В ожидании тепла

***

Я встретил тебя под ночным фонарем. Кто ты? Что за озорливый дурак! Пытался задобрить меня сладким вином? Довольно, бестолковый чудак!

Я встретил тебя под ночным фонарем. Кто ты? Что за чаровник, Чья музыка звучит хрусталем? Где тот игривый и щедрый забавник, Что ходит повсюду с вином?..

Я встретил тебя под ночным фонарем…

***

      Было холодно. Плотный туман злостным игривым коршуном кружил над головами бедных юношей, что не знали, куда себя деть от непрекращающегося волнения. Клубы белёсой мглы облизывали подрагивающие плечи своими ледяными языками, смакуя исходящий вкус страха и тревоги.       Прошло совсем мало времени с того момента, как Вэй Усянь оставил их, растворившись в бескрайней пустоте.       Не было понятно его мотивов. Что он вознамерился отыскать там? Не было видно и зги! Разве не лучшим решением было не разделяться, оставаясь единой и несокрушимой силой? И так Ханьгуан-Цзюнь по воле злой судьбы отделился от них и не было известно о его состоянии. А тут ещё он со своими фокусами!       Юноши колышущимися на ветру зарослями камышей перетаптывались с ноги на ногу. Кто-то, помимо этого, теребил края дорогих рукавов; кто-то покусывал нежные бледные губы, а кто-то заламывал пальцы. Кто-то вовсе делал вид, что отсутствие Вэй Усяня его вовсе не заботит.       Одна Яньли стояла в непоколебимом спокойствии. Весь её облик источал уверенность в собственной силе и мастерстве своего отца. Если тот решил исчезнуть в тумане — значит, она терпеливо будет дожидаться его на окраине сего пространства. Неважно, сколько на ожидание потребуется времени. Она не сомневалась, что тот в целости и сохранности. Теперь, когда Яньли нашла его, то больше не смела переживать. Папа рядом — только руку протяни. Она рядом — только руку протяни. Если что-то случится, папина девочка всегда придёт ему на помощь.       Но пока оставалось только ждать, посему она старательно пыталась отыскать способ развеять успевшую поднадоесть ей назойливую скуку.       Лань Цзинъи нервно отбивал ногой известный одному ему мотив, дёргал головой и закусывал внутреннюю сторону щеки. Наконец он не выдержал и тихонько гаркнул:       — Где он ошивается?! На нас напали исподтишка, чем-то отравили, а он где-то бродит! Обещал же нас защищать!       Яньли холодно скосила на него прищуренные глазки и огрызнулась:       — Шифу не обязан защищать вас, оболтусов. То, что он согласился взять вас на какое-то время под своё крыло, не означает обязательство таскаться с вами и трястись над вашими головами. Он и так сделал достаточно.       Она, страдая от давящего безделья, перенесла вес на правую ногу и, выпятив бедро, принялась рассматривать свой идеальный маникюр, будто пытаясь отыскать в нём некий пропущенный изъян. Яньли скривила губы и едко добавила, хищно осклабившись:       — К тому же, цыплятки, шифу чётко и ясно вам сказал: «Скоро вернусь». Чего тогда переполошились, словно потревоженные птички в курятнике?       Лань Цзинъи подавился воздухом:       — Да как ты смеешь! Какие мы тебе «цыплятки»?! Женщина, а не хочешь ли ты заткну…       Он не успел договорить свою гневную тираду, ибо относительную тишину туманного городка разрезал вопль боли нашего «друга».       С лиц юношей тотчас сползли все краски, оставив лишь неестественную бледность. Одна Яньли так и осталась ровной водной гладью. Для завершения вида вселенской скуки ей не хватало только зевнуть. Но внутренне она возликовала, ибо сей вскрик означал, что папа скоро закончит со своими делами и они наконец покинут это унылое местечко.       Она злорадно ухмыльнулась потерявшему свой гордый и благопристойный вид Цзинъи, что позволил робости и встревоженности выползти на треснувшее лицо:       — Шифу занят. Вероятно, так вопит тот, кто подкинул эти ублюдские головы нам. Я же говорила. А ты на него всех собак спустил!       Цзинъи обернулся к ней и спило гаркнул:       — Да иди ты… — на что Яньли ответила ему совершенно белозубой довольной улыбкой.       Цзинь Лину тоже стало не по себе, что кто-то так кричал от боли из-за Мо Сюаньюя. В груди зарождались неприятные, липкие подозрения.       Когда он стал таким сильным? Опасным? Другим?       Сколько Цзинь Лин его помнил, Мо Сюаньюй всегда был не от мира сего. Сумасшедший обрезанный рукав — лаконичная и точная характеристика этого болвана. Вечно взъерошенный, творящий безрассудные вещи! А как он посмел заигрывать с… Бр-р! Точно не то, что захочешь вспоминать! Ужас! Но то, что сказала Вэньлин…       «Если ты считаешь его сумасшедшим обрезанным рукавом, значит, его роль удалась на славу!»       Что это означает?       Роль? Какая роль? К чему бы ему притворяться сумасшедшим и портить себе репутацию во всём высшем кругу заклинателей? Это же верный способ загнать себя в угол и перекрыть дорогу в перспективное будущее!       Цзинь Лину всегда казалось странным, что такой человек смог уродиться в их семье. Он всегда считал это «отклонение» частью, доставшейся от мерзких безродных и глупых смертных, но никак не кровью благородного и возвышенного ордена Цзинь! Увольте!       Но если всё выходит так, как говорит Вэньлин, то получается, что Мо Сюаньюй никогда не был сумасшедшим обрезанным рукавом и лишь притворялся?       Не получалось уложить в голове, что тот, кого ты чуть ли не с пелёнок презирал, мог оказаться опасным интриганом, чьё каждое слово и действие имело смысл и вполне ощутимые последствия.       В голове роились тысячи вопросов, на которые Цзинь Лин никак не мог отыскать вразумительного ответа.       Зачем понадобилось играть поехавшего обрезанного рукава? Чтобы сбежать из ордена Цзинь и никогда не вернуться? Бред! Зачем бы ему это? Если только тот не увидел что-то, чего не следовало видеть? И что это могло стать угрозой его жизни?..       Разве это возможно?..       Пока его младший дядя стоит во главе, даже мысли не возникнет в голове Цзинь Лина, что стоит о чём-то переживать. Тот всегда относился снисходительно к Мо Сюаньюю, несмотря на все проколы с его стороны, тогда почему понадобилось сбегать от него?       Не мог же он попытаться причинить ему вред?..       Второй вопрос. Откуда он так владеет клинком? Где он этому научился? Подобное мастерство ничем не скроешь. Сколько бы ты ни придуривался, сколько бы ты ни маскировался, тебя будет выдавать всё от походки до манеры держать себя; да даже почерк будет иметь особые приметы, указывающие на владение мечом! Если бы Мо Сюаньюй с самого начала владел искусством фехтования, то это было бы заметно сразу! Но не спустя столько времени.       А ведь он так изменился после их последней встречи…       Мо Сюаньюй никогда в жизни не держал в руках меч.       Из-за нескладного золотого ядра и отсутствия должных умений ему не удавалось отнять тяжёлое оружие от земли даже на несколько цуней — цуней! Смех да и только. А ещё смел называть себя заклинателем. Так что к чему уж говорить о полном его подъёме, да к тому же о фехтовании? Бред!       Но, если это — бред, тогда почему Мо Сюаньюй выглядел сейчас, словно бывалый воин, что прошёл через множество кровавых битв и повидал несчётное количество самых жестоких смертей?       Откуда в его взгляде не виданная доселе жесткость, грубость и властность? Этот внутренний стержень, что ощущался всеми фибрами души… Ему ведь даже говорить ничего не нужно. Подсознательно ты будешь чувствовать, что стоящий перед тобой человек опасен.       Тяжёлый взгляд, властная манера говорить и держать себя. Мо Сюаньюй словно стал другим человеком.       Другим… Человеком?..       Внутри Цзинь Лина всё передёрнулось от неприятных мыслей.       Внезапно в голове пронеслась их первая за долгое время встреча. Тот раз, когда он впервые увидел другого Мо Сюаньюя. Тогда этот «сумасшедший» был совершенно непохож на себя. Столь уничижительно смотрел на него свысока, словно Цзинь Лин был всего лишь надоедливой вошью, которую по-хорошему стоило прихлопнуть и смести куда подальше. Сколько злых и обидных слов он наговорил ему тогда. И каждое из них было пропитано ледяным ядом, что метко вонзался в самое сердце.       Совсем непохоже на него.       Мо Сюаньюй никогда не говорил достаточно складно. И достойного словарного запаса не имел, ибо даже сколько бы то ни было сносного образования не получил. Он даже читать и писать толком не умел, когда прибыл в орден! Что уж говорить о стихосложении, красивых и вычурных фразах, каламбурах и словесных оборотах. Или о метких, обидных оскорблениях.       Этот Мо Сюаньюй всё это умел.       Сквозь каждое слово чувствовались эрудированность, начитанность и, самое важное…ум: незаурядный, гибкий, острый.       Цзинь Лин сжал зубы. Чем дальше он размышлял, тем абсурднее становилось положение дел. Ниточки из клубка этой путаницы вроде бы начинали расползаться в разные стороны, сплетаясь в единую картинку, но, стоило им показать себя, все они тотчас запутывались, цепляясь друг с другом и образовывая новые невозможные идеи.       Нет, это определённо невозможно. Но как минимум только из-за абсурдности предположений становилось не по себе. Все факты и догадки сводились к одному ответу, который мог бы в теории объяснить всё. Но Цзинь Лин отказывался верить в него.       Вероятно, лицо его посерьёзнело и ужесточилось, ибо Вэньлин неожиданно отвлеклась от созерцания своих ногтей и внимательно уставилась на него. Увидев сильную мозговую деятельность, что шла полным ходом, она смыла с лица картинную скуку, вследствие чего оно обрело те холодность и отчуждённость, кои Цзинь Лину посчастливилось узреть в вечер их первой встречи в храме Сюань Су.       Тогда девушка была задумчива и отстранённа, оттого походила на ледяную статую небожительницы, чуждой земным заботам и волнениям.       Тогда она представлялась ему единственно такой. Но чем дольше они путешествовали вместе, пытаясь распутать дело об умерщвленных котах, которое всё-таки завело их сюда, тем больше Цзинь Лин узнавал её с новой стороны.       Вэньлин вовсе не была холодной и отстранённой женщиной. Она… Была горяча.       Горяча и пылка нравом, остра на язык и ум. Ей всегда удавалось найти что сказать, как ответить и поддеть собеседника. «Палец в рот не клади – откусит по локоть». Эта фразочка про неё. Вступать в бесполезные, но яркие споры – её любимое занятие.       Если бы не её манеры и чувство собственного достоинства и самоощущение, то Вэньлин можно было при определённой ситуации спутать с рыночной бабой, что была готова в любой момент облаять неугодного ей.       Балагурка. Хамка. Громкая и дерзкая. Хитрая и колкая.       От неё совершенно нельзя было ожидать чего-то определённого. За время их совместного путешествия Цзинь Лин убедился в одном наверняка: о Ван Вэньлин нельзя было думать однозначно и примерять на неё определённый шаблон.       Непредсказуемая. Бойкая и свободная, подобно стремительному ветру. Колкая и грубая, словно опасная молния. Не зря ей принадлежало оружие «тяньфа».       Стоило Цзинь Лину начать примерять на неё некий свой алгоритм и пытаться предугадать её действия, она тотчас меняла курс, словно своенравный парусник, не имевший цели.       Сколько граней, столько и ролей.       В первую их встречу — небожительница, сошедшая с картины иль с самих Небес. В последующие — громкая и дерзкая воительница. Сейчас — серьёзная, невозмутимая, вдумчивая госпожа.       Её испытующий взгляд гладил напряжённые челюсти и сведённые брови и всё понимал, угадывал, делал выводы. Вот так, вместо тысячи слов, по одному взгляду Вэньлин поняла, о чём он думал.       Цзинь Лин тряхнул головой и ответил на её прямой взгляд. Вэньлин качнула бёдрами и тягуче проплыла к нему, замерев прямо перед ним. Её выражение лица было спокойно и невозмутимо. Он так отвык от отсутствия живости эмоций на нежных чертах, что сейчас зимняя свежесть, исходившая от них, была совершенно чужой.       Вэньлин по-птичьи склонила голову и сощурила глазки. Цзинь Лин не выдержал и недовольно обрубил:       — Что?       Она продолжила всё с той же невозмутимостью на него смотреть. Наконец Вэньлин цокнула и сладко протянула, скрещивая на груди руки:       — Громко думаешь. А ещё, от столь занимательной мозговой деятельности у тебя, кажется, скоро задымится голова. Уймись. Не время и не место для философских размышлений, чжэнтан. Будет тебе. Поломаешь себе голову бессмысленными задачками потом. К слову, если ты не заметил, мы окружены непроглядным туманом в городке на отшибе. Тебя сей факт, я смотрю, не слишком беспокоит?       Цзинь Лин закатил глаза и цыкнул, отворачиваясь:       — Откуда тебе знать, о чём я думаю. И вообще, не ты ли сказала Цзинъи, что беспокоиться не о чем, ибо твой ши-фу обо всём позаботится?       