В ожидании тепла

***

Возвращаюсь я домой И тихо изумляюсь Тому, какой в очах огонь горит, Где прежде равнодушными углями тлело. Тепло в руках твоих – отрадно, что скажешь тут; Не грустно мне, не смею я скорбеть, не смею унывать, Что ведь в моих глазах, увы, былого не видать, И радостно вдвойне мне созерцать Твою светлейшую улыбку…

***

      Ему было всё равно – даже больше, чем когда-либо.       Налитые свежей кровью радужки, полные сосредоточенности и безразличия, не мигая всматривались в одну точку перед собой, точно знали, что им нет смысла глядеть куда-либо ещё, ведь путь и так был уже известен.       Лёгкие полы чёрных одежд без изысков в виде вышивки шелестели, скользя по грунтовке и сметая невидимые следы. Каблуки, высотой в два цуня, не цокали, неспешно ступая, и не оставляли после себя ни одного маленького округлого углубления на поверхности.       Ярко светила убывающая луна. В её свете и без того бледная кожа юноши выглядела так, точно напрочь лишилась крови, и приобрела потусторонний оттенок. Лисьи уши, припавшие к макушке уже по привычке, мягко подрагивали при ходьбе, подлетая на пару фэней при каждом сделанном шаге.       Высокая причёска в виде пучка с двумя выправленными прядями с красными кончиками открывала вид на астеничную шею. Увенчавшие низ пучка украшения не звенели, покачиваясь на ветру и ударяясь друг о друга, и были исключительно бесшумными.       На Цзянху, укутавшуюся тёплым белоснежным покрывалом, опустилась глубокая ночь, что спрятала в своей черноте пороки и страх, скорые печали, горести и наивное счастье.       Алая кисточка на кончике флейты Чэньцин крутилась озорным зверьком вокруг своей оси и праздновала скорое наступление долгожданного веселья.       Застывшее на окраине малюсенького поселения убогое зданьице в два этажа сиротливо притаилось в объятиях угольной ночи и пушистых елей, которые ревностно защищали покоцанную почтовую станцию своими колкими боками. Хотя, быть может, не её, а людей, зарывшихся в одну из комнат, подобно зверям – в нору. Уголок губ тронула снисходительная ухмылка. Что-что, а выкуривать из своих убежищ маленьких лесных жителей Вэй Усянь умел и любил.       Статный ворон, слившись с цветовой гаммой неба, описал виртуозный круг почета в вышине и мягко спланировал на подставленное плечо. Длинный коготок, привыкший быть чрезвычайно острым, чуть сточился на конце, дабы ненароком не навредить бесценному птенчику, и почесал ворона под клювом. Глаза по-своему ласково сузились.       Расходясь вибрациями по телу, перетекла выведанная информация об окружении и о местонахождении зверьков. А также о любопытном известии, рассказывающем о неожиданных гостях.       Ресницы Вэй Усяня дрогнули. Разумеется, он за несколько ли почувствовал приближающихся к почтовой станции иных носителей энергии ян, но…       Вэй Усянь кратко мотнул головой и таким же движением подбородка велел Юю разместиться на коньке крыши, чтобы со стороны наблюдать за зрителями.       Взгляд ничуть не изменился, когда новые сведения дошли до трезвого мозга. Мысли не принялись роиться шустрыми осами и жалить органы своими ядовитыми иглами.       Но в глубине грудины Куйсун несколько потяжелел.       Статный силуэт вальяжно мелькнул меж балок в вестибюле и поплыл дальше, вверх по лестнице. Ладони, едва-едва касаясь, пощекотали деревянные лакированные перила, а пальцы несколько раз любовно ударили по ним, насладившись отразившимся от высоких потолков эхом.       Вэй Усянь услышал, как с испугу булькнул Вэнь Чжао, подавившись водой, и забился в угол самой дальней комнаты, после чего воровато затих в искренней надежде, что звук ему померещился.       Вэй Усянь не издал ни звука. Пока. Его короткие каблуки были по-прежнему тихи и хитры, и потому не показывали носов сапог раньше положенного.       Оставалась пара ступеней перед тем, как появится возможность ступить на лестничный пролёт, открывающий путь к долго-долго мариновавшейся жертве. Но Вэй Усянь остановился на третьей досочке и затих, после чего медленно перевёл взгляд на углубление в крыше. Через зазоры в её черепице удавалось увидеть два неприметных цветных пятна: белого и фиолетового.       В любимой манере склонилась голова. Радужка на секунду загорелась, разрез зловещую темень своим хищным светом. И крыша вмиг перестала являться помехой, потому как она словно растворилась перед взором невозмутимого демона, вознамерившегося убедиться в положении дел лично.       И Вэй Усянь увидел. И увидел то, как, припав к поверхности крыши и засунув нос в щёлку между окном и рамой, затаился Цзян Чэн в неизменно фиолетовых одеждах. Его голубой прищур внимательно следил за каждым шорохом Вэнь Чжао и, определённо, недоумевал резкой смене настроений. Должно быть, Цзян Чэн подозревал, что могли заметить их присутствие. Но, конечно, Вэнь Чжао не было никакого дела до них, ведь имелся здесь кое-кто намного страшнее.       Веки чуть приподнялись, стоило Вэй Усяню узнать спутника своего дражайшего маленького братца. Всегда невозмутимый, такой возвышенный и прекрасный, а сейчас весьма собранный и взволнованный, точно его долгое время снедали тревожные раздумья, — Лань Ванцзи приковал свои золотые глаза к Вэнь Чжао и, казалось, так же удивлялся его нелепому внешнему виду. Лохмотья, покрывающие голову и нижнюю половину лица, оставляли для созерцания стороннего наблюдателя лишь дёргающиеся из стороны в сторону огромные глаза. Перевязанные руки Вэнь Чжао тряслись и невольно обращали внимание на то, что у них недоставало пальцев.       Что больше всего бросалось в глаза – донельзя жалкий видок. Ничего не осталось от того заносчивого молодого господина, которым они запомнили его несколькими месяцами ранее.       Астеничная ладонь с музыкальными пальцами сжала рукоять меча и окаменела. Челюсти с силой сдавились, будто Лань Ванцзи со всем усердием старался подавить бушующие эмоции.       Вэй Усянь уставился на него, не в силах оторваться. Что-то в нём было не так, ибо ощущался безмятежный второй молодой господин Лань намного иначе. Но это «намного иначе» не пожелало оформиться в ясный и окончательный ответ. Оно осталось полыхать смутно ощутимым костром, который разбрасывал по телу то тут, то там тёплые мазки. По прошествии времени они начинали слабо покалывать, как если бы уныние и скорбь оседали на коже свежим инеем.       Пальцы подогнулись от глухой тревоги. Всё-таки Вэй Усянь успел на горьком опыте убедиться, что облачённые в белоснежные одежды мужчины вызывали у его внутреннего хули-цзин определённый интерес. Не хотелось, чтобы Лань Ванцзи обернулся одной из его жертв.       Зубы сжались, и Вэй Усянь быстро прощупал свой эмоциональный спектр. Обнаружились лишь тишина и зияющая пустота. Ничего, даже отдаленно похожего на кружащее голову безумие, не наблюдалось. Это в особой манере порадовало, но настороженность и пристальное внимание не уняло.       Наглядевшись на Лань Ванцзи, Вэй Усянь перевёл взгляд обратно на Цзян Чэна и полыхнул радужками. На миг стали видны ярко-красные с золотыми переливами меридианы и пышущее жаром здоровое золотое ядро. Вэй Усянь, казалось, умиротворенно выдохнул:       «Работает…»       Он тряхнул головой и обратил свой взор на съёжившегося в комнатушке Вэнь Чжао. О, Вэй Усянь ясно слышал, как колотилось его сердце и как с кровоточащих губ и носа срывалось свистящее дыхание. А хули-цзин тем временем с наслаждением слизывал текущий по воздуху шлейф аппетитного ужаса.       «Что ж… — Вэй Усянь не заметил, как начал безумно скалиться. — Коль уж зрители на местах… Пора начинать».       Хвост улизнул под подол и затерялся в естественных тенях. Уши припали к волосам и спрятались в шелковых прядях, растворившись в цветовом фоне. Вместо них на положенном месте появились обычные человеческие уши со вставленной в левую мочку хитросплетённой серьгой.       Кровь в радужках вскипела, но лишь за тем, чтобы угаснуть и уступить место серости усталого неба.       Когти врослись, дав дорогу обычным человеческим ногтям, которые пристало иметь ухоженному молодому господину его положения.       Нарочито громко в возникшей тишине скрипнула половица. В ночи каркнул ворон, вторя певучему дереву.       Уловив шелест вальяжных шагов, который им позволили услышать, Вэнь Чжао вздрогнул и истошно заверещал, дико мотая головой, и теснее вжался в угол комнаты, противоположный входной двери:       — Демон! Демон! — он закрыл ладонями лицо и весь съёжился.       