Живой

Юджи снятся кошмары. Навязчивые, липкие, пропитанные гнилостным запахом смерти и ужаса. Снится, как от его собственных рук волей Сукуны погибают товарищи и другие ни в чём не повинные люди, как каждую косточку его тела ломает в агонии, надрываются все сухожилия одно за другим, рвутся волокна мышц, плавится кожа, а кровь кипит будто в адском котле, снится, как он бесчестно погибает, проигрывает в сражении с дьяволом внутри него, безвольно смотрит на то, как разрушается мир у его ног, не в силах спасти даже себя, и при этом содрогается в неконтролируемом зловещем хохоте. Ему снится, как прямо на его глазах одним касанием лоскутного духа кожа Джунпея покрывается волдырями, растущими в геометрической прогрессии, как он превращается в отвратительное, изуродованное проклятьем нечто, лишённое всяких человеческих черт, а после бросается в атаку тряпичной куклой во власти могущественного существа. И он не может сопротивляться, не может двинуться с места, только в ужасе смотрит на скалящегося монстра перед ним. Ему снится, как Джунпей, не перенеся трансформацию души, оседает в конечном счёте на пол, через силу выдавливая из себя последние слова: — Юд… жи… по… чему… Ему снится, как Джунпей с хриплым утробным бульканьем от мучительной боли кипящих внутренностей, со слезами, ручьями стекающими по синей бугристой коже, умирает. Снова и снова, ночь за ночью Юджи просыпается в ужасе, обливаясь жгучим потом, хватает ртом душный воздух, задыхается, впивается пальцами в грудь — ловит сердце, которое вот-вот выскочит из рёберной клетки. Первые мгновения он всегда точно уверен: Джунпея он не спас. Этого парнишку, который не видел ничего хорошего в жизни ни от одного чёртового человека во вселенной, кроме собственной матери, он не спас. Юджи рыдает. Роняет голову на дрожащие ладони, сжимает и рвёт на себе волосы, старается заглушить душевную боль физической, тонет в собственном ужасе, пока сознание не возвращается к нему, медленно, словно нехотя, подкидывая блёклые воспоминания: он вырвался тогда из хватки духа, он успел оттолкнуть Джунпея, он буквально отшвырнул его в противоположный конец коридора с животным воплем вдогонку: «БЕГИ!!! БЕГИ ОТСЮДА!»

***

— Итадори-кун, — кто-то слабо тронул его за плечо и снова позвал, — Итадори-кун. — А? Юджи встрепенулся и лениво качнул головой, стряхивая усталость. С трудом поднял взгляд. Перед ним на корточках сидел Джунпей и обеспокоенно изучал лицо напротив. Юджи осмотрелся — он в совершенном одиночестве сидел на диване в общей комнате общежития, на руках покоилась раскрытая книга, за окном уже сгустились сумерки. Комнату слабо освещал лишь торшер возле дивана. Он же совсем недавно пришёл сюда отдохнуть после занятий, когда успело зайти солнце? — Итадори-кун, тебя не было на ужине, ты, наверное, проголодался. Я захватил с собой онигири с тунцом, — Джунпей смущённо протянул целлофановый пакетик с двумя онигири, и Юджи совершенно механически его взял, не вполне ещё вернувшись в реальность. — Спасибо. Джунпей поджал губы, даже в сумерках безуспешно пытаясь скрыть довольную улыбку, и отвёл взгляд. После инцидента в школе прошло уже несколько месяцев. Его со скрипом, учитывая, что он чуть не убил одноклассника, но всё-таки приняли в техникум — взяли во внимание то, что Джунпей тогда был под влиянием лоскутного духа. Все встретили новенького довольно радушно, и хотя отпускали на миссии пока что только несложные да под присмотром старших, Джунпей, кажется, чувствовал себя гораздо лучше после пережитого наяву кошмара. Среди всех, особенно Юджи старался его отвлекать и развлекать, учить всему, что знал, втягивать в групповые активности, не позволяя даже сенсеям переходить границы в его отношении. Но то, как искренне он переживал и заботился о новом друге, не мог не просечь — и довольно быстро — коварный Сукуна. Его стараниями и начали сниться эти проклятые кошмары, спутавшие всё восприятие реальности: постоянно казалось, будто Юджи жил в бреду, а только во сне видел то, что действительно