Вэньлин хихикнула и кокетливо протянула руку, выставив вперёд пальчики, которыми она легонько «прошлась» по чужому плечу, после чего указательный палец игриво и точно повернул за каменную челюсть чужое тёмное лицо обратно к себе. Она сладко улыбнулась:       — Чего ты такой ядовитый сегодня? На тебя плохо действует местный воздух?.. Да. Пожалуй, соглашусь. Кажется, у меня кожа на руках и личике сохнет. Неприятное ощущение.       Цзинь Лин сильнее нахмурился, но отбрыкиваться не стал. Взгляд чуть оттаял от присутствия девушки, и он сам несколько поуспокоился от навязчивых мыслей.       Переключившись с мрачной темы, юноша скривился:       — Кто о чём. И вообще, почему меня должна волновать влажность местного воздуха? Я же тебе не госпожа, чтобы меня беспокоили подобные вещи!       Вэньлин в наигранном удивлении подняла брови:       — Разве?! Моя госпожа, ты что, встала сегодня не с той ноги?.. О! О… — она понимающе понизила голос. Цзинь Лин выгнул брови, уже мысленно готовясь к тому, что эта чертовка может выдать. И Вэньлин в который раз его удивила. Она со всей доступной ей ехидностью и язвительностью шкодливо улыбнулась во все тридцать два и протянула. — Ай-я, госпожа моя, если ты не госпожа, откуда тебе известны тонкости влияния влажности воздуха на состояние кожи?       Намёк был кристально ясен и понятен: «Откуда молодому господину знать, что от влажности воздуха кожа сохнет?»       Цзинь Лин тотчас вспыхнул. Он был готов уже взбрыкнуться, но его оборвал раздражённый голос Лань Цзинъи:       — Во имя Небес! Хватит тут заигрывать! Мы вообще-то на ночной охоте, если вы не забыли! Покончим со всем — и воркуйте, сколько душе угодно будет. Фу, слушать противно! Да и ещё прямо у меня над ухом. Какая мерзость!       — Завидуешь, вот и бесишься, — весело прощебетала Яньли.              Теперь уже вспыхнул Лань Цзинъи:       — Да ты просто уже всю кровь мою выпила! Сколько можно! Как ты мне надоела. В каком ордене такие змеи родятся?! Скажи мне, и я буду обходить те земли за тысячу ли!       Яньли фыркнула:       — Да с радостью, куколка. Я тебя тоже не особо жалую.       — Ребята, прекратите… — жалобно выдохнул Лань Сычжуй. — Цзинъи правильно сказал: мы на ночной охоте. Не нужно кричать. Так мы привлечём ненужное внимание. Нам лучше сейчас дождаться прихода учителя Мо или Ханьгуан-Цзюня. А до того момента надобно сидеть тихо и не высовываться.       Лань Цзинъи клацнул челюстями и умолк. Яньли пожала плечами и отняла палец от лица Цзинь Лина, вновь скрещивая руки. А Цзинь Лин в свою очередь чуть не последовал за ним, но вовремя себя одёрнул и также скрестил на груди руки, прерывая «мыслительный процесс» и откладывая Мо Сюаньюя в дальний ящик.       Наконец из-за плотных языков тумана начала вырисовываться знакомая фигура, что плавным, неспешным шагом шествовала в их сторону. Цзинь Лин, заметив её, вновь потускнел, словно от всколыхнувшихся мыслей. А вот Лань Сычжуй и Яньли, напротив, радостно просияли:       — Учитель Мо!       — Шифу!       Вэй Усянь лениво откинул волосы от лица и фыркнул:       — Что, успели соскучиться по мне?       Яньли бодро закивала, после чего посерьёзнела и едко фыркнула:       — Вот ещё. Что ты так долго там делал? Я думала, тебе будет лень с этими идиотами возиться. Что, опять играл с ними в кошки-мышки?       Вэй Усянь подошёл почти вплотную к Яньли и звонко щёлкнул её по лбу, заставив вскрикнуть. Он невозмутимо отчеканил:       — В лисят и заек, — Вэй Усянь спокойно обернулся к Лань Сычжую. — Чем вы тут занимались, пока меня не было? Вопли ваши на всю округу слышно.       Лань Сычжуй покраснел:       — И-извините, учитель. Мы просто…       — «И-и-извините…» Сколько раз говорить: хватит мямлить. А вы, — он грозно обернулся к Лань Цзинъи и Яньли, заставив тех по струнке вытянуться. — Будете вопить – отправлю по домам с письмом определённого содержания. Вэньлин накажу сам, а Цзинъи получит от Лань Цижэня.       Яньли подавилась воздухом от возмущения:       — За что?!       Вэй Усянь снова щёлкнул её по лбу:       — За своевольное и излишне громкое поведение, а также за нарушение техники безопасности. Урок четвёртый. Не орать и не вопить, пока находишься на задании. Сохранять тишину и скрытность, не дать врагу себя обнаружить. Ясно?       — Ясно, — хором отрапортовали адепты.       Тем не менее Вэй Усянь недовольно обрубил:       — Нихуя вам не ясно. Чего опять орём? Хотите, чтобы вся нечисть, вас окружающая, услышала, что вам всё ясно?       Адепты смущённо втянули головы в плечи и тише комариного писка шепнули:       — Ясно!       Вэй Усянь кивнул, скрещивая за спиной руки:       — Вот и славненько. А теперь, все, у кого хоть немного кружится голова, подрагивают руки и ноги, подходите ко мне. Я вас осмотрю.       Большая часть народу быстренько подлетела к нему и выстроилась в очередь. Первым, как ни странно, был Лань Цзинъи. По наказу Вэй Усяня он широко раскрыл рот и высунул язык. Как выяснилось при осмотре, тот был полностью покрыт синим слоем и, казалось, чуть опух. Глаза по краям покраснели, а лицо донельзя побледнело: даже для нынешних условий. Под веками пролегли синяки, что было совершенным нонсенсом для адепта ордена Гусу Лань. Весь вид юноши смотрелся крайне болезненно.       Тем не менее Вэй Усянь нисколько не выказал сочувствия. Цинично спровадив пострадавшего прочь из поля своего зрения куда-то в сторону, он принялся за других. Осмотрев всех как можно быстрее, демон бодро хлопнул в ладоши и заключил:       — Поздравляю, господа, вы серьёзно отравлены.       Лица раненых бойцов побелели ещё сильнее – хотя, казалось, куда уж больше. Лань Сычжуй залепетал:       — У-уч… — он замялся, вспомнив, что учителя раздражало его заикание, потому быстро исправился, взяв себя в руки. — Учитель, что это значит?       Вэй Усянь выгнул бровь, разведя руки в стороны:       — То и значит. Они отравлены. И пиздецки сильно! Товарищи, а вас старшие не научили в детстве, что широко расхлебянивать свои прелестные ротики – плохая затея? Вот видите, к чему это привело! Отринули б свои «возвышенные» манеры на этот случай и отплевались как следует! Болваны. Теперь придется вас лечить.       Он немного подумал и ещё более раздражённо пробрюзжал, разминая виски, словно от сильного напряжения:       — Мама родная, вы же ещё тут наорались и набегались. Вот дурачье-то, а. Мозгов ни цяня. Неужели не додумались, что при отравлении не стоит слишком много двигаться?       — А что? — вяло поинтересовался Лань Цзинъи. Сейчас его волновало только исцеление, а прочие наставления он предпочёл бы оставить на потом.       Вэй Усянь разъяснил:       — «А что?» Да ничто. Если отравился, то чем больше и чаще ты двигаешься, тем быстрее кровь будет циркулировать по телу, и, как следствие, яд оперативнее проникнет в сердце. А потом ты станешь одним из тех красавчиков, коих я недавно имел счастье порубить в фарш вам в качестве мастер-класса. Знаешь, гэгэ, если ты так хотел устроить со мной тренировочный бой, то мы бы могли обойтись и без столь радикальных решений.       Лань Цзинъи встрепенулся:       — Что значит стану одним из тех красавчиков?! То есть я обернусь ходячим мертвецом?!       Вэй Усянь ободряюще кивнул:       — Как складно и быстро ты соображаешь, гэгэ! Хвалю. Да, ты всё правильно понял. И ты, и ты, и ты, — он принялся пальцем указывать на каждого отравившегося юношу. — И ты, и ты, и ты. Вы все обернётесь ходячими трупами, от которых несёт на всю округу невероятной гнилью. Но, знаете, есть плюсы даже здесь. Вам не нужно переживать о том, как же проявить себя в обществе, о вашем обучении искусству клинка, ибо вашей единственной прерогативой будет скакать то там, то сям и пугать прохожих, а также источать невероятный смрад!       Вот тут-то адепты по-настоящему испугались. Ноги отравившихся так и вросли в пол бесчувственными, негнущимися деревяшками.       Лань Цзинъи воскликнул:       — И чему ты так радуешься?!       — Без подобных передряг не будет что вспомнить в старости.       Лань Сычжуй округлил свои глаза и встрепенувшимся совёнком заметался перед ним:       — Учитель Мо, что нам теперь делать?       Вэй Усянь утомлённо прикрыл глаза и принадул губы в картинных размышлениях, а после возвёл свои усталые очи к безучастному серому небу в поисках ответа на незаданные вопросы. Он постучал пальцем по подбородку и заключил:       — Как я уже говорил: слушаться меня, сидеть тихо-мирно и не трепать мои нервы. Соблюдайте все три правила, и будет вам счастье. Гусу Ланьчики мои, для вас это не должно быть проблемой, да? Запомнить три несчастных правила.       Все юноши уподобились Лань Сычжую и большими наивными глазами принялись жалобно смотреть на него, моля об исцелении и спасении. Вэй Усянь вернул свой взгляд с неба на них и тяжко вздохнул:       — Эх, бедолаги. Ладно. Пойдёмте, что ли. Итак. Те, кто не попал под действие яда – несите своих товарищей. Уже знаете, зачем и почему. А я буду вас вести. Нам нужно найти спокойное пристанище.       Цзинь Лин фыркнул:       — Ты думаешь, в этом городишке есть то самое спокойное пристанище? Не смеши меня. Здесь на каждом шаге поджидает опасность. Эти курмыши не только ордена заклинателей обходят стороной, но и пантеон Божеств! Какое убожество. По всей видимости, это место настолько прогнило, что даже Его Превосходительство счёл ниже собственного достоинства ступать на эти земли. Лучше уж на улице останемся – пространства больше.       Вэй Усянь холодно взглянул на него из-за плеча и припечатал:       — Я уже говорил вам: не нравится, что я планирую делать, — идите своей дорогой. Хочешь оставаться на улице — оставайся. Я не держу. Но эти юноши нуждаются в моей помощи, поэтому они пойдут туда, куда я сказал. Чтобы изготовить антидот, мне нужно пристанище. И да: кто ты такой, чтобы знать о мотивах Божеств? Ты – смертный ребёнок, коему неведомы планы Небесных столпов. В таком случае с чего вдруг вознамерился делать выводы? Между прочим город «И» находится под покровительством Сюань Су, так как является его профильным городом. Предвидя твой вопрос: вполне возможно, что его дворец расследует причину «сгущения туч над светлыми коньками и красными фонарями». В любом случае это не твоя прерогатива. Не забивай свою голову чужими заботами.       Цзинь Лин тотчас стыдливо прикусил язык и замолчал. Вэй Усянь хмыкнул:       — Отлично. А теперь стучитесь во все двери. Конечно, мы могли бы попытать удачу и найти святилище Его Превосходительства Сюань Су, но, думаю, зная характер и предпочтения Божества, храмы мы найдём либо у центральных улиц — что невероятно далеко от нас, — либо на самой окраине — что так же далеко от нас, — поэтому единственным для нас выходом станут местные дома. Стучитесь.       Цзинь Лин и Яньли бодро разделились и принялись колотить по дверям. Под тяжёлым кулаком Цзинь Лина одна дверь не выдержала и широко раскрылась. Он довольно воскликнул:       — Тут есть свободный дом!       Вэй Усянь недовольно отрезал:       — Кто тебе сказал, что нужен пустой дом? Идиот. По-твоему, я ношу необходимые вещи в нужной кондиции в своём мешочке цянькунь? Нам нужен жилой дом. И да, прекрати тарабанить в двери. Где твои манеры, мальчишка! Думаешь, если бы там кто-то жил, то с подобной вежливостью тебе кто-нибудь открыл?       Цзинь Лин раздражённо пробурчал что-то нечленораздельное и потопал к следующему дому. А Яньли быстро прикусила язык, ибо она только что собиралась предложить отцу то же самое. Посему, про себя порадовавшись, что Цзинь Лин её опередил и тем самым спас от отцовского разочарования, девушка поскакала дальше.       С каждой новой неудачей «парочка» начинала терять терпение. Несмотря на предупреждение о соблюдении манер, они всё чаще и чаще начинали стучать всё напористее и напористее. А вот Лань Сычжуй, напротив, продолжал сохранять спокойствие и учтивость. Подходя к новому порогу, он мирно и легонько стучал и спрашивал: «Есть ли кто дома?»       На одном из таких порогов ему всё же улыбнулась удача, и пропитанная влагой, полусгнившая деревянная дверь приоткрылась. Из холодного мрака помещения послышался скрипучий женский голос:       — Кто пожаловал в столь поздний час?       Лань Сычжуй просиял. Он резво обернулся, ища глазами Вэй Усяня:       — Здесь кто-то есть!       Вэй Усянь тотчас оказался подле него. Лань Сычжуй ошеломлённо охнул, ибо даже мазка или всполоха его перемещения заметить не успел. Вэй Усянь учтиво улыбнулся и сладким низким голосом протянул, словно заядлый дамский угодник:       — Госпожа, добрый вечер. Простите за столь поздний визит, но мне и моим детям нужна помощь. Боюсь, мы в невероятно затруднительном положении. Нам нужен кров, а кроме вас в городе никого нет. Будьте столь любезны, примите нас ненадолго у себя в лавке.       