Вэнь Чжулю нахмурился, сунул руку в карман и стиснул стопку талисманов Изгнания Нечисти. С пальцев соскользнуло несколько искр, означающих, что уникальная способность собирается пуститься в ход.       Каркнул ворон вновь. Звуки пропали, создав вакуум. А со всей скрупулезностью выпущенная щепотка демонической ци заставила воздух потяжелеть.       Цзян Чэн и Лань Ванцзи напряглись, быстро переглянулись и склонились ближе к пыльному окну, намереваясь улучшить обзор и узреть того «Некто», что так напугал Вэнь Чжао и заставил нервничать Вэнь Чжулю.       Раздался элегантный стук каблуков. Буквально из отбрасываемой естественной тени появилась статная фигура в длинном чёрном одеянии, схожем с дымкой в районе подола.       Внимательные зрители свели на переносице брови и впили пальцы в надтреснутую раму, не понимая, откуда этот Некто появился. Не мог же тот и в самом деле материализоваться из полумрака!       Недостаток их угла обзора состоял в том, что с этого ракурса виднелась только изящная спина, которая, подобно иве, перетекала в такт сделанным шагам.       По одной только походке Цзян Чэн и Лань Ванцзи могли сказать, что вошедший в игру незнакомец был весьма опасен и обладал незаурядными способностями, не поддающимися быстрому и чёткому анализу.       Рука с достаточно тонким запястьем беспечно покрутила чёрную флейту, взмахнув алой кисточкой, и, казалось, при помощи сего жеста широко ухмыльнулась.       Поступь стала куда более угрожающей и медлительной, стоило незнакомцу миновать порог. Голова непроизвольно наклонилась вперёд, отчего длинные пряди, выправленные из скупо украшенной причёски, скрыли личность посетившего сцену актёра.       Вэнь Чжао отчаянно затрепыхался и тоненько завопил:       — Демон! Демон! Демон! — его обрубки тряслись и прикрывали израненную макушку. Благодаря неуклюжим метаниям, часть повязок упала и открыла вид на гниющие ожоги. В почти облысевшем и осунувшемся черепе ясно угадывались следы чьих-то зубов и неясные углубления. Вэнь Чжао горько выл, заливая окрашенными в кровь слезами иссохшее лицо. Обрубки смазывали их, но делали его вид ещё более некрасивым. — Пожалуйста! Я умоляю! Прошу! Убей меня! Убей! Я не могу больше!       Вэнь Чжулю мельком обернулся на него из-за плеча, молчаливо укоряя, и вновь воззрился на представшего перед ними луноликого господина со снисходительной полуулыбкой на дне глаз.       Незнакомец заткнул флейту за пояс одним небрежным движением, лениво провёл ладонями по воздуху и поцокал:       — Ай-ай-ай… Неужто вы совсем не рады меня видеть? — он мурлыкнул: — А, господин Вэнь? — руки на лебединый манер изогнулись и завелись за спину. — Сегодня такая прекрасная зимняя ночь. Впору задуматься о встрече со старыми друзьями. Как вы думаете?       Лицо Вэнь Чжулю едва уловимо ужесточилось. Губы поджались, но так и не приоткрылись для ответа. Носки сапог встали наизготовку, уткнувшись в полупрогнившие половицы. Искры запылали ярче.       Незнакомец так же замер и затих, не сводя с него испытующего взгляда. Губы, глаза, брови – ничто не являло эмоций. Всё было ровно и гладко, точно ничем не тревожащиеся воды. Но на уровне инстинктов ощущалась его язвительная и пропитанная злым ядом усмешка.       — Ну и ладно, — сухо поцокал он. — Не хотите со мной разговаривать – как хотите, — тёмный взгляд перетёк на сильнее скорчившегося Вэнь Чжао, а он сам сошёл на угрожающий шелест: — Тогда я поговорю с ним…       Незнакомец сделал только шаг, а Вэнь Чжулю уже отзеркалил его движение и загородил собой Вэнь Чжао. Однако не только от направления «Демона», но и от его взгляда.       Молодой господин едва слышно фыркнул и наклонил голову вбок. Понаблюдав своим неясным взором за Вэнь Чжулю, он всё же скользнул им за его плечо и обратился к Вэнь Чжао:       — Дорогой мой друг Вэнь Чжао. Если ты жаждешь завершить нашу замечательную и презабавную игру, то отзови цепного пса. Он совсем не понимает, что тебе вовсе не нужна его защита.       Губы Вэнь Чжао в судороге задёргались, словно он и вправду собирался сейчас выкрикнуть: «Вэнь Чжулю, отойди!»       Но его верный охранник не двинулся. Хоть и знал, что хозяин желал смерти. Тот всегда был донельзя слаб духом: трус и подхалим. После пережитого им за последний месяц не было удивительным, что Вэнь Чжао молил убить себя. Каждый прожитый час доставлял ему нестерпимые мучения. Он знал, что ему не жить – калека, перемолотая в фарш. Изломанная во всех местах, в каждой косточке. Куда ни глянь, сухожилия разорваны и сшиты чьей-то насмехающейся рукой в неверном порядке.       Вэнь Чжулю был верен не Вэнь Чжао. Он был верен данному им обещанию и заключённому контракту. И потому его совершённый шаг был твёрд и лишён сожалений, равно как и голос:       — Я не позволю.       Ответом ему был скупой смешок, сорвавшийся с, несмотря на общую бледность, алых губ. Молодой господин дёрнул плечом, бросил: «Будь по-твоему», — сорвался вперёд, проходя бесплотной дымкой через грудь Вэнь Чжулю, и вмиг вырос возле Вэнь Чжао. Тот вздрогнул и поднял глазищи на того, кто в сегодняшнюю ночь наконец подарит ему смерть.       Вэнь Чжулю схватился за сердце и в муках скорчился, пошатнулся и выплюнул сгусток тёмной крови, после чего, не выдержав, упал на одно колено. Правда, ненадолго. Пара секунд – и он свалился без возможности подняться.       Молодой господин хмыкнул, разместил ладонь на выставленном бедре и дрогнул кончиком брови.       — Ты пока посиди, — сказал он Вэнь Чжулю. — Можешь насладиться маленьким подарком от меня за невозможную верность и содействие в играх. А мы… — «Демон» скучающе наклонился, пренебрежительно подцепил край повязки на лице Вэнь Чжао и протянул: — А мы насладимся последними минутами нашей последней встречи. В конце концов, после проведённых дней, наполненных мыслями о друг друге, стоит растянуть прощание немного на подольше. Что думаешь, Вэнь Чжао?       Его «пешки» заволокло пеленой слёз, а из горла жалко пробулькало:       — Ты ещё будешь меня мучить?.. Неужели этого было недостаточно?..       Молодой господин едва заметно скривил губы и бескомпромиссно бросил:       — Недостаточно, — незаметно под повязками вырос острющий коготь. Он разрезал и без того измученную кожу и рванул бинты, вынудив их спланировать на пол. Вэнь Чжао вслед за ними распластался на полу с горестным воем боли.       С глубинным отвращением во всех своих жестах молодой господин отбросил перепачканные в крови повязки и вытер платком пальцы, после чего так же отшвырнул его прочь и плавно проследовал к столу. Он запрыгнул на него и вольготно развалился на гладкой поверхности, закинув ногу на ногу. Названный демоном опёрся одной рукой о поверхность, а второй принялся постукивать по коленке. Волосы невольно колыхнулись и послушным водопадом скользнули на спину, открыв вид на прекрасное и в равной степени холодное лицо.       Лань Ванцзи и Цзян Чэн поражённо застыли, не зная, что сказать или сделать. Что уж говорить, они не знали, смогут ли сделать даже краткий вдох — не то что как-либо пошевелиться.       Лёгкие прошиб озноб, после чего тот перескочил на каждую мышцу, вследствие чего тела невольных зрителей свернуло от тревожного испуга и недоверия.       Их взгляды, как один, упёрлись в такие знакомые, но в то же время нет черты. Они непременно узнали личность актёра. То был не кто иной, как Вэй Усянь, чей образ совершенно расходился с привычной им концепцией. Притаившиеся молодые господа ясно осознавали и помнили, что тот, кого они с разными оттенками вкладываемых чувств звали Вэй Усянь, точно не выглядел… Так.       Вэй Усянь… Он… Шебутной, шустрый, неугомонный и просто-напросто невозможный! Человек-ветер, от которого нельзя ожидать чего-то определённого. Тот самый тип людей, на который не стоит примерять шаблон или выработанный алгоритм. Ведь ни один ни за что не проиграется и заставит глубоко разочароваться в проведённых вычислениях.       Знакомый им Вэй Усянь не умел ходить прямо и просто — как все нормальные люди, — или долго держать серьёзное выражение на лица. Что уж говорить, это «долго» не продерживалось и пары секунд! Ведь оно вечно сияло, невзирая на погоду за окном, и освещало остальным серые будни, делая их намного легче.       