новости, но тут же осекается. Антон видит, как Арсеньева широкая счастливая улыбка сменяется на настороженную. Антон вместо ответа думает, что не знающие Арса люди даже не уловили бы перемену в его настроении, думает, что мог бы составить несколько томов энциклопедий про улыбки Арса — вот том про счастливые улыбки, редкие, но такие настоящие, второй обязательно — про профессиональные, которыми можно светить на фотосессиях и концертах, робкие — такие, которые Арсений не показывает никому, кроме Антона, всегда старается на людях оставаться стальным омским пацаном, который смог. Железный человек, не иначе. — Антох, ну ты чего? — уже всерьез обеспокоено спрашивает Арсений. Улыбка рассеялась окончательно, и Антону жаль, что он стал причиной. Он-то мечтал быть источником для них, а не гасителем. Фантазия снова сносит остатки адекватности — он представляет, как Арсеньевы улыбки являются на самом деле планетами, а Антон сам — имперский командир Звезды смерти, который отдает приказы уничтожить одну за одной. — Да ничего, устал, наверное, — наконец выдавливает из себя Антон, безжизненно глядя куда-то поверх глаз Арса. Волосы у него отросли, хоть косички можно делать. Антон давится смешком пополам с дымом, представляя голову Арсения, усеянную хвостиками с разноцветными резинками. Арсений молчит и внимательно смотрит. Антон знает, что тот пытается понять — изучает мимику партнера, скользит взглядом по синякам под глазами, пробивающейся щетине, потухшим глазам. Вздыхает. Видимо, пришел к каким-то выводам. — Антон, а ты… — неуверенно начинает Арсений, и эту робость очень редко можно у него услышать, поэтому Антон волей не волей подтягивается и всерьез начинает слушать. — А ты давно был на улице? — Да вот, минут сорок зашел, — Антон щелчком отправляет бычок в полет, Арсений морщится — не любит, когда мусорят. — Все пробки собрал. — Да это понятно, я про другое. Ты гулял давно? Так, чтобы выйти и пойти, куда глаза глядят. — Неожиданный вопрос, — Антон закуривает третью, пытаясь съехать с темы, отчего Арсений вскидывает брови вверх, но не комментирует. — Я серьезно, Шаст. — Ну а если серьезно, — неожиданно для себя начинает язвить Антон, — то если ты не заметил, мы просто так погулять не можем — сразу же пристанут фотографироваться. Или того хуже — читать потом про свои похождения в твиттере. — Ты преувеличиваешь и слишком загнался на эту тему, — твердо отвечает Арсений. — Я каждый день выхожу на пробежку, и ничего, никто толпами за мной не семенит. Мы не так знамениты в конце концов, — Антон хмыкает, и Арсений тут же исправляется. — Ладно, хорошо, да, это проблема. Но это не повод уйти в затворничество. Так ты скоро мхом порастешь и в монастырь уйдешь. — Ага, в мужской, — чуть истерично хихикает Антон. — Я тебе дам в мужской! — улыбается Арсений. «Теплая, — рассеянно, но автоматически классифицирует про себя Антон. Когда-то ему было жизненно важно определять каждую улыбку в мысленную картотеку, теперь — проще и, страшно подумать, семейнее. — Все еще любит». — Иди на улицу, срочно. Сразу легче станет. — Ну Арс, я устал, куда я пойду? — канючит Антон, уже заранее понимая, что проигрывает — с Арсением спорить невозможно. Антон вот разучился примерно через год после знакомства. — По району что ли болтаться? А если узнают? — Кепка, темные очки, капюшон — и вперед. Я гарантирую, что станет легче. Только без наушников иди, а то знаю я тебя. На мир хоть посмотришь. — Ладно, ладно, раскомандовался… — И чтобы пофоткал мне и выслал отчет! — Ладно-ладно, достал, а! — почти гаркает Антон и вырубает связь, не дожидаясь ответа. Внутри копошится хороший мальчик Антоша, который всегда и для всех хочет быть хорошим, ворчит, что ни за что обидели Арсения. Но настоящий, взрослый Антон верит — Арс поймет и не будет обижаться. Антон все равно упрямится. Последние пару лет он не особо управляет своей жизнью, поэтому бульдожьей хваткой вцепляется хотя бы в какой-то выбор, даже если он изначально бессмысленный. Вот лежать на диване, влипать, как варенье к пальцам, в инстаграм, бездумно листать ленту — это его, Антонов, взрослый выбор, и он не позволит переубедить себя даже любимому козлу. Его хватает ровно на полчаса. С места он срывается быстро, как будто опаздывает на съемки, что бывает частенько, отточенными