случилось с Джунпеем, ведь во снах всё ощущалось явственнее, а днём он был как зомби, от бессонницы все чувства стали притупляться. — Можно я сяду рядом? — Конечно, — Юджи изо всех сил постарался натянуть улыбку на лицо и подвинулся, хотя места с обеих сторон и так было предостаточно. Он посмотрел на симпатичные, старательно слепленные онигири в своих руках, но есть вообще не хотелось. Как и здоровый сон, аппетит тоже был у него нечастым гостем. — Юджи-кун, можно спросить? — тихо поинтересовался Джунпей. Юджи очень нравилось, когда тот звал его по имени — сразу по венам растекалось уютным теплом чувство безопасности и спокойствия. У Джунпея был приятный, бархатистый голос, и слушать этот голос было сплошным удовольствием — а особенно, когда с уст слетало его имя. Юджи не раз уже проваливался в сон у Джунпея под боком, пока тот вслух читал какую-то книгу. Окутанный мягким тембром, он погружался в сладкую как сахарная вата негу, и мог бы находиться в этом уютном облачке днями напролёт, будь его воля. На заданный вопрос Юджи лишь кивнул, приглашая продолжать. Он всё ещё пытался прийти в себя после дремоты, но в голове гудело, и глаза фокусировались с огромным трудом. Джунпей заметно покраснел. Он теребил край формы пальцами с обкусанными до мяса ногтями, волновался. Он часто беспокоился о чём-то своём, даже когда они оставались наедине, и Юджи всё списывал лишь на оставшуюся до сих пор боязнь сказать или сделать что-то не то, потерять единственного близкого друга. Хотя теперь у Джунпея было много людей, готовых о нём позаботиться, он всё равно тянулся к тому, кто первым когда-то протянул руку помощи, кто спас его, и даже не один раз. — Тебе снятся кошмары, да? Кажется, ты плохо спишь в последнее время. Я могу чем-нибудь помочь? — Не переживай об этом, — Юджи отмахнулся и улыбнулся пошире, он слишком не любил обнажать собственные слабости, но в этот раз Джунпей застал его врасплох, обнаружив спящим в гостиной, — всё хорошо, правда, издержки работы, так сказать. Ещё и этот, — он указал на одну из глаз-щёлок Сукуны на своём лице, — вечно бубнит чепуху. Но я привык. Джунпей понимающе закивал. Он облизнул губы и поджал их, словно хотел ещё что-то сказать, но насильно останавливал себя. Юджи передалось это волнение. Ему не нравилось, когда Джунпей о чём-то переживал — слишком уж много дерьма в жизни повидал, о чём говорили многочисленные шрамы, скрывавшиеся под длинной чёлкой и под его одеждой, слишком много боли натерпелся, так что теперь щемило в груди всякий раз, едва лицо Джунпея вновь искажалось выражением страха и тревоги. Юджи отложил книгу с онигири на место позади себя и осторожно взял его за руки — как тогда, в школе. Они снова дрожали. Юджи редко повторял это простое действие с тех пор — вот так, руки в руках, глаза в глаза, слишком личным это казалось, почти интимным, но касания будто заземляли Джунпея, помогали ему прийти в себя, очнуться от пут ядовитых мыслей, травящих его мозг — по крайней мере, так казалось Юджи. Но теперь Джунпею словно бы стало хуже, глаза заблестели от слёз, а губы испуганно задрожали. — Хей… — Юджи постарался вложить в свой голос всю мягкость, бывшую в нём по отношению к этому парню, — что случилось? Тебя кто-то обидел? — Нет, — он помотал головой, — нет. Я просто… Итадори-кун, мне так стыдно, прости меня, — он опустил голову, плечи содрогнулись. Он снова перешёл на фамилию — дистанцировался. — За что простить? Ладони Джунпея вспотели, и он сжал их в кулаки, попытался отнять, но Юджи не пустил. Наклонился поближе к чужому лицу и поймал взгляд расширившихся по-оленьи глаз, полных слёз. Джунпей был таким ранимым, он не должен был связываться с миром проклятий и жестокости, он и его мать заслужили совершенно другой жизни. Ох, если бы только можно было повернуть время вспять. Юджи осторожно поднёс ладонь к его лицу, замер на мгновение, и медленно, заворожённо изучая реакцию Джунпея, убрал чёлку с его лица. Так было гораздо лучше. Шрамы его абсолютно не уродовали — они лишь напоминали