Тот Вэй Усянь, которого они оба имели счастье знать… Совершенно не походил на того, кто предстал перед ними сейчас.       Белоснежное лицо в тон покрывшим землю снегам излучало ненаигранное безразличие. Пронизывающий и вместе с тем чрезвычайно ленивый взгляд смотрел насквозь и прошивал каждую клеточку тела, точно наблюдаемый человек являлся тканью его порвавшихся одежд. Красноватые губы слегка-слегка глумлимо кривились в уголках, словно удерживая глубоко внутри недобрый оскал. Теперь не прослеживалось ни тени солнечной улыбки, разгоняющей грозовые тучи, ибо эти самые тучи нынче поселились в серой радужке, в которой некогда сверкало погожее летнее небо.       Что особенно болезненно ударило по темечкам Лань Ванцзи и Цзян Чэна, так это то, что на вечно живом лице не присутствовало ничего. Абсолютно. Оно было чересчур белым, словно чистый холст. Кожа резала глаза своей нарочитой яркостью. Казалось, та назло становилась ещё более выявленной, дабы безнадёжно ослепить смотрящего.       Брови не игрались, а ресницы не трепетали на манер бабочек. Глаза не бегали из стороны в сторону, желая подцепить как можно больше интересного и искря при этом великолепием собственного внутреннего мира. Вместо буйства юности имела место быть расслабленная поза, преисполненная лени и неторопливости. Она неприятно мозолила намётанный взгляд, что был готов взреветь: «Вздор! Тут всё не так! Не то!»       Лань Ванцзи и Цзян Чэн, растеряв контроль над собой, едва не распластались по стеклу ослабшей лужицей.       Зубы Цзян Чэна постукивали друг о друга. Ресницы дрожали, усердно смаргивая возникший перед взором образ и тем самым старательно его прогоняя. Очевидно, таким образом он желал смахнуть иллюзию – самую что ни на есть настоящую иллюзию! – которую злосчастный некто набрался смелости воздвигнуть и подсунуть ему, дабы одурачить. Абсолютно верно! Это… Это не мог быть он. Кроме черт лица, между его Лисёнышем и этим незнакомцем не было ничего общего!       Лань Ванцзи был ни жив ни мёртв. Сердце гулко ухало в груди, будто готовилось вырваться наружу и забиться об окно, дабы насильно проникнуть в комнату и помочь своему обладателю подскочить к нему, сгорая от относительно облегчённого волнения и усталости, навеянной бессонными ночами. Ах, как он искал его!.. Так искал, так искал!..       Стоило Лань Ванцзи узнать о падении величественной Пристани Лотоса, всё внутри перевернулось, ибо воспоминания о зверствах ордена Цишань Вэнь свежели на примере руин собственного дома. Известие о пропаже благородного господина Вэй из павшего, но впоследствии возродившегося ордена Юньмэн Цзян едва не разбило его дрожащую душу и изломанное сердце.       В груди теплилась отчаянная надежда – такая детская и глубокая, – помогающая ему не замедляться во время игры Расспроса в различных уголках Поднебесной; помогающая не обращать внимания на стёртые в мясо пальцы. Лань Ванцзи бесконечно верил, что… Что Вэй Ин жив! Он не мог так легко пасть. Лань Ванцзи всем своим естеством свято верил, что такого светлого и по-настоящему сияющего своим великолепным блеском человека навряд ли сможет что-то в этом мире извести, стереть в порошок и смешать с дорожной пылью, вычеркнув из текста длиннострочной истории Цзянху.       А теперь Лань Ванцзи, подрагивая искусанными от напряжения губами, сжимал раму и прятал предательскую дрожь от рыданий, подступающих к сокращающемуся горлу.       На лицо не выползало ни одной эмоции – как всегда. Достойно его положения и статуса, дяде стоило гордиться им. Но во взгляде и в каждой мелочи жестов проскальзывала нарастающая, точно снежный ком, скорбь. Непонимание. Желание плюнуть на всё, впервые в жизни поступить импульсивно и не оглянуться на последствия и здравый смысл. Ему хотелось прямо сейчас наполнить ладони духовной ци, вдребезги разбить стекло, удерживающее его в зимнем царстве, и окрыть проход к тому, кого в исступлении искал на протяжении бесконечно долгих и чрезвычайно мучительных месяцев.       Лань Ванцзи хотелось в данный момент наплевать на всех и вся, поступить впервые так, как хотелось именно ему, а не всем остальным. Впервые ему захотелось поступить эгоистично. Он ясно осознавал, что подле него сидел брат Вэй Ина, который так же, как и Лань Ванцзи, неустанно искал пропавшего без вести близкого в каждом пыльном, запачканном засохшей кровью уголке, что пропах не только запахом смерти, но и спиртным, пролитым ничем не обременёнными гуляками. Лань Ванцзи прекрасно видел и понимал, что когда и если они доберутся до Вэй Ина, то он будет обязан уступить место подле долгожданной и желанной фигуры, наблюдать со стороны и смотреть, как его обнимают, треплют по плечу и плачут от облегчения.       Ему не будет дозволено встать рядом и сделать всё то же самое.       Но так хотелось! Лань Ванцзи, пусть и понимал всё, не мог проигнорировать охватившее его чувство, сотканное из мириад других.       Лань Ванцзи страстно желал сигануть со старого потолка, смахнуть комья пыли и щебня на полусгнивший пол, подлететь к тому, кого так отчаянно искал, и сжать в объятиях, убедиться, что это точно он, что ничуть не ошибся, не обманулся иллюзией, приняв её за истину. Хотел почувствовать под собой пусть и прохладное, но всё же откликающееся лёгким теплом тело. Отчего-то Лань Ванцзи знал, что Вэй Ин холоден. Что руки его ледяны и тверды. Он не мог объяснить наваждение, но тревожное ощущение с течением времени лишь крепчало.       Лань Ванцзи видел, что Вэй Ин немного исхудал. Скулы у него уточнились и сделались, на его взгляд, излишне острыми. У него создавалось ощущение, будто о них можно запросто порезаться. Почему-то Лань Ванцзи подумалось, что окажется раненым отнюдь не палец, а трепещущее, полуживое сердце.       Запястья непонятно зачем утончились – Лань Ванцзи кольнуло это наблюдение, ибо Вэй Ин всегда ассоциировался у него с теплом ясного лета, полного задорных переливов рек, равно как и подмигивающими со своего места бликами, отбрасываемыми росой на зарослях васильков и лотосов. Разумеется, лотосов… Бледность и хрупкость ничуть не вязались с его пониманием Вэй Ина. Он всегда чувствовал его мелодию как вышеперечисленные мотивы.       Звонкий смех, которому аккомпанируют колокольчики и иные прелести лета. В меру загорелая кожа. Сильные, но стройные руки, которые были такими надёжными и ласковыми, и безопасными, стоило только оказаться в их объятьях. Мягкие черты лица – Лань Ванцзи невероятно смущало собственное сравнение с чувственным цветком. Но именно таким был Вэй Ин, которого он знал и которого он отчаянно искал.       Сейчас же Лань Ванцзи совершенно не узнавал юношу из своих воспоминаний. Он помнил белозубую улыбку, сияющую для него даже в темноте пещеры Черепахи-Губительницы. Помнил подпрыгивающую при каждом шаге мозолящую взгляд походку, наполненную живостью юности.       Вэй Ин никогда не ассоциировался у него с чем-то порочным, опасным, неторопливым и высокомерным. Холод, вообще, по его скромному мнению, являлся не чем иным, как антиподом сущности Вэй Ина!       Вэй Ин… Он… Солнышко. И этим всё сказано. Нежный лотос, качающийся на волнах озёр и рек Юньмэна и дружелюбно смеющийся ему, и кутающийся в нежно-фиолетовые шелка.       Тем временем Вэнь Чжао, лежавший в паре чи от стола, на котором вольготно развалился Вэй Усянь, жалобно всхлипнул.       Казалось, Вэй Усянь закатил глаза от снисходительной жалости. Взор окрасился в плотоядные тона, а уголки губ не удержались и скользнули выше, вырисовав на лице оскал с чуть выступающими из общего ряда клычками.       — Что такое, Вэнь Чжао? Больно?       Лань Ванцзи и Цзян Чэн невольно вздрогнули при звуке рокочущего голоса. Вэй Усянь издевался во имя собственного наслаждения и в самом деле по-настоящему упивался болью, доставляемой живому существу.       Дело заключалось не в том, что человеку причиняли страдания и что над тем уничижительно насмехались. Дело заключалось в том, что всё это проворачивал Вэй Усянь. А это было совсем чуждо им, это совсем не вязалось с обликом того, кого они знали.       Такой… Незнакомый… Устрашающий… Опасный… Непонятный… Как вести себя с таким? Что ожидать? Чего он хочет и добивается? Кто… Кто он теперь?       Цзыдянь, свернувшийся на длинном пальце Цзян Чэна, полыхнул коротким электрическим разрядом. Губы скривились и изобразили гримасу огорчённой озадаченности. Цзян Чэн в итоге не выдержал и одним резким ударом кулака разбил стекло.       