движениями хватает телефон, ключи, темные очки, натягивает прямо на домашнюю футболку толстовку, зарывается в капюшон, и, не давая себе передумать, буквально выбегает на улицу. Антон втыкает наушники, врубает погромче музыку и забывается в телефоне — как он добирается до ближайшего сквера, не помнит совершенно, но инстинктивно вырубает музыку, когда в него чуть не врезается ребенок на велосипеде. Убедившись, что малец не пострадал, он хочет включить снова музыку, но вдруг замирает — оглушительно стукает по голове осознанием, что он впервые за долгое время находится в реальности («В моменте, ресурсе, потоке», — сразу подхватывает смешливый внутренний голос), а не в своей голове. Как только эта мысль мелькает, его прошибает холодным потом, и ноги подкашиваются на ближайшую скамейку. Реальность вокруг оглушает и ослепляет одновременно: яркостью красок даже через темные очки, разнообразными звуками, движением. Для Антона, который вдруг выбрался из своей головы, это кажется открытием века. Сквер кишит своей летней жизнью, которая не похожа на инстаграмную картинку, на вид из окна Тахо и на привычный шебуршащий офис или собранно-деловую съемочную площадку. Она — хаотичная, и это единственное слово, которое Антон может подобрать, — напоминает броуновское движение. Возможно, великие математики и могли бы просчитать ее и выявить закономерности, но у Антона были проблемы даже со школьной программой, так что он просто зависает. Солнце еще не село за горизонт и обнимает деревья теплым красным светом, листва на старых липах искрит зеленым, покачивается в такт ветру. Его щекотание Антон чувствует будто впервые. Утки со странным кряканьем-хихиканьем ругаются на глади пруда, прячась в тени огромной ивы. Вокруг очень много людей, но они совсем на него не смотрят. Антон чувствует сначала детскую острую обиду, привык-таки быть в центре внимания, но потом ощущает чистый восторг — он невидимка, он может просто смотреть во все глаза по сторонам. Мамочки с колясками мерно расхаживают вокруг пруда, следом не отстают собранные спортивные бабульки с палками для спортивной ходьбы, деды подальше за столом режутся то ли в карты, то ли в домино. Антон не может разглядеть, зато жадно вслушивается в их матерные вскрики и периодический смачный звон рюмок. Дети постарше играют, судя по крикам, в каких-то зомби, носятся по всему детскому городку так быстро, что аж глазам больно. То ли дело малышня в песочнице — они так старательно пытаются организованно построить замок, что Антону вдруг нестерпимо хочется к ним присоединится. Он замирает, как статуя, еще больше, и просто сидит, чувствуя, как от этой шумной, правильной и разнообразной окружающей, но не касающейся его жизни, что-то оттаивает внутри. Что-то такое, что заставляло его сразу по приходе домой валиться дома лицом вниз и не шевелиться. Что мешало ему дышать, думать, пробираясь грибницей по его нервной системе, оплетая изнутри. Что заставляло его забираться в свои выдуманные мирки, закрываться в раковине, лишь бы не почувствовать что-то по-настоящему. Антона трясет, он чувствует себя как во время гриппа, вот только ломит не тело, а что-то нематериальное — мысли, душу, сознание — Антон не знает, что, он не особо верит в религию и всякую эзотерику. Все это болючим потоком проносится у Антона в голове, заставляет трясти ею, зарываясь еще больше в капюшон, и одновременно с этим мечтать его снять — устал, хватит, баста. Он на пробу скидывает его, но ничего не происходит— никто не набрасывается на него толпой, как рисовало его сознание, никто даже не обращает на него внимание. И в этом понимании, что он сейчас, в этой снующей по-летнему вздорной толпе, одинок, и никому не нужен — Антон улыбается искренне впервые за очень долгое время и думает, что, кажется, понимает, где найти опору, чтобы своей жизнью все-таки начать управлять. Обратно домой он идет, не горбясь, оглядываясь по сторонам, пишет Арсу короткое «Ты был прав» и безапелляционное «Нам с Арсом нужен отпуск» Стасу. Он обещает себе запомнить это ощущение, чтобы опираться на него вновь и вновь, обещает, что больше не позволит доводить себя до такого состояния, думает, что сейчас-то он точно сможет. Но на следующий день в 7:00 звонит будильник, которому похер, что сегодня суббота. Снова пора на работу.