о силе Джунпея, что он прошёл через ад и выжил. Его лицо было красиво, черты были плавными, нежными, взгляд нефритовых глаз, обрамлённых длинными ресницами, — добрым. Он бы никогда не прибегнул к жестокости, если бы с ним не обращались так, как обращались. — Не бойся, Джунпей, я не сделаю тебе больно, — Юджи напомнил на всякий случай. — Что ты хочешь мне сказать? Джунпей покачал головой. Он не хотел отвечать. Он уже было решился, но передумал и вывернулся из рук Юджи. — Прости, — он подскочил как ужаленный и снова извинился непонятно за что, — я лучше пойду. — Постой, — Юджи поймал его за запястье и усадил подле себя, — я тебя обниму, — зачем-то предупредил он и притянул Джунпея к себе. Бережно уложил чужую голову себе на плечо и вплёлся пальцами в отросшие мягкие волосы, а сам устроился подбородком на его макушке, всей грудью вдохнув знакомый мятный запах шампуня. Ему нравился Джунпей. Больше, чем просто друг. Сердце дрожало всякий раз, когда Джунпей прикасался к нему, когда скромно улыбался только для него, звонко и до слёз смеялся над его шутками, когда они брались за руки или просыпались в обнимку после того, как до самого утра смотрели ужастики. Юджи догадывался, что чувства могут быть взаимны. Но боялся ошибиться. Боялся, что просто всё напутал, что Джунпей считал его лишь другом, своим первым и единственным за всю жизнь, оттого и тянулся так, ластился, как голодный до нежности кот. Джунпей и вправду порой вёл себя словно бродячий кот, загнанный в угол, напуганный, потерявший всякое доверие к людям, которые под маской добродушия скрывают перепачканные кровью клыки, даже Годжо-сенсея он сторонился, не говоря уже об острой на язык Кугисаки и хмуром Фушигуро, раскрывал свою душу лишь перед Юджи, и то — отчасти. И теперь, прижимая к себе Джунпея, вцепившегося пальцами в его форму, боявшегося, что вот-вот всё рассеется миражом, Юджи думал о том, как бы сейчас хотелось передать ему свои нежные чувства и мысли, успокоить, дать знать, что обретённые за последние несколько месяцев друзья и понимающие, справедливые учителя — это не мираж, а настоящая правда. Ты мне нравишься. Не бойся. Я не брошу тебя, ладно? Я рядом. Я всегда рядом. — Ну и что же тебе нравится в этом сопляке, не пойму? — громом среди ясного неба обрушился на них низкий насмешливый голос Сукуны. Юджи в ужасе отпрянул и хлопнул себя по щеке, где открылся сквернословный рот, но Сукуна не унимался, и рот образовался уже на тыльной стороне ладони. Юджи мог лишь беспомощно смотреть на оторопелого Джунпея, пока Сукуна вещал: — Он же совсем слабак, плачет вечно и боится всех, мерзость какая. Вы, конечно, стоите друг друга, но буэ, лучше бы с Фушигуро нянчился — тот поинтереснее будет. — Боже, прости, пожалуйста, — пролепетал Юджи и засунул руку под бедро, пытаясь заткнуть ненужного свидетеля в его ладони. Изо всех сил зажмурился и до боли потряс головой, подавляя речи демона, поселившегося в нём. Вроде бы, успешно — Сукуна замолчал, по крайней мере пока, удовлетворённый наведённой суетой. И Джунпей тоже молчал, растерянно приоткрыв рот. Юджи потянулся взять его за руку, но замер в нескольких сантиметрах до. Не решался. — Ты тоже так обо мне думаешь? — осторожно поинтересовался Джунпей, сложив брови в выражении мольбы: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не предавай меня, пусть это будет не так. — Нет, конечно, нет! Не слушай ты его, пожалуйста, он же проклятый дух, — Юджи взмолился, — на самом деле ты мне нравишься, Джунпей! Он не успел обдумать всё тщательно, прежде чем признание само слетело с губ. Проклятый Сукуна, зачем ему надо было вылезать именно сейчас, зачем, зачем, зачем. — Правда? — с очевидным сомнением спросил Джунпей. Он нахмурился, вглядываясь в лицо напротив, и как же Юджи вдруг захотелось разгладить пальцами эту морщинку, пролёгшую у него между бровей, а потом туда же и чмокнуть. Сукуна, наверное, давился сахаром на зубах от этих потаённых желаний. — Да. Прости, если это тебя смущает… Мне правда жаль, давай просто