Осколки хрусталя и комья щебня и пыли спланировали на доски и макушку хлюпающего Вэнь Чжао, что жалобно завопил от внезапного грохота и вжался в пол сильнее.       Вэй Усянь, словно ничуть не заинтересованный, поднял взгляд нарочито медленно. В глазах плескались скука и отсутствие хотя бы искры узнавания. Едкая насмешка не пропала, а напротив, обратилась на застывших изваянием зрителей. Вэй Усянь опёрся ладонями о торец стола и перетёк вперёд, наклонившись в их сторону и оскалившись шире:       — Так-так. Кто тут у нас? Кого я вижу? Подслушиваете?       Цзян Чэн вмиг побелел. Но в следующий миг черты лица потемнели. Мужчина смело перемахнул через раму и в одно грациозное движение оказался перед ухмыляющимся Вэй Усянем, что не мигая взирал на него.       Всё на уровне инстинктов отчего-то завопило, словно побудив бежать прочь со всех ног. Но Цзян Чэн, стиснув зубы, отмел эту дурость далеко и надолго. Глаза сощурились, пальцы сдавили рукоять Саньду, а он сам уставился на брата, лихорадочно того осматривая.       Радужки цвета гроз на кукольный манер отвечали ему весьма храбро, точно им не было нужды тревожиться; точно они досконально знали об обуревавших его эмоциях и сомнениях, и оттого столь открыто хихикали над ним, показывая на него пальцем и качая головой, мол, «Ну ты и дурень!»       Белее снегов кожа излишне выделялась в полумраке и била по чувствительным к переменам глазам. Цзян Чэн привык видеть смуглость, но никак не бледность, отчего часто моргал, свыкаясь с новой реальностью.       Ноздри рвано раздувались, не решаясь вдохнуть или выдохнуть кислород. Пальцы до онемения мышц обтянули отлитые узоры на рукоятке преданного оружия.       Наконец Вэй Усянь унял ухмылку, вернув равнодушное выражение лица, и сухо хмыкнул:       — Громко думаешь, мой маленький братец. Не лопни-ка от натуги. И не серчай. Должно быть, в течение всех этих трёх месяцев ты теплил в своём сердце полные праведного гнева и возмущения слова да намерения о переломе ног. Но не нужно. Я не специально пропал, не сказав даже «Пока». Не дуйся.       Голова Вэй Усяня наклонилась в другую сторону одним чётким движением, лишённым каких-либо подрагиваний живого тела, естественным образом существующих. Он слабо скривился:       — Так и будешь сверлить меня взглядом?       Цзян Чэн совершил над собой невозможное усилие, заставив свернувшиеся в спазме мышцы гортани разойтись для вдоха, и просипел:       — Лисёныш…       Вэй Усянь тем временем не сводил с него пристальных глаз:       — Да. Лисёныш. А ты ждал кого-то другого?       Цзян Чэн застопорился от неведомого червя сомнений, что пророс на подкорке мозга и не пожелал ясно известить о своих догадках. Но одна всё же сформировалась, пусть и мимолётно:       «Говорит будто заторможенно и с усилием», — вот только она была до того скоропалительной, что мужчина тотчас о своём замечании позабыл. Он мотнул головой и прохрипел куда увереннее, словно в последний раз прощупывая почву:       — Лисёныш?..       Вэй Усянь терпеливо подтвердил, не меняя позы или направления взгляда:       — Лисеныш, — весь его вид так и выражал покорность, но вместе с тем обманывал, пряча под толстым слоем чего-то неизведанного настороженность лиса, распушившего свои хвосты.       Вэй Усянь в мыслях едко добавил:       «Ты даже не представляешь, насколько я теперь Лисёныш…»       Глаза Цзян Чэна блеснули. Он низко опустил голову и сдавил зубы так, что они едва не покрошились от возникшего давления. Справившись с пронзившей горло судорогой, Цзян Чэн наконец согласился и проскрипел:       — Лисёныш, — он прерывисто вздохнул и быстро, словно не зная, куда себя деть, ткнул мечом в чёрно-золотых ножнах Вэй Усяню в грудь. — Вот.       Вэй Усянь медленно – слишком медленно – опустил взгляд на оружие, которое ему предлагал Цзян Чэн, и эхом пропел:       — Что это?       — Какая разница.       Вэй Усянь, казалось, едва улыбнулся.       — Раз какая разница – значит какая разница, — несмотря на полушутливый настрой, его застывшие глазищи таращились на протянутый Суйбянь, а руки впивались в дерево, не решаясь прикоснуться к хладному металлу. Черты его лица вконец окаменели, точно от тяжких раздумий и баснословной нерешительности.       Цзян Чэн не выдержал и схватил его за запястье, не заметив тотчас потемневшего косого взгляда, и поторопил, настойчиво впихнув ему в руки Суйбянь:       — Держи.       Вэй Усянь воровато замер, не говоря ни слова. Он смотрел на оружие, зажатое в собственной руке, как на самого страшного врага, что мог разрушить всё в одночасье.       Но ничего не происходило.       Уголки губ чуть дрогнули по прошествии минуты:       — Держу, — Вэй Усянь с мгновение подумал и неровно улыбнулся. Подобный манёвр больше походил на попытку скопировать чью-то манеру, нежели на искреннее желание подарить кому-то улыбку, оттого и выглядел как исключительно неприятная гримаса.       Вэй Усянь неторопливо повернулся, со внимательной осторожностью положил на стол Суйбянь и так же отпустил. Каждое его движение было пропитано медлительностью и едва заметным дискомфортом, словно каждая мышца его тела закоченела.       Закончив, Вэй Усянь спрятал под ресницами смутно различимую эмоцию, после чего вернул своё беспрекословное внимание Цзян Чэну и затих, должно быть ожидая ответных действий от него.       В любой другой день, возможно, за подобное он получил бы порцию братского яда, но сегодня всё было иначе. Голубые глаза наполнились недюжинной радостью от наступления встречи.       Цзян Чэн не стал ждать, пока Вэй Усянь родит что-либо, и потому сделал маленький шажок к нему навстречу. Он обернул губы тонкой линией, чтобы не дать волю лишним эмоциям, и замер, выжидательно глядя на Вэй Усяня, словно таким образом проверяя: отпрянет или позволит? Догадается о его намерениях или же нет?       Немигающие глаза Вэй Усяня на кукольный манер неотрывно следили за каждым его действием, не откликаясь, но и не отталкивая.       Цзян Чэн с задушенным вздохом приблизил Вэй Усяня к себе и крепко — до хруста костей — обнял, обвив руками несопротивляющееся тело. Он уткнулся носом в изгиб плеча и замер, пряча в нём и лицо, и всё же прорвавшиеся чувства.       — Лисёныш… Ну ты и... Кретин…       Руки сцепились на чужих лопатках, а после поползли дальше, заключая Вэй Усяня в более плотное кольцо трепетно-змеиных объятий.       Поддавшись собственным горестям, Цзян Чэн нисколько не заметил, что Вэй Усянь не ответил на объятия, как было это раньше всегда. Не прислонился щекой или макушкой к нему, дабы обозначить ответ; не поднял рук для взаимного касания. Он безынициативно замер, точно статуя или тряпичная кукла.       Едва соприкоснувшись с ним телами, Цзян Чэн на миг вздрогнул от пронзившего его холода. Но мысль о том, что Вэй Усянь был непривычно ледяной, осталась на задворках сознания и пообещала вернуться впоследствии.       Всё, о чём Цзян Чэн сейчас думал, — это то, что в данный момент он держал в своих руках брата, которого в течение долгого времени неустанно искал. Что наконец-то нашёл его. Что наконец-то сможет вернуть его домой.       А вот об обуревавших Вэй Усяня убийственных порывах и агрессивно настроенных инстинктах загнанного в угол животного он точно ничего не ведал.       Вэй Усянь, едва его обняли, замер и не вздрогнул только потому, что был мёртв. Глаза незначительно округлились и пусто уставились в никуда, пребывая в данный момент в совершенно ином отрезке времени, во внезапно посетивших его воспоминаниях.       Воспоминаниях о том, как его так же крепко прижимали к себе горячие руки; как они удавами просачивались под тесёмки полупрозрачных одежд и грубо стискивали кожу до появления лиловых синяков; как тот, кто изображал лицо «Цзян Чэна», беззастенчиво и грязно расцеловывал его и вылизывал рот, совершенно не задумываясь над тем, какие именно эмоции своими действиями навевал.       Всё естество завопило и яростно задёргалось изнутри. Хули-цзин встал на дыбы и выпустил клыки, норовя вонзить их в ничего не подозревающую руку, что по незнанию пожелала погладить его по шёрстке. Объятия показались Вэй Усяню крепкой хваткой безжалостного камня, что не спешил давать ему хотя бы одну возможность на вдох или какое-либо малюсенькое движение.       Тесно... Жарко...       