Женщина проскрипела:       — Моя лавка не приют для уставших путников.       Вэй Усянь понимающе склонил голову:       — Каюсь, госпожа. Я всё понимаю, но всё же нам, правда, некуда пойти.       Возникла хрупкая и непродолжительная тишина, по окончании которой дверь, жалобно взвизгнув, раскрылась настежь, впуская ледяной воздух с улицы в не менее заледенелый дом.       Лицо Цзинь Лина поражённо вытянулось. Он шепнул:       — Неужели она согласна пропустить нас?       Вэй Усянь посмотрел на него из-за плеча и с жуткой улыбкой пропел:       — Конечно согласна. Я же просунул ногу между дверью и косяком. А даже если бы она и успела захлопнуть свою жалкую калитку, то я бы просто-напросто выбил её.       Вэй Усянь галантно поклонился и отдал адептам команду следовать за ним. Юноши покорно внесли своих товарищей и примостились сами. Уже устроившись по укромным уголкам, они позволили себе оглядеться.       Это местечко было воистину под стать атмосфере городка. К потолку за головы, уши, шеи или волосы было подвешено несусветное количество бумажных кукол с человеческий рост и размер. Каждая была по-своему уникальна и прекрасна, поражала проработанностью деталей и не давала усомниться в мастерстве изготовившего его рукодельника.       Были силачи Преисподней, красавицы-служанки и милые детки. Их лица были донельзя реалистичны, что вкупе с накалённой обстановкой за дверью и странной хозяйкой лавки закрадывался предательский червячок сомнений, который заставлял задуматься о том, что куклы вышли уж больно реалистичны. К тому же в воздухе явно витал терпкий запах гнили человеческого тела…       Никогда не видавшие подобной утвари юноши пусть с опаской и дрожащими ногами, но всё же с преобладавшими искренними любопытством и восторгом глазели на каждую из них, любуясь.       Вэй Усянь пренебрежительно скривился. Будучи демоном довольно брезгливым — ладно, очень и очень брезгливым — подобные условия заставляли его ненавидеть всё и вся больше, чем обычно. Ему хотелось сделать на выбор несколько вещей. Первое: заставить этих мерзких детей сделать хоть что-то полезное, а именно убраться и порадовать своего учителя, и отблагодарить за потерянные нервные клетки. Второе: убраться отсюда как можно дальше. Всегда ведь существовала возможность просто вывернуть город наизнанку с помощью лисьих чар, верно? Сюэ Ян сам придёт и всё расскажет, а ему не нужно будет и пальцем шевелить.       Второй вариант развития событий был донельзя привлекателен. Он уже было подумал смотать удочки, но его планы расстроил выросший перед ним Лань Сычжуй, что буквально горел жаждой деятельности.       — Учитель Мо!       Не разделяя его энтузиазма, Вэй Усянь в отвращении скривился так, будто бы увидел перед собой огромную мерзкую многоножку. Он пробрюзжал:       — Ребёнок… Как тебя там?..       Ничуть не растерявшись, Лань Сычжуй покорно ответил:       — Меня зовут Лань Сычжуй.       Вэй Усянь небрежно махнул рукой:       — Да неважно. Кхм. Итак, — на самом деле он помнил, как зовут мальчика, но отчего-то ему захотелось таким образом отвадить чужой интерес от себя. — Чего надо?       Из наивных молодых глаз ни на секунду не исчезал взволнованный блеск, жаждущий знаний. Лань Сычжуй прощебетал:       — Я могу вам чем-то помочь?       Вэй Усянь цокнул и медленно протянул, словно при этом раздумывал над планом тактичного отступления:       — Помочь… Да-да, ты точно можешь помочь… Сейчас чем-нибудь тебя займём… М... Погоди пока немного.       — Так точно!       — Вот и славно…       Со стороны двери скрипнула половица. Вэй Усянь и Лань Сычжуй мгновенно обернулись на звук: то была эта странная женщина, что с горем пополам впустила их внутрь.       Хозяйкой лавки при детальном рассмотрении оказалась древняя старушка, касательно которой создавалось ощущение, будто один лишний чих на неё — и та обратится в кучку такой же пыли, что красовалась абсолютно в каждом углу помещения.       Вэй Усянь понимал, что молодняку лучше не напрягать зрение лишний раз, ибо отравление — это вам не шутки, поэтому со всей доступной ему вежливостью полюбопытствовал, тем не менее не убрав из тона нотку присущего ему лисьего ехидства:       — Госпожа, в городе и в вашем доме столь темно и промозгло... Неужто суровая непогода не замучила низкими температурами ваши хрупкие суставы, а темнота не тронула чувствительных глаз? Отчего ж не зажжёте очаг и свечи?       Старушка вонзила в него ненавязчиво осуждающий взгляд и проскрипела:       — Чихать я хотела на вашу погоду. А свечи… Коль так надо – зажгите сами. Всё необходимое на столе.       Вей Усянь ехидно скривился, а в мыслях пронеслось:       «Да что ты, чихать она на нас хотела. Вот если мы сейчас чихнём, то ты в труху обратишься, карга старая… — а после оформилась колкость, с которой он в сердцах душевно так хохотнул. — А дамочка-то под стать Лань Цижэню – не иначе. Такая же скрипучая, противная и древняя. Ах, женщина его мечты. То-то до сих пор одинок! Ждёт прекрасную барышню из Изумрудного Городка! Ха-ха!»       А вслух он лишь лениво произнес:       — Вэньлин, зажги свечу.       Она утомлённо закатила глаза и отрывисто махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху. Тотчас вспыхнуло несколько свечей, что озарили своим мягким светом пространство не очень уж презентабельной комнатушки. Теперь свисающая с потолочных балок паутина выглядывала более явно, а каждую пылинку становилось возможно рассмотреть невооруженным глазом.       Лань Цзинъи, несмотря на свою вялость от отравления, нашёл в себе силы скривиться и сипло гаркнуть:       — Ну и грязища! — он замялся, после чего не удержался и оглушительно громко чихнул. Товарищи услужливо пожелали ему здоровья, а Вэй Усянь не упустил случая вставить шпильку:       — Ты немного промахнулся. Пойди-ка в ту комнату и так же чихни. Избавишься от лишнего антиквариата на этом му.       Лань Сычжуй поражённо округлил глаза и обвинительно воскликнул:       — Учитель Мо!       Вэй Усянь скривился, будто от лимона или головной боли:       — Ай-я, какой же ты приставучий, Цзыгуан. Кто из нас учитель: ты или я? Хватит меня попрекать.       Лань Сычжуй обиженно буркнул:       — Я Сычжуй, а не Цзыгуан.       Вэй Усянь равнодушно отозвался:       — Да, точно, Сычжуй, — после чего он резво повертел головой и хлопнул в ладоши. — Итак. Дети мои. Вижу, вы совсем плохи. Пора бы мне немного пошуршать, — он указал пальцем на Яньли. — Так как вы все – глупцы, каких свет ни видывал, а моя девочка самая лучшая и вообще светоч этого грешного Среднего Мира, то я дарую ей должность старшей после меня. Вы будете покорными хорошими мальчиками, что внимают её словам.       Лань Цзинъи, услышавший, что ему придётся повиноваться приказам Яньли в отсутствие Вэй Усяня, подавился пыльным воздухом и взвился:       — Что?! Это ещё почему она за старшую?! Только потому, что она – твоя ученица?!       Вэй Усянь скрестил руки на груди и бодро пропел:       — Именно. Я назначаю её старшей, потому что она – моя ученица, но не из пристрастности. Я назначаю её главенствующей над вами, ибо уверен в её знаниях на все сто, поскольку самолично вкладывал всё, чем владею, в эту прелестную головушку. А насчёт вас я не уверен. Вы не огранённая порода. Кто знает, может, среди вас есть скрытые в глубоких залежах драгоценности, коим просто стоит принять должный вид. А может, вы – лишь полые куски бесполезного, ни на что не годного шлака. Я не обучал вас, потому не могу сказать наверняка, что вы сможете справиться должным образом… Я ответил на твой вопрос?       Услышав его речь, Яньли засияла, а на лицо её скользнула счастливая широкая улыбка. Поняв, что возможно проявляет излишние эмоции, она постаралась поуспокоиться и принять серьёзный вид. На подобные потуги Вэй Усянь лишь тихонько фыркнул.       Лань Цзинъи обиженным воробьём нахохлился и притих. Остальные, услышав, что кто-то из них может оказаться тем самым «бесполезным шлаком», несколько воспрянули бунтарским духом, желая доказать обратное.       Вэй Усянь удовлетворённо хмыкнул.       — Если больше возражений нет, то я начинаю новый урок и даю возможность тем самым «не ограненным драгоценностям» проявить себя. Кто желает помочь мне в приготовлении антидота?       — Я! — хором отрапортовали юноши, а ввысь взлетело множество рук, каждая из которых, видя на какую высоту поднялся соперник, желала быть ещё выше, дабы учитель смог заметить именно их.       — Я хочу! — воскликнул стоявший подле Вэй Усяня Лань Сычжуй.       Вэй Усянь отмахнулся:       — Я знаю, что ты хочешь. Ты идёшь априори. Я тебя даже не рассматривал в качестве кандидатуры в импровизированном соревновании.       Лань Сычжуй оторопело замер, после чего засиял от гордости, словно начищенный медяк. «Ты идешь априори». Грудь стало распирать от чувства радости и воодушевления. Учитель сразу собирался взять его!!       Тем временем Вэй Усянь цокнул и принялся постукивать пальцем по губе, попутно бормоча:       — Ты или не ты? Ты или ты? А может быть, ты?       Даже валяющийся почти в отключке Лань Цзинъи не остался в стороне от импровизированных соревнований и вытянул вперёд руку, при этом голосом больного и умирающего старика сипя отчаянное «Я».       Цзинь Лин, до этого момента стоявший в стороне и чуть покусывающий губу, смело и дерзко вышел вперёд, вставая прямо перед Вэй Усянем и упирая руки в бока: совсем как Цзян Чэн.       Он нахально скривил губы:       — Я помогу тебе.       Весь его вид так и излучал самоуверенность, что было совершенно напускным, ибо внутри тот чрезвычайно волновался. Много кто желал показать свои умения и урвать возможность обучения у незаурядного, чрезвычайно уникального и талантливого мастера меча. Он не вскинул руку вместе со всеми, хотя очень хотел выкрикнуть своё «Я» громче всех и вытянуть руку быстрее всех, дабы Вэй Усянь его заметил. Гордость не позволила ему. Раньше ведь он презирал этого человека всеми фибрами души и считал противнее самого страшного насекомого под подошвой его дорогих сапог. А теперь драться за его наставничество и внимание? Увольте! И что вообще за шутка судьбы?!       Вэй Усянь насквозь видел все его мысли и чувства. Кому, как не ему, знать и видеть лучше? Для него было куда проще, чем для других, понимать этого несносного, заносчивого мальчишку, ибо тот был так похож на своего старшего дядю…       Решив, что выберет его, Вэй Усянь всё же не удержался от того, чтобы немного повыкобениваться. Спонтанное желание вставить шпильку, дабы поддеть бедного юнца, не пожелало его оставить, посему Вэй Усянь задумчиво и глумливо протянул:       — Ты? Ну не знаю…       Внутри у Цзинь Лина всё свернулось. Безучастная и даже снисходительная к этим играм за место под взором её шифу Яньли обратила свой чуть взволнованный взгляд на юношу, закусив губу. Пусть её это не интересовало, она непременно хотела, чтобы в этих «схватках» победителем вышел именно он. Поэтому Яньли была готова в случае чего подстраховать Цзинь Лина и намекнуть отцу о смене решения.       Вэй Усянь призадумался, склонив по-птичьи голову, а после шкодливо ухмыльнулся, объявив:       — Решено. Будешь моим помощником, если назовёшь меня дядей.       Цзинь Лин оторопело заморгал и после того, как до него дошёл смысл сказанного, взвился:       — Какой ещё дядя?! Ты мне не дядя!       Вэй Усянь картинно выгнул брови:       — Как это не дядя?! Цзинь Лин, Цзинь Лин. Я ведь прихожусь сыном твоему дедушке, родным братом твоему отцу и младшему дяде. Согласно общеизвестным законам мира и генеалогических древ, я с честью ношу должность твоего дяди! А ты, к слову, проявляешь небывалое неуважение ко мне! Обращаешься на «ты» в столь приказном тоне, будто я уличная шавка, не стоящая твоего внимания… Это так грубо… Цзинь Лин скривился, будто от лимона:       — Вот ещё! Я согласен обращаться к тебе на "вы" и называть учителем, но никак не дядей!       Вэй Усянь тяжко вздохнул, словно случилось что-то трагичное и неизбежное, и быстро отвернулся:       — Ну и ладненько. Учитель тоже сойдет, — он хлопнул в ладоши. — А теперь: Сычжуй, Цзинь Лин – за мной, Вэньлин – сторожи мальчишек и следи, чтобы те соблюдали «постельный режим». Думаю, мне не стоит напоминать последствия излишней активности, верно?       Лань Цзинъи, уловив камень в свой огород вместе с красноречиво сказанным «верно», тяжело и устало пробурчал что-то нечленораздельное из угла комнаты. На это непонятно выраженное «понял» он получил лёгкий пинок от Яньли.       Остальные юноши, услышав, что в качестве помощника выбрали не их, печально понурились, словно подсолнухи на закате дня. Но в сердцах твердо укрепились в желании еще успеть показать себя и заработать баллы за время их пребывания в этом городишке.