всё забудем? Я не хочу разрушать нашу дружбу, ты очень хороший парень, Джунпей. И не слушай Сукуну. Никогда. Пожалуйста. Он — это не я. — Я тебе нравлюсь… — тихо повторил Джунпей, словно смакуя услышанное признание. Вдруг закрыл ладонями покрывшееся лихорадочным румянцем лицо, спрятался, умильно сжался комочком, словно котёнок. — Я не хочу это забывать, — пробормотал он в ладони, а губы невольно растянулись в смущённой улыбке. Юджи тихонько придвинулся, накрыл его ладони своими и бережно отнял их от пылающего лица. Как же очаровательно выглядел Джунпей, когда стеснялся. Его глаза лихорадочно блестели уже не бриллиантами тревожных слёз, а светились восторгом, предвкушением, он не верил собственным ушам и смотрел на Юджи с благоговейным трепетом. — Можно я тебя поцелую? — прошептал Юджи. Их лица были совсем близко, сердце неуёмно колотилось в горле, дыхание перехватило. Пальцы Джунпея сжались крепче, и он кивнул: — Если ты хочешь… — Конечно, хочу, — Юджи коротко улыбнулся и обнял ладонями чужое лицо, снова аккуратно зачесал чёлку назад, коснулся кончиками пальцев посветлевших шрамов на лбу, — ты очень красивый, Джунпей. Правда. Юджи, не в силах противиться искушению, прижался губами к повреждённой коже. Джунпей вздрогнул, зажмурился. Замер и затаил дыхание. Ему трудно было смириться с тем, как было изуродовано его лицо, тело, и никому раньше, кроме Юджи, тогда, в школе, на эмоциях, он не показывал шрамы. С тех пор Юджи иногда откидывал с его лба чёлку, но только когда они были наедине — и никому другому любопытному не разрешал донимать с ней Джунпея, реагируя, порой, даже чрезмерно остро. Джунпей продолжал смущаться своих «изъянов», но Юджи неустанно напоминал, что шрамы — это просто шрамы, а события, их породившие, уже в прошлом, не стоит стыдиться жестокости других людей, не стоит её снова бояться, наоборот — надо гордиться тем, что ты выжил, справился и не потерял себя. Отстранившись, Юджи мазнул губами по правой брови, по влажной щеке и остановился в нескольких миллиметрах от чужих губ, поймал горячее прерывистое дыхание, встретился с взглядом потемневших травянистых глаз. Казалось, время замерло вокруг них, Сукуна молчал — то ли в предвкушении, то ли это яркие чувства Юджи так хорошо его подавили, — в гостиной не было никого, кроме них, и поблизости тоже не было слышно ничьих шагов. Стояла тихая, прохладная весенняя ночь, но между ними расцветало жаркое лето, полное ярких юношеских эмоций. Юджи прикрыл глаза и сократил расстояние между ними до нуля. Он касался губами мягко, нежно, неловко, словно пробуя, каково оно, — это был первый его поцелуй, и наверняка первый поцелуй Джунпея. Они целовались на ощупь, как слепые котята тыкались друг в друга разгорячёнными мордочками, сталкиваясь носами при неловких поворотах головы, путались пальцами в волосах и одежде, льнули, стремились друг к другу, словно притянутые взаимной гравитацией, они пробовали друг друга на вкус и на ощупь, не в силах в полной мере насытиться переполнявшими их вкусами, запахами, ощущениями, дышали друг другом, слушали лихорадочное биение сердец, наслаждались и плавились, не веря в происходящее. Первый, чуть задыхаясь, отстранился Джунпей — совсем немного, только чтобы отдышаться, и прислонился лбом к его лбу. На короткое мгновение между их ртами тонкой ниточкой протянулась слюна. Джунпей облизался и сглотнул. — Я боялся… — еле смог выдавить из себя он, — что ты меня оттолкнёшь. — Не-е-ет, нет, нет, хей, — Юджи мягко улыбнулся и погладил его по волосам. — Ни за что. Я очень долго мечтал об этом, даже не верится, что… Джунпей… — он сглотнул волнение и продолжил шёпотом, — может быть, ты хочешь быть моим парнем? — Очень… — признался он и стыдливо втянул голову в плечи, словно не он только что целовался и шарил руками по телу своего новоиспечённого парня. «Ну наконец-то, тугодумы», — прозвучало саркастично в голове, но Юджи затолкал едкий голос подальше и крепко прижал к себе Джунпея. Тёплый, настоящий, действительно живой. А теперь ещё и его.