Захотелось в исступлении забиться и заколотить всеми своими конечностями, испугать пылкой яростью и во что бы то ни стало отбиться от обидчика.       Только бы сбросить давление эгоистичного кольца. Только бы ощутить свободу. Каждая его частичка завибрировала, готовясь либо взорваться, либо обернуться дымкой или лисой, дабы появилась возможность выскользнуть и исчезнуть во тьме. Вэй Усянь едва удержал себя от того, чтобы взаправду сделать это. Он сдавил челюсти и напрягся всем телом.       «Это Цзян Чэн. Взаправду Цзян Чэн. Мой маленький братец. Это не он… Не он… Мой маленький братец не причинит мне вреда. Он… Не хочет меня… Успокойся… Держи своего хули-цзин при себе… Демоническую ци – в узде… Чш-ш-ш… Тише…»       Сгорая от охватившей его паники, Вэй Усянь поднял мутный взгляд и нарвался на большие глазищи Лань Ванцзи, что выглядел так, будто впервые его увидел. Казалось, он тоже уподобился каменной статуе.       Что-то внутри шершаво шевельнулось и скрутилось. Сквозь туман, застилающий рассудок, Вэй Усянь увидел океан переживаний в остолбеневшем золоте, что придал глазам вид оцепеневших блюдец. Как Вэй Усянь был уверен, в этот миг он обладал точно такими же.       Немой Вэй Усянь взглядом ответил Лань Ванцзи и принялся глядеть на него столь же неотрывно. Стоило наладить зрительный контакт, он невольно подключился к «эмоциональному каналу» Лань Ванцзи. Едва Вэй Усянь сделал это, его окатило такой волной. Пришлось совершить над собой недюжинное усилие, чтобы с воплем не отпрыгнуть назад, жаждая избавиться от жгучих ощущений, полных всего разного и невозможного. Каждый спектр этой волны был выкачан на максимум, и оттого звучал донельзя громко и мучительно.       Ему не хотелось гореть в огне эмоций снова.       Всё же в бесчувственности были свои преимущества, и Вэй Усянь был не готов с ходу отказываться от неё после трёх с лишнем месяцев пользования.       Вэй Усянь спешно отцепился от «эмоционального канала» и понял, что сей инцидент несколько отрезвил и на удивление успокоил его, а также помог ясно осознать, что в данный момент находится в объятиях своего маленького братца, которого он так хотел увидеть и ради которого он поднялся из собственной могилы, чтобы стать демоном.       Пальцы ломано подогнулись на отмерших руках. Они медленно, словно насильно, потащили себя наверх и неохотно ответили на объятия.       Вэй Усянь прошелестел чуть-чуть исказившимся голосом:       — Сам ты кретин.       Казалось, эта фраза позволила Цзян Чэну «проснуться». Он отмер, выпустил его из кольца рук, оставил ладони на плечах и фыркнул:       — Это я-то? Ты кретин, Лисёныш. И бесстыдник! Собрался на встречу со смертью и меня забыл позвать? Это идиотизм высшей степени! А вместе с тем – и наглости! О чём твоя лисья башка вообще думала, а? Знал бы ты, как я зол на тебя! Где ты был все эти три месяца, пока я ноги в кровь стаптывал, ища тебя?! Да я тебе твои собственные переломаю за такое!       Вэй Усянь опустил руки вдоль тела и криво улыбнулся уголками губ, по наитию ожидая, что это будет похоже на усмешку того самого человека:       — То тут, то там. Много где был. Так пил на своё восемнадцатилетие, что дорогу домой забыл.       Цзян Чэн невпопад цокнул:       — Язвишь… — он с остатками тихих слёз в голосе прыснул со смеху и пихнул его в плечо: — Язва, — пальцы задумчиво ущипнули его за мышцы, а ладони размашистыми движениями потерли их. — Ладно. Хрен с тобой. Пил, бродил, где попало, дорогу домой забыл – пускай. Главное, что вспомнил.       Болезненная и вместе с тем порядком посветлевшая улыбка украсила лицо, отчего оно засияло, точно начищенный медяк:       — Главное, что жив остался.       Вэй Усянь вонзил в него немигающий взгляд и медленно потащил уголки губ наверх:       — Да. Главное… Что жив остался.       Цзян Чэн вновь пихнул его в плечо:       — Во имя Небес! Вэй Усянь, слов у меня на тебя нет. Ты будешь должен мне по возвращении домой долгий и подробный рассказ о своих похождениях! Ты погляди на себя! Что ты с собой сделал?! Тебя, как маленького ребёнка, нельзя одного оставлять, в самом деле! Бледнющий, холоднющий! Тебе не дышать и не моргать – будешь как самый настоящий мертвяк!       Вэй Усянь шершаво усмехнулся:       — Да… Совсем я себя запустил…       Цзян Чэн покачал головой, вновь порывисто обнял его и отпустил:       — Ладно, хрен с ним. Ходи бледный и холодный – приедем домой, отогреем и «закоптим». Главное, что есть кого греть и «коптить». Главное, что ты вернулся живым, Лисёныш.       Вэй Усянь потупился:       — Да, главное, что я вернулся… Живым.       Цзян Чэн нисколько не обратил внимания на заминку и хотел было, точно ребёнок в свой день рождения, начать рассказывать Лисёнышу последние новости, но его прервал чересчур хриплый надломленный голос:       — Вэй Ин.       Братья синхронно обернулись на Лань Ванцзи и уставились на него с немым вопросом. Тот насилу выдавил:       — Почему… От тебя исходит тёмная ци?..       Казалось, внутри Вэй Усяня всё свернулось. Пальцы воровато подогнулись в воздухе, не зная, куда деться: впиться Лань Ванцзи в горло, дабы тот замолчал, либо же спрятаться за спиной Цзян Чэна, дабы никто и ни за что не увидел вырвавшиеся из-под ногтевых пластин длинные острые когти.       Цзян Чэн так же заметил заминку в поведении Вэй Усяня, но не стал как-либо реагировать на неё, потому как, по всей видимости, подумал о чём-то своём и решил оставить обсуждение вопроса на потом. Он уверенным движением закрыл собой вставшего столбом Вэй Усяня и со сталью в голосе протянул:       — Второй молодой господин Лань, вам что-то не по нраву?       Лань Ванцзи медленно покачал головой:       — Я лишь спросил, почему от Вэй Ина исходит тёмная ци. Он…       Со стороны Цзян Чэна донёсся злой смешок:       — О. Так вы намекаете на… На то, о чём я подумал?       Лань Ванцзи нахмурился:       — Я говорю как есть. Вэй Ин, ты…       Цзян Чэн скрестил руки на груди и припечатал:       — Второй молодой господин Лань, говорите со мной. Вэй Усянь – член ордена Юньмэн Цзян. Я – его глава. Если у вас есть что сказать ему, то будьте добры высказывать свои претензии мне, — его глаза угрожающе сузились, заставив Лань Ванцзи подогнуть пальцы и сжать их в подрагивающие кулаки. — Говорите, что не намекаете, но… Разве это не прямое обвинение? Считаете, что Вэй Усянь ступил на Путь Тьмы и истязал тех… — Цзян Чэн язвительно ощерился: — Людей из клана Вэнь в надзирательных пунктах?       Лань Ванцзи чуть скривился и сделал несдержанный шаг вперёд:       — Я не говорил об этом!.. Я… Не верю, что Вэй Ин мог так изувечить тех людей. Пусть даже те и являются врагами, я не верю, что Вэй Ин мог поступить столь жестоко. Я… А Путь Тьмы… – он покачал головой и слегка понурил её. – Разве могу…       Вэй Усянь, напоминая ухватившегося за ниточку охотника или нащупавшего спасательную нишу вора, с хищным оскалом на лице и с лихорадочным блеском в глазах прошелестел:       — Путь Тьмы? — Цзян Чэн и Лань Ванцзи тотчас повернулись к нему. — Хм… — Вэй Усянь склонил голову в одну сторону, в другую и смело осклабился: — Что ж, полагаю, мои нынешние практики можно назвать Путём Тьмы. В таком случае да, Ханьгуан-Цзюнь. Я в самом деле ступил на Путь Тьмы, и именно поэтому от меня исходит энергия инь, — он ядовито фыркнул: — Я ответил на ваш вопрос?       Зрачки Лань Ванцзи сузились, и он сделал резкий рывок вперёд, намереваясь схватить Вэй Усяня за плечо, но тот безо всяких усилий, будто тысячу раз успевал среагировать, увернулся.       — Ай-я, Лань Чжань, Лань Чжань, — на дне роговиц мелькнула утробная укоризна: — Столько времени с тобой не виделись, а ты уже в драку лезешь. Слишком бессердечно с твоей стороны, не находишь?       Лань Ванцзи всего-навсего поджал губы, но продолжил наносить удар за ударом, желая схватить Вэй Усяня за запястья или за плечо – да хоть за что-нибудь, лишь бы только смочь хорошенько встряхнуть и пробудить его.       Вэй Усянь тем временем отстранённо возмущался:       — А я-то думал, что мы можем считаться как минимум хорошими знакомыми или как максимум приятелями. Чем я заслужил твой допрос с ходу, а, Лань Чжань?       Лань Ванцзи воскликнул:       — Что ты сделал со Сжигающим ядра? Как ты это сделал? Это не похоже на обычные темные практики!.. Ты… Скажи… Это ты изувечил тех людей?!       