***

      — Итак. Урок хрен-знает-какой. Первое и самое важное. Сычжую, наверное, будет привычнее это соблюдать как минимум из-за правил ордена. Ну а тебе Цзинь Лин придётся выработать эту привычку самому.       — Учитель Мо, что вы имеете в виду? Что это — самое важное? — Лань Сычжуй продолжал активно засыпать Вэй Усяня вопросами, пытаясь выудить из него как можно больше полезного и нового. Находка, а не ученик для любого преподавателя, но, к сожалению, не для Вэй Усяня. Всё, что выходило за пределы необходимого – для него, – не более чем морока.       Тем не менее он спокойно разъяснил:       — Первое и самое важное: научитесь соблюдать чистоту всегда и везде. Это необходимая привычка и главенствующая в вашей жизни прерогатива. Не суть, где вы находитесь. Дома отдыхаете, на задании, просто путешествуете. Разъясняю причину: как минимум это залог вашего здоровья. Как максимум сохранность ваших инструментов в должном качестве; сведение вероятности загрязнения приспособлений к нулю, а значит, сохранение их необходимых свойств. Собственно, это следствие из первого пункта. Если вы не ухаживаете как должно за вашим оружием, то оно может подвести вас в самый опасный момент. К примеру, талисман не сработает или меч будет недостаточно острым.       Покрутившись вокруг собственной оси, Вэй Усянь окинул придирчивым взглядом помещение:       — Плавно подводя к теме нашего занятия, делаю уклон на: когда готовишь антидот или собираешься оказать кому-либо первую медицинскую помощь, важна стерильность и структура. При неисполнении правил в антидоте могут замешаться механические или прочие примеси, что могут повлиять на действие противоядия. Как следствие, очень вероятен летальный исход. Ну а медицинская помощь – это ясно, как божий день. Чистота чуть ли не синоним к врачеванию. Так что резюме: хотите увеличить собственные шансы на выживание в шакальных условиях, подобно нашим, соблюдайте в первую очередь чистоту в рабочем месте, голове, по возможности, во всём теле, в еде и инструментах. Всё ясно?       — Ясно, — хором ответили юноши.       Вэй Усянь размял плечи:       — Вот и хорошо. А теперь за работу.       Цзинь Лин выгнул бровь:       — За какую ещё работу?       Вэй Усянь обвинительно зыркнул на него:       — И для кого я сейчас распинался? Пораскинь мозгами и сам пойми, какую работу я имею в виду.       Лань Сычжуй с секунду поколебался, осматривая пространство, после чего просиял и предположил:       — Учитель Мо, здесь такая вонь и грязь... А мы собрались готовить антидот для наших товарищей. Значит, чтобы избежать негативных последствий, нам нужно убрать эту кухоньку?       Вэй Усянь лениво бросил:       — Ага. Плюс балл, Сычжуй. А теперь шуршите. И поживее. Один только Цзинъи скоро уже загнётся.       Цзинь Лин хотел было вякнуть что-то с возмущёнными нотками, но прикусил язык, ибо смерти товарища из-за собственной неудачи ему не хотелось. К тому же надо было исправлять положение, поскольку его соперник Сычжуй уже имел два балла, а он всего один — непорядок.       Посему он бодро устремился в сторону раковинки, от который исходил ужасный смрад. Его всего покорёжило от этой пронизывающей душу вони, но твёрдо уверенный в стремлении обойти противников и в желании показать этому Мо Сюаньюю свою храбрость и стойкость к грязи Цзинь Лин собрал все силы и волю в кулак и открыл ящик, откуда исходили мерзостные зловония. И чуть не упал.       В ящике под раковиной в прогнившей насквозь бамбуковой коробке лежала почти полностью разложившаяся курица. Сквозь гнилую плоть показывали свои белые головы черви, праздновали и пировали жирные мухи. Да уж, столь чудный «аромат», пропитавший уютный домишко, определенно принадлежал бедной курице.       Желудок свело судорогой, а горло сдавило рвотным позывом. Стоящего поодаль Лань Сычжуя чуть не снесло отвратительным куриным шлейфом. Одному Вэй Усяню было замечательно. А всё почему? Да потому что он – хитрый лис. Встал возле единственного окна в комнате, приоткрыл форточку и буквально высунул туда свой жуликоватый нос. Однако стойкости Цзинь Лину было не занимать. Вижу цель – не вижу препятствий. Именно поэтому он быстро, дабы не дать своему организму сообразить, что именно произошло, подхватил коробку и побежал в сторону выхода.       Лань Сычжуй кашлянул и мысленно посочувствовал товарищу, в душе эгоистично порадовавшись, что столь печальная участь «погребальщика» бедной усопшей птички досталась не ему. Посему, дабы ослабить ношу друга, он закатал рукава и принялся натирать до блеска раковину.       Вернувшийся из тяжёлого путешествия Цзинь Лин был донельзя бледен — даже зелен, — но всё же весьма горд собой. Увидев, что Лань Сычжуй увлечённо пидорит кухню, он вспыхнул воинственным духом. Не желая терять и секунды, Цзинь Лин так же закатал рукава и принялся тереть старательнее ничего не подозревающего о существовании их соревнования Лань Сычжуя.       А довольный тем, что сбагрил всю грязную работу на ничего не ведающих детей, Вэй Усянь преспокойно думал над алгоритмом действий и возможностью уложиться во временной график. По его расчётам, Лань Цзинъи и остальным, конечно, смерть не грозила, но побеспокоиться и поторопиться всё же стоило.       Полные энтузиазма юноши в момент закончили с уборкой. Вэй Усянь даже поотлынивать от работы не успел. В награду он присудил им по целых два балла в качестве мотивации. Конечно, Лань Сычжуй и Цзинь Лин были невероятно горды собой, и потому наполнились новым притоком желания выполнить просьбы учителя, но они даже не догадывались о том, что хитрый ленивый лис нагло использовал их как бесплатную рабочую силу. Эксплуататор...       Вэй Усянь соизволил отклеиться от окна и прошествовал к уже любезно затопленному ребятами очагу. Он состряпал загадочную мину и принялся лазить по баночкам и мешочкам, что мирно ютились в навесных шкафчиках.       — Учитель Мо, могу я спросить, как вы собираетесь изготавливать антидот? Ребятам совсем плохо… Неужели среди запасов той женщины найдётся для них что-то полезное? — поинтересовался вовлеченный в процесс Лань Сычжуй, а Цзинь Лин, пусть не озвучил этот вопрос, был того же мнения, поэтому быстро навострил уши.       Вэй Усянь с умным видом начал объяснять, попутно помешивая образовывающуюся ядерную смесь в котле:       — Так как концентрация порошка была не столь велика, то есть возможность спасти их посредством народной мудрости. Есть предположения, как я понял о показателе концентрации порошка?       Лань Сычжуй замялся с ответом, зато Цзинь Лин, фыркнув, лаконично высказался:       — Будь там концентрат, они бы ещё до твое… Вашего ухода в туман окочурились, и нам прибавилось бы работёнки. Так как они успели постоять там, поорать, порезвиться и дойти досюда, при этом не показывая признаков слишком быстрой смены сущности, вроде всё не так уж и плохо.       — Верно. Плюс балл.       Цзинь Лин напыщенным павлином распушил хвост, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. Вэй Усянь кашлянул и продолжил:       — Вы, заклинатели, часто недооцениваете народную мудрость. У них нет знаний и возможности использовать достойные препараты, нейтрализующие яды, поэтому они ищут множество способов для поиска альтернатив и бюджетной самопомощи. К примеру, как в нашем случае, смертный может отравиться трупным ядом. Что ему делать? Заклинатели живут далеко, к тому же не факт, что снизойдут до помощи бедному нищему, если даже до них дойдут. Как быть? Ответ прост: клейкий рис, что найдётся на кухне любой хозяйки. На удивление злаковые оказались весьма действенным средством в борьбе с ядом мертвецов. При открытой ране готовый рис наносят сверху до прекращения зуда и прочих симптомов. При внутреннем заражении, соответственно, приём внутрь.       Лань Сычжуй понимающе кивнул:       — Поэтому вы варите кашу?       — Верно. Но, что хочу отметить, будь всё достаточно серьёзно, каша ни в коем случае не помогла бы. Она даже не сможет замедлить преображение, что уж говорить о полном исцелении.       Цзинь Лин подозрительно нахмурился и чуть повёл носом, принюхиваясь, после чего с нотками сомнения в голосе полюбопытствовал:       — Учитель… — юноша буквально выплюнул это непривычное обращение. Казалось, что, будь воля Цзинь Лина, он непременно отплевался бы. — По виду что-то не особо похоже на нормальную кашу…       Вэй Усянь злобно зыркнул на него, не отворачивая головы от котла, и процедил:       — Что ты имеешь в виду? Не делай поспешных выводов. Это во-первых. А во-вторых, кто сказал, что лекарство должно быть красивым?       Цзинь Лин покорно замолчал, но на его лице так и красовалось: «Это ведь должна быть обычная рисовая каша, а не какой-то препарат. Ей положено быть вкусной».       Прошло всего ничего, и каша была готова. В противовес критичным словам Цзинь Лина, она выглядела вполне сносно — даже аппетитно, — хоть и имела красноватый цвет. От неё исходил приятный аромат и тепло домашней кухни.       Пусть он и критиковал стряпню Вэй Усяня на стадии готовки, почему-то Цзинь Лину вдруг захотелось отведать этой каши, ибо некое знакомое чувство загорелось в его груди. От исходящего жара стало уютно и спокойно. Словно он уже ощущал это от чьей-то готовки когда-то. Только вот… Где? Вспомнить этого Цзинь Лин уже не смог.       Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение, когда Вэй Усянь принялся накладывать большой плошкой порции в добротные пиалы. Лань Сычжуй принялся суетиться рядом, помогая любыми способами: то подать, то придержать.       А Цзинь Лин остался стоять и наблюдать. Весь запал куда-то исчез, оставляя в грудине разомлевшую смесь чувств. Захотелось спать, но гонять балду ему не дали. Вэй Усянь впихнул ему горячую тарелку с грубым и отрывистым:       — На, отнеси это Цзинъи.       Благодаря отчуждённости от происходящего вокруг, Цзинь Лин не стал спорить и покорно зашагал в другую комнату, впоследствии мягко лавируя меж висящих то тут, то там кукол.       Лань Сычжуй тем временем спросил, подавая очередную тарелку:       — Учитель Мо, а почему вы вдруг вне очереди передали порцию Цзинъи?       Вэй Усянь безучастно отозвался:       — Просто из всех отравившихся он имел счастье оказаться самым тупым. Пока остальные преспокойно стояли и не двигались — конечно, это можно объяснить чувством страха и паники, но положение дел это не меняет, — Цзинъи как последний идиот топал своей ногой, дёргал башкой, собачился с Вэньлин — да так, что всем мертвецам в радиусе десяти ли наверняка было слышно. Короче говоря, он сделал всё, чтобы яд проник в сердце как можно быстрее. Подытоживая, ему сейчас хуже всех остальных. Они могут и обождать несколько минут, он же — нет.       Лань Сычжуй понимающе выдохнул «А» и подал новую пиалу.