Вэй Усянь с хищным удовлетворением оскалился:       — Ага… Я. И что теперь будешь делать, Лань Чжань?       Лань Ванцзи побелел, но напора не убавил – напротив, стал наступать яростнее:       — Не верю!       Ответом ему был шершавый смешок:       — Отчего ж тогда спрашиваешь, Лань Чжань, если не веришь?       — Отвечай! Как ты это сделал? Почему от тебя исходит тёмная ци?!       Вэй Усянь в очередной раз танцующе увернулся и кратким движением ладони велел дёрнувшемуся в их сторону Цзян Чэну не вмешиваться. Тот на удивление не стал брыкаться и пусть и поджал губы, и сверкнул глазами, но отступил.       Лань Ванцзи свёл брови на переносице сильнее, развернулся и, поднырнув под руку, сделал выпад, дабы точно и наверняка достигнуть цели. На его взгляд – вполне разумный, – подобный манёвр не должен был оказаться сразу же разгадан и отражён. Но… Вэй Усянь смог!       Он мигом повернулся к нему лицом, точно имел глаза на затылке, и, потемнев лицом до будоражащих кровь оттенков, выставил перед собой флейту с утробным шелестом, схожим с рычанием лисы:       — Что ты собирался сделать? Схватить меня?.. Не пойдёт… Я позволил тебе покружиться вокруг меня чуть-чуть, но это… Переходит всякие границы… Знаешь, иногда настойчивость не есть хорошо, — он в длительность одного моргания Лань Ванцзи подобрался к нему вплотную и, заставив остановиться насовсем, больно уткнул конец флейты под рёбра, тем самым удерживая его близко, но в то же время на чёткой дистанции. — Что тебе, в конце концов, нужно от меня?       Лань Ванцзи раздельно отчеканил:       — Вернись. Со мной. В Гусу.       Вэй Усянь поражённо замер и оторопело переспросил:       — Что? В Гусу? — он не сразу понял, что эта фраза значит, но спустя пару мгновений осознал. И это осознание чуть не заставило его искренне расхохотаться. Демон на территории Облачных глубин — вот умора! Вэй Усянь не заметил, как на лице нарисовалась улыбка от уха до уха, а взгляд заискрил в тон ей: — Ах да… Забыл… Ты и твой любимый дядя не любите отступников от праведного пути, подобных мне… — он скрипуче хохотнул и проворковал: — Что ж, вынужден тебе отказать.       Цзян Чэн тряхнул головой и проговорил, звеня сталью в голосе:       — Второй молодой господин Лань, я прекрасно осведомлён о традициях вашего ордена, но привлекать Вэй Усяня к суду, невзирая на пережитые вами в пещере Муси невзгоды на двоих, несколько не достойно, вам не кажется?       Вэй Усянь присвистнул:       — Вот это да. А ты возмужал, братишка. Сразу видно, глава ордена!       Цзян Чэн отвлёкся и с заметно потеплевшим тоном язвительно бросил:       — А ну цыц, негодник. К тебе я ещё вернусь!       Лань Ванцзи вибрирующим голосом произнёс:       — Я не собираюсь привлекать его к суду.       Вэй Усянь хотел было ответить ему, но его опередил хмыкнувший Цзян Чэн:       — Но для чего тогда ему возвращаться с вами в Гусу? Второй молодой господин Лань. Вместо того, чтобы объединиться против общего врага, вы всё ещё держитесь за свои закостенелые правила, — он едко фыркнул: — Как узколобо.       Лань Ванцзи, встретив отпор сразу от двоих, не сдал позиций и остался при своём намерении придерживаться выбранного курса. Он вновь обратился к Вэй Усяню, не отрывая взгляда:       — Вэй Ин, — после чего прерывисто вздохнул и, уколовшись о витающую вокруг него энергию инь, выдавил: — Любой, кто пойдёт по Пути Тьмы, дорого за это заплатит. Во все времена не было исключений.       Вэй Усянь растянул губы в снисходительной полуулыбке, а сам подумал:       «Лань Чжань, душка, если б ты только знал реальное положение дел… Если б не необходимость объяснять мою демоническую ци, которую я не могу никак скрыть, то я бы даже не вспомнил про Путь Тьмы…» – он кратко хохотнул и наклонился чуть ближе, обдавая лицо застывшего Лань Ванцзи зябкой колкостью, присущей ему вместо парфюма.       — Я в состоянии заплатить.       Увидев пренебрежение и снисхождение вкупе со странным безразличием и насмешкой, Лань Ванцзи повысил голос:       — Путь Тьмы разрушает тело, но ещё больше он разрушает душу!       Вэй Усянь нисколько не раздражался из-за разговора, ибо облегчение после нахождения объяснения насущной проблемы перекрывало всё остальное. В данный момент ему было и море по колено, и ураган по плечу.       Но оформившуюся легенду о практике тёмного пути всё же необходимо поддерживать, посему...       — Разрушает он тело или нет и как сильно разрушает, мне известно больше твоего.       А следом вставил шпильку:       «Ага. Известно так, что ты, бесстыжая лиса, даже ни одного тёмного заклятья не знаешь! Кхм… Ладно… Впоследствии надо будет хотя бы парочку изучить…»       — Что касается души, — продолжил Вэй Усянь. — Я сам буду решать, ведь это я её хозяин.       Лань Ванцзи не отступал:       — Ты не можешь контролировать абсолютно всё.       Отчего-то эти слова задели некую струну внутри Вэй Усяня. Они заставили его усмешку окаменеть, а весёлый настрой угаснуть.       Это не было удивительным, ведь тема контроля нависала над ним затупленным топором гильотины вот уж долгое время – а именно целых три месяца. Эта тема настолько проела ему плешь, что Вэй Усянь начинал раздражаться и испытывать мнимую головную боль от одного только слова «контроль». Недавние фатальные промахи на поприще сдерживания сущности хули-цзин изрядно потрепали ему «нервы» – тут должна быть шпилька от Подсознания, но ныне оно спит, поэтому её не будет – и уронили его самолюбие и достоинство в грязь, смешанную с остатками чужой похоти.       На лицо Вэй Усяня наползла тень:       — Конечно, я могу, — голос его стал звучать ещё более заторможенно, нежели до этого, и словно с ещё большим усилием, будто Вэй Усянь заставлял себя проговаривать каждое слово с нужной тональностью и чёткостью.       Или Вэй Усянь старался таким образом убедить себя.       Лань Ванцзи, невзирая на уткнувшуюся ему под ребра флейту, шагнул к нему, но не успел ни слова нового сказать. Вэй Усянь, по неосторожности ступивший по направлению к скользкой теме и погрязший в её пучинах, утратил зарождения весёлости вконец и возжелал позорно сбежать, зарыться поглубже в нору и во всколыхнувшемся презрении к человеку затаиться, дабы запланировать ответный, более болезненный удар. Смертный в который раз неприятно ткнул его носом туда, куда не следовало, и потому заслуживал безжалостной расправы.       В голове, как назло, закрутились многочисленные призраки осколочных воспоминаний о каждом пережитом ими совместном событии, а также все сказанные слова.       «Мы не приятели», «Я не касаюсь посторонних», «Бесстыдник и убожество».       Не остался забытым и тот морок, мелькнувший на стенах пропасти перед тем, как мгла утопила его в своих вязких водах:       «Совсем потерял человеческий облик».       Да, разумеется, тогда это говорил не Лань Ванцзи, но… В этот момент Вэй Усяню удалось легко обмануться и поверить, что тогда и – самое главное – сейчас это говорил именно он.       — Ну а если на чистоту, — пророкотал Вэй Усянь. — Что, вообще, может знать о моей душе посторонний человек? И какое ему до меня дело?       Благодаря интуитивному пониманию чужих эмоций, хули-цзин мастерски умели бить туда, где сильнее всего болело. Пусть Вэй Усянь и не желал, в сущности, ранить Лань Ванцзи словом, стоило только сделать это, он почувствовал немалое удовлетворение.       Лань Ванцзи чуть вздрогнул и замер на миг, а после сорвался на вскрик:       — Вэй Усянь!..       Хули-цзин тут же обиженно зашипел, но Вэй Усянь проигнорировал его и в искреннем равнодушии, словно его и вправду совсем не задела смена обращения, проворковал:       — Лань Ванцзи, — во взгляде проявилась смесь разных ноток. А на коже Лань Ванцзи заплясали огоньки животной обиды, но вместе с тем и убийственного безразличия – такого искреннего и глухого. Они царапали и кусали молодого человека, однако тот нисколько не обращал на них внимания, ведь… Всё оно было приковано лишь к одному Вэй Усяню. — Я всё никак не пойму. Отчего ж тебе так хочется запереть меня в Облачных глубинах?..       Рука, ведомая глубинными настроениями, мстительно надавила на подреберную область и неприятно прокрутила:       — Кем ты себя возомнил? Кем себя возомнили ты и весь твой орден? Ты в самом деле считаешь, что я не смогу дать тебе отпор?..       