***

      Лань Цзинъи был совсем плох. Если и до этого его внешний вид не пестрел красками, то сейчас всё донельзя усугубилось. Взгляд сделался мутным и вялым; кожа — бледной, даже серой, словно дешёвая бумага. Губы потрескались и потеряли все жизненные краски, оставив лишь мертвенно-синий оттенок. Дышал он тяжело и часто, словно после долгой пробежки. Руки и ноги крупно дрожали, периодично содрогаясь в конвульсиях. Лань Цзинъи всем телом привалился к ледяной стене, но его, казалось, сей факт ничуть не беспокоил, ибо продолжал он таким образом сидеть уже довольно долгое время.       Его переживающие здоровые товарищи встревоженно переглядывались. Один из адептов Гусу Лань обхватил ладони Лань Цзинъи, дабы проверить на температуру, и обеспокоенно нахмурился, а глаза его забегали. Юноши боязливо шепнули:       — Ну что?       — Ледяные… — он вытянул руку вперёд и легонько прислонился тыльной стороной ладони ко лбу: тот был горяч, словно раскалённая докрасна печь. Адепт выдохнул. — О Небеса… Да его лихорадит... Цзинъи... Цзинъи, ты нас слышишь?..       — Мгм… — вяло промычал Цзинъи. Создавалось ощущение, что даже этот невинный выдох причинил ему некое количество боли.       Стоявшая над ним Яньли обеспокоенно поджала губы. На её лице ясно отображалась некоторая внутренняя борьба, будто девушка колебалась в принятии не известного остальным решения.       Секунда – и на пороге вырос Цзинь Лин, что соколиными глазами вмиг отыскал страдальца. Он порывом ветра оказался рядом, а его сонный вид быстро смылся, уступив место холодному волнению и зарождающейся панике – что ни говори, а юношей он был довольно сопереживающим.       — Ему совсем плохо?       Адепты Гусу Лань обернулись и печально выдохнули:       — Цзинъи с каждой секундой всё хуже и хуже… Остальным ребятам вполне сносно. Они сами сидят и выглядят довольно здоровыми. А Цзинъи…       — Он же не умрёт, да?.. — просипел один из адептов. На сие предположение взвился его товарищ, что тихо гаркнул:       — Да как ты смеешь говорить такое! С нами учитель, он нам поможет. С Цзинъи всё будет хорошо. Не бреши тут!       — Молодой господин Цзинь, лекарство уже готово?.. — после этого вопроса взгляды толпы переместились на треснувшее лицо Цзинь Лина.       Тот словно очнулся и порывисто сел, протягивая чашку с источающей тепло кашей. Он прошептал:       — Учитель просил передать это.       Яньли обратила внимание на антидот и сосредоточенно кивнула:       — Прекрасно. Стоит в таком случае не мешкать. А-Лин, помоги мне.       Она жестом велела адептам Гусу Лань расступиться, а сама забрала пиалу из рук Цзинь Лина, взглядом показав, чтобы тот приподнял должным образом Лань Цзинъи.       Цзинь Лин понятливо подобрался и отнял пылающего в лихорадке Лань Цзинъи от студёной стены, прислоняя того к своей груди и придавая тому сидячее положение. Яньли подсела чуть ли не вплотную к пострадавшему и аккуратно нагнулась. Чутким, заботливым голосом девушка прошептала:       — А-Цзин, эй, ты меня слышишь? Давай. Открой рот, тебе надо поесть, чтобы вылечиться.       — Мгм… — юноша приоткрыл свинцовые веки и мутным, ничего не понимающим взглядом уставился на неё.       Яньли набрала полную ложку каши и подула на неё, снижая температуру, а после поднесла к синеватым губам. Лань Цзинъи сипло кашлянул, хмурясь, но всё же нашёл в себе силы открыть рот, пропустив ложку, и через силу начать жевать.       Первые несколько порций прошли спокойно, но по мере поступления противоядия Лань Цзинъи всё сильнее хмурился. Под конец он и вовсе закашлялся, хрипло пробрюзжав:       — О Небеса, что за отвратительное нечто!.. Что я сотворил в своей жизни, чтобы вы мне это сунули?.. Какая гадость…       Кто-то холодно цокнул:       — Если у тебя есть силы, чтобы поливать грязью мои благие порывы и старания, то, значит, всё не так плохо, как я думал.       Адепты обернулись и увидели вплывающего в комнату Вэй Усяня и семенящего за ним Лань Сычжуя с подносом, который был полностью уставлен чашками, источающими приятный аромат.       Вэй Усянь коротко дёрнул головой в сторону пыльного стола, этим жестом велев Лань Сычжую поставить поднос именно туда. Конечно, по-хорошему было бы как следует отмыть этот стол от красовавшегося на нём слоя пыли, но не имелось времени на уборку, к сожалению. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что имели. Радовало, что посуда стояла на подносе.       Вэй Усянь протянул:       — Каждый отравившийся берёт по чашке и сидит жуёт. Услышу хоть какое-то недовольное бурчание – будут предприняты санкции. Какие – я еще не решил. Вперёд.       Пострадавшие хотели было подорваться за своими порциями, но их осадили целые товарищи, что поспешили принести им противоядие.       Вскоре помещение наполнилось стуком палочек и ложек о тарелки. Вэй Усянь отряхнул руки и вместе с не находящим себе место от переживаний Лань Сычжуем поспешил проверить состояние Лань Цзинъи.       Каша Вэй Усяня пусть и была отвратительна на вкус — как утверждал Цзинъи, — но всё же имела чудотворное действие. Бледность лица постепенно исчезала, нефритовые щёки розовели, приобретая здоровый оттенок. С губ спадала мертвая синева, уступая место сначала бледности, а после чувственному красному тону. Синяки бесследно испарились, руки и ноги прекратили отбивать дробь по полому деревянному покрытию. Дыхание успокоилось, а в голос вернулись прежние недовольные нотки.       Адепты ордена Гусу Лань благодарно обернулись к нему и выдохнули:       — Учитель! Ваша каша – чудо! В чём её секрет? Неужели в ней сокрыто некое невероятное свойство?!       — Верно. И это свойство – моя стряпня.       Цзинь Лин на это недоверчиво фыркнул, на что получил обвинительный тычок локтем под рёбра от Яньли.       Вэй Усянь присел перед Цзинъи и властно поддел двумя пальцами его подбородок, после повертев лицо в разные стороны. Он удовлетворённо хмыкнул и отступил:       — В самом деле, целый теперь. Надеюсь, что впредь ты будешь вести себя куда более осмотрительно.       Лань Цзинъи покорно кивнул:       — Буду, учитель.       — Прекрасно. Тогда пусть остальные доедают. После продолжим.       Цзинь Лин скрестил руки на груди, невольно скосив глаза на несколько лишних порций, что остались на подносе. Яньли безусловно это заметила и с напускной наивностью прощебетала:       — Шифу, на подносе осталось несколько порций, можно их съесть? А то Цзинь Лин скоро взглядом в них дырку проделает!       Лицо Цзинь Лина треснуло, а он сам потревоженным зверьком медленно обернулся к ней, смотря донельзя обвинительно. Вэй Усянь лениво махнул рукой, равнодушно бросив:       — Да ешьте сколько влезет. Мне-то что.       — Спасибо, шифу!       Яньли ехидно обернулась обратно к Цзинь Лину, взмахнув волосами. Она шкодливо ухмыльнулась и игриво протянула:       — Теперь во мне будешь дырку взглядом прожигать? Что, и меня теперь хочешь съесть, м?       Лицо Цзинь Лина в смущении вспыхнуло, а он сам отскочил от неё на несколько чжанов, высоким голосом пискнув:       — Да ты в своём уме?! Что мелешь!       Тут уже снова скривился Лань Цзинъи, к которому возвратилось привычное недовольство:       — Да хватит вы уже, а?! Слышать ваши тошнотворные заигрывания уже никаких сил нет! Сколько времени на расследовании вместе, а вы всё никак не прекратите. Когда мы уже наконец разделимся?!       — Тебя никто не держит здесь!       — Ты!..       Лань Сычжуй поспешил усадить своего разбушевавшегося товарища обратно:       — Не стоит так активно бушевать, Цзинъи, тебе нужно поберечь себя…       Лань Цзинъи фыркнул и грузно уселся обратно, уподобившись нахохлившемуся воробью, однако тотчас вскочил:       — Во имя Небес, какие же тут ледяные пол и стены! Как я тут до этого сидел, а?! Вся з…Всё отмёрзло и онемело! Бр-р… — он передёрнулся и отошёл туда, где потеплее.       Яньли показала ему вслед язык и, довольно улыбаясь совершённой шалости, поскакала к столу, бодро подхватив одну из порций. Она повертела головой, ища глазами Вэй Усяня.       Тот обнаружился стоящим неподалёку от окна и пребывающим в глубокой задумчивости. Юношей, возможно, это напугало бы и заставило посторониться, дабы предоставить своему учителю отдохнуть наедине с собой, но Яньли это не насторожило. Она-то знала, что её шифу всегда держал ухо востро и в настоящей задумчивости не находился, поэтому без зазрения совести подскочила к нему, усевшись рядышком на подоконник, и принялась с искренним удовольствием поедать кашу, попутно весело болтая ногами. Вэй Усянь на её появление никак не отреагировал.       Увидевшие это юноши поразились её аппетиту, ибо они сами были красны, словно цветущие маки, из-за исходившей от еды остроты. Будь их воля, они ни за что не стали бы это есть. Так как учитель грозился наложить некие «санкции» на них, то юноши побоялись сказать и слово против, поэтому продолжили со слезами на глазах глотать содержимое тарелок.       Лань Сычжуй после проделанной работы ужасно проголодался, посему тоже поспешил взять порцию, но, наслушавшись мнений товарищей, всё же был настороже. Вкус у адептов Гусу Лань довольно чуткий, что ни говори.       И не прогадал. После первой же ложки Лань Сычжуй закашлялся, так как острота нещадно опалила ротовую полость. В голове заискрили разные мысли:       «Как ребята это едят с такими спокойными лицами? Вот это поразительная стойкость!.. Странно… Почему подобный острый вкус кажется мне знакомым? Словно я ел что-то похожее раньше?..»       Цзинь Лин также не удержался от пробы с таким трудом приготовленной каши. Всё же не зря же он ту курицу стоически подобрал и выкинул! А вылизанная до блеска кухонька? Сколько сил и нервов он там оставил! Совершенно точно и наверняка он заслужил порцию! Пусть и нещадно острую…       Урвав последнюю пиалу, Цзинь Лин, чуть помявшись, решил расположиться подле Вэй Усяня и Яньли. Девушка приветливо помахала ему рукой, а вот мужчина остался равнодушен — даже не приоткрыл глаз. По правде говоря, в том не было нужды, ибо чужое приближение Вэй Усянь почувствовал сразу.       Первая проба далась тяжело. Губы и язык саднило, но Цзинь Лин из чистого упрямства как минимум продолжал жевать. По груди растекалось тепло и преобразовывалось в знакомое чувство уюта, которое дарило атмосферу защищенности и комфорта внутри.       Но всё же Цзинь Лин не удержался от комментария:       — Будь каша не такой острой, она была бы более вкусной.       — Будь ты повежливей, промолчал бы, — парировал отмерший Вэй Усянь, который тем не менее так и не разомкнул смеженных век.       Цзинь Лин прикусил язык и продолжил есть молча.       Внезапно скрипнула дверь, ведущая в соседнюю комнату. Оттуда выглядывали опасная темнота и могильный холод, которые заставили содрогнуться близстоящих юношей.       Один из них шепнул:       — Что там?..       