Вэй Усянь медленно поцокал:       «О… Ещё как могу… Ты не зли меня, Лань Чжань… А то гляди… Без чести и сердца в подворотне останешься!..» – но, в противовес мыслям, в груди не присутствовало тех похоти и безумства, жажды и жара, которых он испытывал, когда охотился на мужчин. Несмотря на прозвучавшие мысли, где-то глубоко внутри Вэй Усянь искренне переживал – и будет так же отстранённо волноваться впоследствии, – что эта мысль плотно укрепится в мозгу и будет двигать его по следам Лань Ванцзи, заставляя того по собственному незнанию заходить всё глубже и глубже в расставленные им сети.       Видя, что ситуация накалилась до предела, Цзян Чэн решил взять на себя роль тормоза. Он подошёл к сцепившимся мужчинам, просунул между ними Саньду и холодным тоном обратился к Лань Ванцзи:       — Второй молодой господин Лань, сорняк клана Вэнь всё ещё не выдран с корнем. В этот нелёгкий час, когда мы нуждаемся в военной поддержке, нет времени на личную неприязнь. Неужели орден Гусу Лань действительно желает контролировать всё на свете? Вэй Усянь на нашей стороне, вы собираетесь вершить суд над своими же союзниками?       Вэй Усянь, почувствовав себя некомфортно вблизи двух агрессивно настроенных мужчин, отшатнулся и текучей поступью приблизился к не подававшему всё это время признаки жизни Вэнь Чжао, который, очевидно, желал в этот миг только слиться с полом и спокойно умереть. Вэй Усянь повернулся спиной к Лань Ванцзи и Цзян Чэну, между которыми промелькнула искра раздора, и кукольным взглядом воззрился сверху вниз на жалкое нечто у носков своих сапог.       Его глаза полыхнули красным, а сознание помутнело – слишком много впечатлений за раз, и ци начала давать сбой. Он закрыл ладонью половину лица, плотоядно уставился на Вэнь Чжао и, ведомый заманчивой мыслью в виде поедания его сердца, быстро облизнул «пересохшие» губы.       Коготки чуть удлинились, и Вэй Усянь из-под растопыренных пальцев воровато покосился на мужчин, дабы увидеть, не заметили ли они что-нибудь странное в его поведении?       Стоило преграде в виде Вэй Усяня уйти, Лань Ванцзи смог с чистой совестью переключить свои гнев, разочарование и душевную боль на Цзян Чэна, ибо сорваться на него у него были силы и смелость. Точно так же, как и Цзян Чэн.       — Я не собираюсь вершить над ним суд, — отчеканил Лань Ванцзи. — Думается мне, я это уже говорил.       Цзян Чэн ядовито цыкнул:       — Прекрасно. В таком случае нам больше не о чем беседовать, — он нарочито вежливо улыбнулся: — Простите за прямоту, второй молодой господин Лань, но даже если Вэй Усянь и неправ, то это не ваше дело. Он принадлежит ордену Юньмэн Цзян. И это я, лишь я один, как глава ордена Юньмэн Цзян, вправе его судить. Из сказанного вытекает следствие: Вэй Усянь никуда с вами не пойдёт, а вы не посмеете ни пальцем его тронуть.       Стоило Цзян Чэну вспомнить, как Лань Ванцзи пытался «зажать Вэй Усяня в угол», его черты лица опасно потемнели, а голос наполнился ещё более концентрированным ядом:       — Ни сегодня, ни завтра, ни впредь. Второй молодой господин Лань, то, чем занимается Вэй Усянь, – это не ваше дело, а наше.       Начиная со слов «никуда с вами не пойдет» и заканчивая «это наше дело», Лань Ванцзи отчаянно белел и, казалось, выбивался из колеи. Голос его дрогнул:       — Я…       И это «Я» вернуло Вэй Усяня в себя. Почему-то. Взор прояснился, и он смог увидеть Подсознание, замершего у стены со скрещенными на груди руками, что сверлил его глазами исподлобья, как бы говоря: «Даже не думай». Поиграв с ним в немые переглядывания, Подсознание шепнул:       — Я знаю, чего ты хочешь. Ты прав, в некоторой степени это поможет уладить твою взбунтовавшуюся ци. Но не сейчас, – он указал взглядом на мужчин. – Помни про их присутствие.       Вэй Усянь мигнул, давая понять, что всё уяснил. Но Подсознание уходить не спешил. Он процедил:       — Вэй Усянь, если из-за твоего идиотизма нас раскроют, я собственными руками тебя придушу, — Вэй Усянь непонимающе на него воззрился, на что получил разъяснение: — Не забывай имитировать дыхание и моргать. За всю вашу беседу здесь ты ни разу не моргнул. Повезло, что они слегка растерянны и рассеянны, и оттого не обратили на это внимания. Но кто-нибудь всё-таки сможет. Привыкай. Ты вернулся. Нужно быть начеку, или на тебя слетится весь скоп заклинателей, чтобы развеять по ветру! Дурень!       Вэй Усянь отмер и нарочито внимательно моргнул, слегка кивая.       Подсознание отзеркалил его движение, смерил задумчивым взглядом спорящих Лань Ванцзи и Цзян Чэна и как бы между прочим бросил:       — Не груби Лань Чжаню. У него нет недобрых намерений, — и бесследно пропал.       Вэй Усянь медленно опустил руку и отметил, что когти исчезли, а ци несколько устаканилась. Он глубоко вдохнул через нос, дабы поднялись плечи и процесс дыхания стал заметен, а также моргнул несколько раз.       К нему неожиданно присоединился Цзян Чэн, что хлопнул его по плечу:       — Что, собрался вершить правосудие без меня? Вот собака! Ты даже не лис после этого, а собака!       Вэй Усянь фыркнул, но руку с плеча не сбросил, пусть и очень хотел:       — Где это я собрался? Стою себе, никого не трогаю…       Они принялись шутливо переругиваться и попутно пинать тонко взвизгивающего Вэнь Чжао и совсем забыли о замершем за их спинами Лань Ванцзи.       На очередной вскрик и задушенный плач Цзян Чэн задумчиво протянул:       — Чего это у него голосок такой высокий?       Вэй Усянь небрежно встряхнул плечом:       — Трудно сохранять голос низким, когда кое-чего нет.       Цзян Чэн в омерзении ощерился:       — Ты ему отрезал?       Вэй Усянь смерил его взглядом «Ты дурак?» и цыкнул:       — Зачем? У меня в арсенале была его подружка, что «в порыве страсти» откусила его. Думаю, Вэнь Чжао пришлось по вкусу, — он оскалился и, не скрывая наслаждения, вдавливающим движением опустил каблук на ладонь между костей. — А, сучонок, тебе пришлось по вкусу? Понравилось, как она с тобой играла?       Вэнь Чжао плаксиво завопил:       — Понравилось, понравилось! Господин Вэй! Понравилось! Господин Вэй!.. Я умоляю! Умоляю! Что угодно сделаю, только, пожалуйста – пожалуйста!! – убейте меня, я уже не могу! Я не выдержу! Я… – он болезненно вскричал, когда каблук продырявил ему плоть.       Вэй Усянь с наигранным сожалением воскликнул:       — Что-что? Ох, извини, я не расслышал.       Цзян Чэн ухмыльнулся, втягиваясь в игру:       — Да, твой голосочек столь высок и по-девичьи нежен, что не выходит уловить, чего ты там лопочешь, — и опустил подошву Вэнь Чжао прямо на одну из язв.       Вэй Усянь хотел было кое-что сказать, но, видимо вспомнив о присутствии Лань Ванцзи, обернулся к нему и беспечно протянул:       — Следующее вам, второй молодой господин Лань, не стоит смотреть. Не для возвышенных глазок, – его тон так и искрил сарказмом. – Подышите-ка свежим воздухом, пока мы тут грязную работу выполняем. Полюбуйтесь зимними пейзажами. А то… Глядишь, и всё кровью и тухлятиной пропахнет. Как бы вас не стошнило.       Цзян Чэн фыркнул, но подхватывать его волну не стал, ограничившись формальным:       — Второй молодой господин Лань, это вопрос кровной мести. Прошу вас оставить нас наедине.       Лань Ванцзи тем временем нисколько не обратил внимания на него, ибо весь он был прикован к поглощенному игровым процессом Вэй Усяню, что, совсем потеряв прежний облик, устрашающе скалил зубы в сумасшедшей улыбке и сверлил Вэнь Чжао глазами, полными выжженной пустоты, будто тот не был живым человеком вовсе, будто даже полусгнивший труп будет ему милее, нежели он.       Да, Лань Ванцзи в какой-то степени прекрасно его понимал, но… Принять факт, что этот человек, стоящий с подобными взглядом и улыбкой, — Вэй Ин. Его лучащийся летний теплом и задором Вэй Ин. Именно он и никто другой. Контраст воспоминаний и реальности ржавым гвоздём вонзился в сердце и принялся прокручиваться, раздробляя его на тысячу маленьких осколков, пропитанных ядом. А вместе с тем осознание собственной беспомощности и непонимание причины столь резких перемен били по каждой частичке его тела, заставляя чувствовать себя так, будто тебя разрывает на куски.       Помолчав с минуту, но так и не придумав ничего вразумительного, дабы оправданно задержаться, Лань Ванцзи болезненно зажмурился и поджал губы, поправил Бичэнь на бедре и излишне спешным шагом слетел по лестнице прочь, на зимний ночной воздух.       А Вэй Усянь проводил его взглядом.