Другой предположил:       — Скорее всего, та жуткая старуха…       Из-за начинающихся волнений Вэй Усяню пришлось прервать свой отдых и принять соответствующие меры. Нарастал ропот и гомон. Излишний шум им был определённо ни к чему. Твёрдая рука с чувством опустилась на полую поверхность стены, пустив по поверхности дома дрожь. Юноши испуганными зверьками притихли.       Вэй Усянь наконец открыл глаза и отлип от стены. Он пробурчал:       — Что ж вы такие пугливые-то…       Мужчина нисколько не страшился царящей внутри атмосферы. Он, невзирая на исходящий изнутри холод и колющую глаза темноту, вплыл внутрь. Ожидаемо, там восседала та старушка, что разместилась за крохотным столиком и пыталась вдеть нитку в узкое игольное ушко. Стоящая подле неё лампа так и осталась не у дел, и потому грустно блестела тонкими туманными отсветами во мраке.       Вэй Усянь неслышно вырос рядом с женщиной и присел подле, предлагая помощь. Ту сей галантный жест не впечатлил. Тем не менее нитка и иголка протянуты были. Любопытные носы выглядывали с другой стороны порога и пытались выяснить, что такое интересное там творилось, но, несмотря на хорошее зрение, они вынужденно терпели поражение.       Буквально спустя минуту Вэй Усянь спокойно вышел, притворив за собой дверь. Лань Сычжуй полюбопытствовал:       — Что там?       — Старушка. Хозяйка лавки. Женщина. Антиквариат.       Губы Лань Сычжуя дрогнули в неодобрении, но он терпеливо спросил ещё раз:       — Она пыталась вдеть нитку в иголку, да? Но там же стоит кромешная темнота! Как же она собирается заниматься рукоделием в такую темень? Не лучше зажечь ту лампу, что стоит у неё на столе?       Остальные юноши согласно закивали, и Вэй Усянь хмыкнул:       — Разве вы не заметили ничего странного в ней?       Адепты непонимающе переглянулись и покачали головами, пожав плечами. Вэй Усянь вздохнул и пустился в объяснения:       — Задам наводящий резонный вопрос: откуда в столь опасном, подозрительном местечке оказалась живая бедная старушка?       Юноши, как один, открыли рты. Лань Цзинъи поражённо выдохнул:       — Она что, призрак?!       — Два тебе.       Лань Цзинъи непонимающе захлопал глазами и предположил:       — Балла?       — Именно. Но не моих баллов, а оценку. Балда. Какой она призрак? Ты призраков хоть раз видел?       — Тогда... Ходячий труп?       — Тоже нет, но уже ближе.       Лань Сычжуй помялся:       — Но тогда, кто же?       Яньли не выдержала и ответила за Вэй Усяня:       — Эта бабка – живой труп.       Адепты, непонимающе мигая, уставились на неё, а Вэй Усянь начал объяснять, возвращая внимание к себе:       — Верно. Как сказала Вэньлин, она – живой труп. Для вас этот термин незнаком, к сожалению, но сейчас мы это исправим. Итак. Слушаем и запоминаем. Живой труп – это полностью мёртвое тело, при этом сохраняющее жизнь. Вы, может быть, слышали её дыхание. Это единственное, что делает нашу госпожу живой. И да, вы что, не заметили до этого никаких странностей, пока я не напомнил об абсурдности её нахождения здесь?       Юноши стыдливо клацнули челюстями и замолчали. Вэй Усянь, видя всё это действо, утомлённо потёр виски и вздохнул. Он прислонился плечом к дверному косяку и лениво поинтересовался:       — Тогда так: я сейчас заглянул проведать нашу достопочтенную. Вы все, как я заметил, не упустили возможности сунуть свои любопытные носы. Итак, что вы заметили?       Лань Цзинъи почесал затылок и, скривившись, предположил:              — Она без света пыталась вдеть нитку в иглу…       Вэй Усянь решил ковать железо, пока горячо, и продолжил развивать его мысль:       — Да. Какой вывод из этого наблюдения ты сможешь сделать?       — У неё очень хорошее зрение… — заметив убийственный взгляд от Вэй Усяня, он замахал руками. — Шутка!!! Эм… У неё не получалось вдеть нить… Она довольно стара, значит, при таком освещении явно затруднительно было бы спокойно выполнить задуманное…       — А если не зацикливаться на освещении? Почему она не смогла вдеть нить в иглу?       Лань Цзинъи замялся и замолчал. Вэй Усянь вздохнул и посмотрел на топчущуюся на месте Яньли. Та, словно ждала этого взгляда. Увидев дозволение ответить, девушка бодро кивнула:       — Она не могла вдеть нить, потому что старуха – труп. Соответственно, мышцы закоченели, и потому не могут выполнить настолько сложное действие. Плюс, пятна на её лице не старческие, а трупные.       — Умница.       Яньли заулыбалась и горделиво воззрилась на Лань Цзинъи, словно говоря: «Я тебя опередила и здесь, сучонок. И что теперь, снова начнёшь меня проклинать?»       Лань Цзинъи на этот безмолвный выпад закатил глаза и надулся. Вэй Усянь продолжил:       — И ещё. Что вы могли и должны были заметить: с того момента как мы пришли, она ни разу не моргнула. Живым людям необходимо моргать, чтобы уберечь поверхность глаз от пересыхания. Понимаете?       Когда Вэй Усянь указал на отсутствие моргания у женщины, все юноши одновременно принялись быстро моргать, будто боялись, что глаза их вмиг иссохнут.       Вэй Усянь потёр подбородок, словно уцепился за наводящую мысль:       — Кто-нибудь из вас обратил внимание на то, как она на меня посмотрела, когда я вошёл?       Цзинь Лин буквально выкрикнул свой ответ:       — Её зрачки не двигались. Она повернула только голову!       — Верно, — кивнул Вэй Усянь. — Плюс балл. У живого человека глаза двигаются абсолютно всегда; хотите, не хотите, но они будут двигаться. Плюс, как я уже упоминал: мышцы её задеревенели. Она не могла двинуть ими, ибо действие излишне сложно.       Лань Цзинъи предложил:       — Нам стоит это записать?       — Идея хороша, но вряд ли ты будешь пользоваться своими заметками во время ночной охоты, — Вэй Усянь отлип от косяка и, покачивая бёдрами, проплыл сквозь толпу юношей, чуть задержавшись у Лань Цзинъи, чтобы добавить. — Лучше держать это всё у себя в голове, — в качестве завершения своих слов он щёлкнул мальчишку по лбу, чем вызвал его возмущённый вскрик. Но его это абсолютно не тронуло, посему Вэй Усянь продолжил свое степенное шествие неизвестно куда, всем своим видом показывая, что урок окончен.       По какой-то неведомой причине Цзинь Лин продолжил стоять, смотря на плотно закрытую дверь. Он сжал зубы и проскрежетал:       — Почему вообще подобные твари существуют?! Существование ходячих мертвецов само по себе извращение, а тут «живой труп»! Бессмыслица!       Вэй Усянь замер и через плечо безучастно разъяснил, скрещивая за спиной руки:       — Живых мертвецов трудно вписать в естественный порядок вещей. По идее, их создают заклинатели.       Цзинь Лин шумно втянул через зубы воздух и сжал руки в кулаки. В груди разгорелось тёмное пламя гнева. Он проскрежетал:       — Заклинатели?.. Зачем?..       Вэй Усянь равнодушно пожал плечами:       — Для выгоды в жизни и бою. Однажды кто-то решил, что может создать совершенную марионетку. Так на свете и появились живые мертвецы.       — Это точно был Вэй Усянь, — процедил Цзинь Лин, выделив каждый из звуков.       Вэй Усянь замер, толком не продолжив идти. На лицо набежала устрашающая тень, а нехороший взгляд скользнул в сторону Цзинь Лина. Так как он стоял спиной к толпе юношей, подобное проявление ужаса осталось незамеченным. Вэй Усянь холодно протянул:       — Не всё зло, что творится в мире, — это Вэй Усянь. Не всё, что делает Вэй Усянь, — это зло. Подумай об этом, прежде чем вешать на кого-то все злодеяния этого мира. В нём много душ, полных грехов и пороков. На их фоне даже Вэй Усянь покажется вам святым…       Взгляд Вэй Усяня остекленел, а голос стал донельзя бесцветным, когда продолжил:              — Когда пытаешься рассуждать о чужих добродетелях, взгляни сначала на себя. Собираешься судить кого-то, словно имеешь право, тогда отринь личные суждения, при этом сохранив трезвость и холод рассудка. Но, честно говоря, никто из нас этого делать не вправе. Не нам решать: кто плох, кто хорош. «Не суди да не судим будешь». Полезная фраза, которую вам стоит запомнить. Также уложите в своих головах, что…       Вэй Усянь медленно обернулся к юношам и девушке, заставив тех вздрогнуть от исходившего от него мрака и могильного холода. В глазах стояла зимняя стужа, что сковывала бегущую по чужим венам кровь. Лицо словно окаменело, обратившись гротескной маской. Вэй Усянь приоткрыл рот и отчеканил:       — В мире нет однозначно белого и чёрного. У всех есть беды в жизни. Кому-то причинили несусветную боль, и он начал нести её другим. Легко судить человека через призму собственных идеалов и жизненного уклада…       Подумав о чём-то своём, Вэй Усянь дёрнул щекой и вскинул ресницы:       — Судишь Вэй Усяня за смерть своих родителей? За тёмные искусства? За убийства? Но знаешь ли ты, как было всё на самом деле? Знаешь ли ты, что заставило его пойти на этот шаг? Почему вдруг первый ученик ордена Юньмэн Цзян, талантливый и прекрасный мечник, встал на путь тьмы?       По-птичьи склонив голову, Вэй Усянь мрачно осклабился и кукольными глазами прямо посмотрел на Цзинь Лина. Под лучами подобного взгляда юноше стало не по себе, но он не посмел сделать ни шага в сторону или сказать хоть слово против.       — Ты когда-нибудь задавался вопросом: а что ты вообще знаешь о Вэй Усяне? Кем он был? Кто он вообще такой? Ты его ненавидишь из-за отобранного у тебя счастливого детства. Судишь лишь за те деяния, о которых услышал от кого-то, но не видел собственными глазами.       Демон шершаво усмехнулся, пощекотав ногтями ладони:       — Суд, суд, суд… Беспристрастный и суровый… Но знаешь что, Цзинь Лин? Ты так яро веришь, что члены твоей семьи, твой орден — это святые, что несут лишь правду на своих плечах. Великие герои, не запятнанные грехами.       Ухмылка стала более ярко выраженной и острой:       — Но всегда у людей будет своя правда. Как и в этой «войне», у союза орденов была своя правда, в которую они всей душой верили; но, как известно, правда не всегда истина, ибо истина — то, что на самом деле существует, реальное положение вещей. Правда — то, во что люди искренне верят, за что борются. Твои дяди, члены семьи… Да и прочие заклинатели… Все они искренне считали, что идут против абсолютного зла, что избавляют мир от скверны. Но была ли то скверна, кою стоило вырезать? Смотрели ли они на истину? Не подвергли ли они эту самую истину преобразованиям под лучами собственных убеждений?       Вэй Усянь пытливо сощурился:       — Не зная истины, не смей судить. Ты понятия не имеешь, что было на той тропе, не знаешь, как именно умер твой отец, не знаешь, что было в Безночном городе. Тебе ровным счётом ничего не известно. То, что рассказали тебе другие, — это правда, а не истина. Усёк?       Неожиданно Цзинь Лин взвился, шагнув вперёд:       — А ты знаешь, да, как умерли мои отец и мать?! Хочешь сказать, что знаешь, что заставило Вэй Усяня шагнуть на эту тропу?! Что это значит, Мо Сюаньюй?! Тебе есть что сказать?! Так давай, выскажись! Может, ещё окажется, что слова про исполнение ритуала замены душ верны?!       Цзинь Лин моргнуть не успел, как на его шее сомкнулись ледяные пальцы, которые слегка сдавили горло. Яньли округлила глаза и подорвалась к нему, но оказалась остановлена суровым взглядом отца. Остальные не посмели и пискнуть.       Ощущение ледяных оков на собственной глотке отрезвило рассудок, и Цзинь Лин прикусил язык. На него сверху вниз смотрели стеклянные серые глаза, которые словно бы пытались пронзить его душу насквозь своими стальными иглами. Вэй Усянь прошелестел, криво улыбнувшись:       — Кто знает. Я всего лишь деревенский сумасшедший. Откуда мне знать, что сподвигло столь великую личность на подобный шаг? Мне истина неведома. Разве смею я высказывать своё ничтожное мнение?       Он опасно наклонился, заставив Цзинь Лина втянуть голову в плечи.       — Ни ты, ни я не ведаем истины, дитя. Посему не смеем судить, — договорив, Вэй Усянь резко отпрянул.       Потеряв «опору», Цзинь Лин оступился и чуть не упал, жадно глотая ртом воздух. Он ошарашенно вскинул исподлобья глаза.       Вэй Усянь в последний раз мазнул его ледяным взглядом и отвернулся, после чего направился туда, куда изначально шёл, а именно в другой конец помещения, и затерялся между висящих кукол, словно являлся одной из них. Юноши отстранённо поразились его умению растворятся в пространстве, словно тот был его частью. Воистину, человек-небытие.       Цзинь Лин осознал, что руки его подрагивали, когда принялся потирать пострадавшую шею. Но, как оказалось, дрожали не только руки, но и губы. Все напряжённо молчали.       Яньли аккуратно подошла к Цзинь Лину со спины и коснулась его плеча кончиками пальцев. Девушка тихонько шепнула, стараясь оправдать:       — Не злись на шифу. Он не хотел тебя напугать или обидеть. Просто… Он не любит, когда обвиняют кого-то из личных суждений. Ты вправе злиться из-за… — она не нашла в себе сил сказать: «Из-за смерти родителей». — Как шифу и сказал, это твоя правда, но не истина. Ты можешь винить кого-то, опираясь на что-то, но не можешь утверждать, что твои суждения истинны. Понимаешь? Да, положение дел не изменить, но можно постараться узнать реальные события. И тогда, опираясь на истину, ты сможешь сложить собственное мнение. Шифу… Не хочет, чтобы вы слепо верили чужим словам, а учились думать своей головой, — Яньли сжала плечо Цзинь Лина и отстранилась.       Цзинь Лин обернулся, ища тепло ещё секунду назад стоявшей подле него девушки. Но та уже сидела на одном из чистых ящиков – возможно, она уже давно обустроила себе подобное местечко для отдыха. Девушка прислонилась спиной к другому ящику и прикрыла глаза.       Юноша коснулся того места, где только что лежала девичья рука, в попытках ухватиться за остаточное тепло и поджал губы, отвернувшись.       Адепты решили последовать молчаливому примеру Яньли и устроились кто где, принявшись восстанавливать силы. Цзинь Лин продолжил стоять на том же месте, неоднозначным взглядом вглядываясь в черноту, в которой исчез Вэй Усянь.       Наконец что-то решив, юноша опустил руку и, хмурясь, устремился во мрак. Куклы своим видом отчего-то внушали ужас, а вкупе с кружившей темнотой они делались донельзя жуткими и будто живыми. Цзинь Лин сощурился, пытаясь высмотреть мужскую фигуру.       Он уже довольно далеко зашёл и оказался полностью окружённым бумажными людьми, что, казалось, следили за каждым его движением своими нарисованными глазами.       Цзинь Лин думал, что внимательно всё осмотрел, но неожиданно откуда-то сзади раздался спокойный голос:       — Далеко собрался, первопроходец?       Цзинь Лин быстро обернулся, не обращая внимания на резко ускорившее свой ход сердце. Обладателем голоса являлся не кто иной, как развалившийся на импровизированном ложе в окружении бумажных «слуг» Вэй Усянь. Мелькала в его глазах не та жестокость, а лишь спокойная водная гладь: такая же, как и всегда.       Цзинь Лин сжал челюсти и нахмурился, вновь вспомнив об их разговоре. Вэй Усянь не торопил его. Наконец юноша решился и начал:       — Я понял.       Вэй Усянь выгнул бровь:       — Что именно?       — Что нельзя судить людей, не зная истины. Я был неправ, когда предъявил всё то вам… Но… — он поджал чуть трясущиеся губы. — Пусть и знаю правду, а не истину, я не могу не ненавидеть Вэй Усяня. Из-за него у меня нет родителей и той семьи, которую я мог бы иметь. Хоть что заставило его встать на тёмный путь: трагичный поворот судьбы иль собственное высокомерие. Вэй Усянь сделал моего дядю несчастным. Он сделал меня и многих людей несчастными, отобрав наших близких. Этого я отринуть не в силах.       Цзинь Лин думал, что должен ответить честно. Почему-то захотелось. Душа потянулась к этому человеку и по какой-то неведомой причине решила рассказать тревожившие его вещи. Он ожидал, что тот прогонит его взашей или прочтёт ещё одну лекцию. Но Вэй Усянь его удивил, сухо сказав:       — Твоё право.       Цзинь Лин оторопело вскинул голову:       — Что?       Вэй Усянь, что расслабленно лежал на своей «лежанке», подпёр рукой подбородок, продолжая взирать на него со вселенским спокойствием во взгляде, и протянул:       — Отсутствие родителей в твоей жизни – это истина. И то, что она случилась из-за Вэй Усяня, — тоже истина. Вопрос только в том, как именно. Существует множество причин утверждать, что обвинять во всех своих печалях Вэй Усяня не стоит. К примеру, он мог не желать смерти твоих родителей и всё это – нелепая случайность. Вэй Усянь мог создать события, при которых случилась трагедия, но она не была его главной целью. Как-то так.       На персиковые глаза Цзинь Лина навернулись слёзы, кои тот всеми силами постарался скрыть. Но от зорких глаз ничего не утаишь. Вэй Усянь внимательно всмотрелся в его лицо и тяжко вздохнул.       Он сел и властным жестом руки поманил юношу к себе, приглашая сесть рядом. Сам не зная почему, Цзинь Лин послушался и покорно сел рядом.       Вэй Усянь тихо сказал:       — Это тяжёлая тема. Знаю. Но ты уже взрослый и тебе стоит понять, что жизнь – тяжелая и несправедливая штука. В ней может произойти всё что угодно. Но нужно научиться справляться с трудностями, что встают на твоём пути, иначе погибнешь. Истина – одно из таких испытаний. Если хочешь обрести покой в своей душе, то отыщи истину, иначе недосказанность сожрёт тебя изнутри.       Аккуратная слеза скатилась по юношеской щеке. Цзинь Лин сдавленно начал:       — Старший дядя всегда говорил мне, что Вэй Усянь – вина всех моих бед. И тёмный путь тоже. Если бы не он, то у меня могла быть счастливая семья. Никто бы меня не дразнил. Не говорил, что у меня нет манер, ибо некому воспитать. Вэй Усянь погубил стольких людей, отнял близких, поселил горечь в сердце. Разве это не абсолютное зло?       Цзинь Лин с полными слёз глазами воззрился на Вэй Усяня в поисках ответа. Тот в свою очередь ровно ответил:       — Нет. Сейчас ты говоришь правду, Цзинь Лин.       Юноша прошептал:       — А что тогда истина?       — Истина – это помощь невинным людям, что оказались заложниками собственной фамилии. Истина – это порыв восстановить справедливость и следовать уставу ордена и личным принципам. Истина — это быть на стороне тех, кто нуждается в помощи. Истина — это быть загнанным в ловушку и быть не в состоянии помочь самому себе. Истина – это потерять близких ради благополучия близких. Истина — это одиночество в бесконечной темноте и зимней стуже. Это лабиринты из ледников, откуда нет выхода. Истина – это недосказанность. Потеря самого себя и непонимание того, поступаешь ты правильно или нет. Всё это истина.       — Но если ты так считаешь, то какова вероятность, что твои слова – истина, а не твоя правда?       — На этот вопрос ответа не знает даже Небытие. Важно лишь то, что истина всё же есть в моих словах. Она заключается в порыве спасти невинных и близких.       — Хочешь сказать, Вэй Усянь – благодетель, спасающий невинных? Но ведь…       — Он не благодетель. Не путай. Вэй Усянь — это следующий собственным принципам и нормам морали... — на некоторое время замявшись, мужчина всё же закончил фразу. — ...Человек.       Цзинь Лин, не обратив внимания на промедление, тяжело вздохнул и сдавил голову руками:       — Как это сложно…       — Не спорю. Но открою тебе тайну: жизнь — сложная штука.       Они просидели так какое-то время. Рука юноши нашла брелок с лотосом и фениксом, висевший на поясе, и крепко сжала, словно ухватившийся за спасительную соломинку утопающий.       После того как Цзинь Лин выговорился, стало куда спокойнее. Хотя бы часть тревог сбросилась с хрупких юношеских плеч. Наконец он выпрямился с воцарившейся тишиной на лице. Думать о чём-либо не хотелось.       О Мо Сюаньюе, о Вэй Усяне, о прочих связях; о теории, что Вэй Усянь и Мо Сюаньюй – один и тот же человек. Голова опустела, а беспокойства уступили место умиротворённости.       Странно... Такое чувство обычно посещает его, когда он навещает храмы Сюань Су в полном одиночестве.       Взгляд отыскал сжатый в ладони брелок, что даже в темноте источал тонкие чистые отблески. Воистину, подарок Божества. Должно быть, его состояние – вина брелока, ибо кто, кроме Сюань Су, мог направить Цзинь Лина на этот разговор? Кто мог привнести в его душу покой, кроме него?       Цзинь Лин выпрямился и скосил глаза вбок. Вэй Усянь по-прежнему сидел, ровно глядя на него. Хоть в нём и не проскальзывали видимые эмоции, ощущалась исходящая от него некая нежность.       Юноша фыркнул, отворачиваясь, и сунул руки в карманы, но тут же высунул их с приоткрытыми в недоумении глазами. Цзинь Лин совершенно точно помнил, что ничего не клал туда, и карманы, соответственно, должны быть пусты! Тогда откуда…       Цзинь Лин оторопело прошептал:       — Что за…       — В чём дело?       — Я… Я помню, что ничего не клал в карманы, и те должны быть пусты. Но тут…       На лице Вэй Усяня, казалось, отобразился искренний интерес. Он нагнулся ближе, словно они собирались сплетничать, и полюбопытствовал:       — И что же там?       Цзинь Лин неуверенно сунул руку обратно в карман и выудил оттуда горсть дорогих конфет. Его любимых конфет.       — Что за чертовщина?.. Откуда они у меня?       — Твои любимые?       Цзинь Лин подозрительно нахмурился и воззрился на него:       — Откуда ты знаешь?       — Не знаю. Проверяю теорию.       Цзинь Лин по-птичьи склонил голову и недоуменно спросил:       — Какую теорию?       — Ответь для начала: это твои любимые?       — Да.       Неожиданно Вэй Усянь загадочно улыбнулся и тихонько пропел:       — Вот оно как…       В глазах юноши против воли загорелось любопытство. Цзинь Лин обернулся к нему вполоборота и взволнованно переспросил:       — Что? Расскажи!       — Назовешь меня дядей – расскажу.       Цзинь Лин, уже позабыв о недавних печалях, в своей излюбленной манере вскинулся:       — Не назову!       Вэй Усянь легко фыркнул и отвернулся, мол, как знаешь. Но юношеское любопытство – вещь страшная. Цзинь Лин подсел поближе, морально наседая:       — Учитель! Расскажи мне, что это?       Тишина.       — Почему я вообще должен звать тебя дядей? — сокрушённо пробубнил Цзинь Лин. — Разве для тебя это так важно?       — Это сделало бы меня счастливым.       Цзинь Лин открыл и закрыл рот, не зная что сказать. Он, может, и мог бы при таком условии назвать его дядей, но язык всё не поворачивался, сколько его ни заставляй.       — Ну, — юноша добросовестно попытался. — Д-дяд… Дя-д-д… Уэ…       Вэй Усянь устало вздохнул:       — Ладно, не буду тебя заставлять.       Сказав это, он заговорщически обернулся, искря глазами, словно собирался поведать не известный Цзинь Лину и всем остальным секрет. Некую сокровенную тайну. Он нагнулся ближе, а юноша последовал его примеру.       Вэй Усянь вкрадчиво зашептал:       — Знаешь, существует легенда… Или даже сказка… О существовании некой… Лисички.       Цзинь Лин оторопело округлил глаза и тупо переспросил, сжав в ладонях найденные конфеты:       — Лисич-ки?..       Вэй Усянь со знанием дела кивнул:       — Да-да, лисички. Хочешь послушать сказку про лисичку?       В любой другой момент Цзинь Лин напыщенно отмахнулся бы, сказав, что сказки для детей, но в этот момент он внимательно навострил уши, как бы говоря: я весь внимание. Вэй Усянь кивнул и таинственным баритоном, которым обычно рассказывают сказки и легенды, начал:       — Давным-давно, когда существовало множество великих государств и процветал пантеон Божеств, а мир полнился всякими загадочными существами, жила-была одна хули-цзин, что появилась на свет вместе с ярким рыжим хвостом. Она обладала впечатляющими магическими способностями и большим сердцем. Девушка росла вместе с людьми и очень их любила. Ей нравилось играть с ними в детстве, помогать по хозяйству и делить теплый ужин дождливыми вечерами. У неё было много друзей, которые её очень любили, а она – их. Взрослые тоже души не чаяли в этом светлом ребёнке…       Цзинь Лин невольно поёрзал, потянувшись к Вэй Усяню всем телом от любопытства.       — Шло время, девочка выросла, обернувшись прекрасной девой, что с лёгкостью крала мужские сердца. Её так же продолжали любить местные жители. Ей нравилось играть с маленькими соседскими детьми, устраивать для тех разного рода затеи и игры. Она считала, что детство — самое лучшее время и нам, взрослым, стоит сберечь его и делать как можно ярче. Хули-цзин радовала малышей даже самыми тривиальными мелочами. Мужчин всегда трогала эта её черта. А вкупе с невозможной наружностью, что была схожа с ликом небожительницы, девушка была завидной невестой.       Вэй Усянь в театральном сожалении вздохнул:       — Но злые языки всегда есть и будут. Одна из жительниц их поселения пустила слух, что красота эта демоническая, ибо не может человеческая девушка быть столь прекрасной. А любовь и внимание к детям – всё это напускное, чтобы заслужить доверие, а после всех погубить. Девушка точно была плутовкой хули-цзин!       Цзинь Лин не удержался и вставил слово:       — Но ведь это бред! Если её с самого детства знали и любили, то подобная клевета не возымеет действия! Ей никто не поверит!       Вэй Усянь криво улыбнулся:       — Вообще-то, это чистая истина: я же сказал, что она хули-цзин от рождения, — мужчина кашлянул. — Слушай давай! Не перебивай. Итак. Кхм. Разумеется, завистливой девице никто не поверил, но, как назло, произошёл неприятный случай. Девушка испекла чудный пирог, которым угостила одного соседского мальчика. Но на следующую же ночь тот в муках скончался. Как же так? Здоровый ребёнок, и внезапно умер? И тут все вспомнили про подаренный пирог. Конечно, то могло быть ужасное совпадение, но пущенный слух породил сомнения и подозрения. Безусловно, жители не подняли бедную девушку на вилы из-за одного случая, но полностью доверять ей перестали. Мол, она приносит несчастья.       Выражение лица Цзинь Лина сделалось исключительно сложным. Точно юноша не мог поверить, что люди могли быть настолько глупыми и доверчивыми фаталистами.       — Шло время. Об инциденте позабыли. Вроде как всё наладилось. В их поселение приехал завидный жених. Красавец каких поискать! Умён, талантлив. Ну точно небожитель, сошедший с Небес! Разумеется, он был наслышан о местной красавице, чьи очи сверкают подобно звездам, а тёплое, чуткое сердце под своим крылом укроет каждый цветок. Они быстро полюбили друг друга. Состоялась свадьба. Жители праздновали столь чудесное событие! Но спустя день новоиспечённый муж свалился замертво при всём честном народе от робкого поцелуя своей жены.       — И что дальше? — не сдержавшись, воскликнул Цзинь Лин.       — Тогда народ взволновался. Вспомнился случай с трагичной гибелью мальчика, а также слухи о её истинной сущности… Прямых доказательств её вины не было, но люди на все сто уверовали в её причастность. Девушке перестали доверять совсем. Куда бы несчастная вдова ни отправилась, везде она встречала лишь косые взгляды и осуждение, а также страх. Каждый боялся, что если заговорит с ней, то с ним непременно случится беда! Стоило ей появиться на одной из улиц, как та тотчас пустела… Судьба девушки, действительно, была отмечена неудачей, ибо в одно из полнолуний пред людским взором из-под складок её юбок робко скользнул длинный лисий хвост. Все обвинили её в том, что она – хули-цзин и отправили на костёр.       Цзинь Лин искренне возмутился:       — Как же так?! Почему?! Она же не виновата в этих трагедиях! Как так можно?!       — А вот так. На костре она явила свою истинную сущность. Длинный рыжий хвост, что выглядел, словно продолжение огненного всполоха, и подрагивающие уши, что начинались в прядях блестящих волос. Когда огонь ненависти лизнул её ноги, девушка не кричала, не молила о пощаде. Лишь горько плакала и роняла слёзы на злое пламя. Она лишь спросила: «За что вы так со мной? Я же не виновата…» Ей ничего не ответили, оставив гореть…       Вэй Усянь постучал пальцем по коленке, окинув взглядом мрачный потолок, и сухо цокнул:       — Уже после смерти в некогда цветущей деревеньке поселилась вечная тишина. Не было той девчушки со звонким смехом, что заставляла улыбаться детвору. Не было той, что радовала старческий глаз. Словно сердце самой деревни умерло. Дети стали чаще плакать и меньше улыбаться… Так прошло много времени. Зима сменялась летом, а осень – весной. Однажды в один из зимних вечеров ребёнок горько и одиноко плакал в своём доме. Ничто его не радовало, а он сам был совершенно безутешен. Родители не знали, как с ним сладить. Ребёнок от безысходности примостился к окну, всматриваясь сквозь слёзы в кружащую за окном пургу. И тут зоркий глаз уловил нечто яркое. Длинный хвост мазнул по белоснежной глади и в ней же исчез. Ребенок с любопытством приник к ставням, желая отыскать ту странность. Ярким пятном оказалась маленькая-маленькая лисичка, что принялась кружить вокруг своей оси под чужими ставнями. Видя сие забавное действо, ребенок не удержался от улыбки и смешка. Родители его также заметили странность, но пугаться не спешили, ибо их чадо наконец успокоилось. Лисичка играла посреди непогоды, исполняя всевозможные трюки и тем самым смеша малыша. Уходя, она напоследок игриво взмахнула хвостом и исчезла в белёсом танце. Ребенок расстроился её уходу, но неожиданно для себя обнаружил в собственных ладонях яркую погремушку и своё любимое лакомство – сладкие фэнлису.       Вэй Усянь лениво указал пальцем на конфеты, зажимаемые руками Цзинь Лина.       — С тех пор, где бы ни находился печальный ребенок, к нему всегда приходила лисичка, чтобы утешить и развеселить. Она неизменно смешила его и дарила ему любимые сладости. Так появился слух о духе доброй хули, что покровительствует детям. В отблесках звучащего в отдалении смеха жители узнали ту девушку с большим сердцем, которую они погубили. Раскаялись, да было поздно. Им оставалось лишь лить слезы сожаления и благодарить милосердную хули, что всё равно вернулась к ним и их деткам, продолжая согревать своей бесконечной добротой и даруя счастье.       Цзинь Лин недоверчиво прошептал:       — Неужели эта лисичка на самом деле существует?       Вэй Усянь загадочно улыбнулся уголками губ и со всей убежденностью заверил:       — Конечно. Что, по-твоему, в твоих руках сейчас?       — Мои любимые конфеты… — неуверенно пробормотал Цзинь Лин.       — Вот именно. Лисичка милосердна и добра к детям. Она чувствует, когда кто-то опечален, поэтому приходит и старается радовать, как может и любит – мелочами. Так она показывает, что счастье можно отыскать даже в простом. К слову, лисичка даже к твоему старшему дяде приходила! Так что не верить мне ты просто не имеешь права!       Цзинь Лин в неверии встрепенулся:       — Что?! К моему старшему дяде?! Да такое даже во сне не приснится!       Вэй Усянь обиженно фыркнул:       — С чего бы? Ты видел, какой он угрюмый вечно ходит! Да эта лисичка у него завсегдатай! Не веришь мне – спроси у него при случае.       — А вот и спрошу, — надувшись, бросил Цзинь Лин.       Вэй Усянь вздохнул и потянулся:       — Ладно. Что-то мы заговорились с тобой. Пора бы и делом заняться. Кстати, вы так и не рассказали, что здесь забыли.       — А, ты про это, — спохватился юноша и почесал затылок. — Я направлялся в Ланьлин через Юньмэн, но встретил в одном из храмов Сюань Су Вэньлин, а позже, той же ночью, мы подверглись нападению кошачьего убийцы! Он постучался к нам и подвесил в нашем постоялом дворе труп умерщвленного кота. После этого мы направились по следу. А остальные… С ними мы встретились уже по пути сюда. Они двигались с Ланъя, где тоже столкнулись с похожим случаем. Только вместо побрякушки над дверью им досталась приправа к обеду в виде освежёванной головы кота. Мы добрались до развилки у города И, когда в близрасположенной деревеньке встретили охотника, что указал нам путь сюда. На входе нам встретился странный стук бамбукового шеста. Куда бы мы ни ступили, тот всегда следовал за нами неотрывно! Так жутко…       — Вы не видели, откуда исходил стук?       — От некой маленькой тени. Где-то мне по грудь ростом.       — Ясно. Стоит, наверное, обсудить этот момент с остальными, и к тому же следовало бы отыскать наконец Ханьгуан-Цзюня.       Цзинь Лин чертыхнулся. Он уже сто раз успел забыть, что с ними вообще-то был ещё и Ханьгуан-Цзюнь!       Когда они вдвоём вышли из теней комнатушки, то увидели странную картину: столпившиеся за спиной Яньли юноши пялились с выражением вселенского ужаса на лицах на затворённую главную дверь.       Вэй Усянь цокнул:       — Чем это вы тут занимаетесь?       Лань Сычжуй и несколько юношей просияли:       — Учитель Мо!       Но после снова испугались, будто о чём-то вспомнили. Тут все хором воскликнули:       — Здесь опять этот жуткий стук! Он нагнал нас!       Вэй Усянь выгнул бровь:       — Стук?.. — и скосил глаза на Яньли. Та лишь пожала плечами, мол, не спрашивай.       Хмыкнув, Вэй Усянь плавно прошествовал к двери, из-за которой и вправду слышался странный стук бамбукового шеста. Он немного озадачился. Кто здесь мог стучать шестом? Но Вэй Усянь благоразумно решил не гадать, а просто посмотреть, посему простодушно нагнулся и заглянул в довольно-таки широкую дверную щель...