***

      Оставшись один на один с Вэнь Чжао в компании друг друга, Цзян Чэн коротко спросил:       — Порядок?       Вэй Усянь в идентичной манере бросил:       — Да, – его взгляд мазнул распластавшегося по полу мёртвого Вэнь Чжулю, у которого в области сердца со спины и спереди виднелись прогнившие впадины, что расходились от места его недавнего проникновения. – Один готов.       Цзян Чен с явным интересом в глазах порассматривал его со стороны и протянул:       — Как ты это сделал?       Вэй Усянь со скуки пнул Вэнь Чжао под рёбра и как бы между делом пояснил:       — Парочка тёмных заклинаний. И яд. Ничего удивительного.       Не сведущий в подобной стезе и очевидно доверяющий своему брату Цзян Чэн просто-напросто хмыкнул, мол, «Понял», пусть и не понял на самом деле.       Но в данный момент их обоих не волновал уже труп. Их волновал скорый труп одного жалкого нечто, что смотрел на них заячьими глазенками со своего места на полу и конвульсивно вздрагивал каждую секунду. Его глазные яблоки полностью окрасились в красный из-за полопавшихся сосудов. Разрезанный рот, раны которого кровоточили до сих пор, едва размыкаясь просипел:       — Умоляю-ю… – казалось, Вэнь Чжао смотрел только на Вэй Усяня, напрочь игнорируя Цзян Чэна. – Молю о снисхождении… О милости и великодушии. Что ещё мне нужно сделать, сказать, чтобы вы наконец-то убили?..       Вэй Усянь в раздумьях скривил губы:       — Может… Испытать ровно столько же мучений?       А Цзян Чэн, казалось, только заметил, что у Вэнь Чжао был разрезан рот, оттого ошалело раскрыл глаза:       — Ты ему разрезал рот?! Зачем?!       Вэй Усянь знающе улыбнулся, но уклонился от прямого ответа:       — Да так… Я подумал, что он был не слишком весел в момент наших игр… Да, Вэнь Чжао? Ты согласен со мной?       Вэнь Чжао быстро закивал:       — Да. Я проявил неуважение и посмел не улыбаться во время забав, которые для меня столь великодушно устроил молодой господин Вэй…       Вэй Усянь поднял ладонь, прерывая поток лести. А Цзян Чэн присвистнул:       — Вот это ты его выдрессировал. Что ж ты с ним такое сделал, раз он так кардинально поменялся?       Ответом ему была загадочная полуулыбка:       — О. Ничего особенного. Мы лишь… поиграли немного, — Вэй Усянь пихнул Цзян Чэна. – Давай-ка и ты теперь. Твоя очередь. Всё же… Я уже излил большую часть своей ненависти на него. А ты – нет. Тебе есть… За чьи смерти мстить, – его глаза окрасились в красноречивые тона. Он медленно отступил на пару шажков назад, позволяя Цзян Чэну встать у руля. Тот благодарно улыбнулся, а следом оскалился, переведя взгляд на Вэнь Чжао:       — Да. Спасибо, Лисёныш.       Цзян Чэн занес лезвие Саньду и медленно повёл его по коже Вэнь Чжао, едва касаясь, дабы доставить жгучее ощущение и растянуть удовольствие на подольше.       — Что ж, думаю, и мне есть что тебе сказать, ублюдок. Всё же ты всегда любил давить на больное место и наслаждаться этим, — Цзян Чэн обворожительно улыбнулся во все тридцать два: — К счастью, мой дорогой Лисёныш уже позаботился о том, чтобы эти больные места были и у тебя, – лезвие Саньду нежно погрузилось в локтевой сустав под протяжный вой. — И как я рад, что у меня есть возможность на них надавить.       Вэй Усянь любовно наблюдал за ним, старательно не замечая собственного удовлетворения, ведь… Цзян Чэн и не знал, что, мстя лишь за родителей и павшую Пристань Лотоса, он мстил и за смерть своего любимого брата.       Который как раз таки в этот момент и стоял за его спиной. Вэй Усянь с утихающей болью и нарастающей радостью наблюдал, как сторонними путями близкий мстил за причинённые ему страдания.

***

      Наигравшись вдоволь и оставив Вэнь Чжао висеть на волоске от смерти, ходить на грани болевого порога и лезвия Саньду, Цзян Чэн обернулся к доселе молчавшему Вэй Усяню и протянул:       — Давай. Добьём его вместе.       Вэй Усянь благодарно прижал руки к груди и мурлыкнул:       — Как мило… Вот это я понимаю, настоящие развлечения братьев!       Цзян Чэн цокнул:       — Не язви.       Вэй Усянь махнул рукой:       — Ладно-ладно… – он отряхнул ладони и как бы между прочим бросил: – Слушай, как бы тебе хотелось его прибить?       Цзян Чэн переспросил:       — Как? – а после со знанием дела хохотнул: – Так у тебя есть вариант?       Вэй Усянь промурлыкал:       — Мгм… Можем посмотреть на то, как он в мучениях умирает, как воет и просит убить его быстрее и прекратить эти страдания…       — О. Представление? Ну давай. Показывай, что ты там придумал, – он вытер лезвие Саньду об одежду Вэнь Чжао и убрал его в ножны. – Я весь внимание.       Вэй Усянь вскинул ладонь и играючи покачал пальцами над головой Вэнь Чжао, дабы тот точно их видел:       — А ты, Вэнь Чжао, понимаешь, о чём я говорю?       Глаза Вэнь Чжао наполнились влажным блеском, а он сам всхлипнул:       — Прошу… Не надо… Пощади…       Вей Усянь ласково улыбнулся:       — Не-а… – и рука, полыхнув красным всполохом, резко сжалась в кулак, вследствие чего Вэнь Чжао задёргался всем телом и завизжал.       Глаза, налитые кровью, выпучились настолько сильно, что, казалось, сейчас вытекут. Раны от разрезанного рта поползли выше, ибо кожа оказалась так суха и тонка, что ей не составило никакого труда разойтись дальше.       Вэнь Чжао принялся кататься по полу, тереться о полупрогнившие доски и чесаться о них, отчего кожа из бело-серой стала коричнево-красной.       Цзян Чэн ошарашено вскинул брови:       — Что с ним?..       Вей Усянь любовно проворковал:       — Сейчас увидишь. Ползут мои хорошие.       Глаза Цзян Чэна стали больше, а брови выше:       — Что?!.. Кто?.. Ползут?!..       Вэй Усянь покачал пальцем свободной руки, не отрывая пристального взгляда от в исступлении катающегося по полу Вэнь Чжао:       — Мои хорошие дружки, которых я вывел на разок.       Цзян Чэн явно имел множество вопросов, но те отпали сами собой, когда из живота, глаз Вэнь Чжао, рта и бесчисленных образовавшихся дыр на руках проклевались большие толстые длинные красно-розовые кольчатые черви.       Вэнь Чжао принялся истекать фонтанами крови из образовавшихся отверстий и безудержно трястись. Всего пара секунд – и Вэнь Чжао повалился навзничь бесхозной оболочкой и затих. Черви задрали свои любопытные головы и закачались плавными флажками в пространстве.       Стоит ли говорить, какие эмоции обуревали Цзян Чэна в этот момент? Выражение его лица Вэй Усянь запомнит надолго и будет лелеять в своей памяти, когда будет желать поднять себе настроение и вдоволь посмеяться.       Крайняя степень отвращения, омерзения и красноречивое исполнение слов «Меня сейчас стошнит» – весь этот калейдоскоп оказался на лице Цзян Чэна, что прикрыл рукавом рот и нос. Спросите, почему не ладонью? Почему просто не оставил рот открытым? У него наверняка появилось навязчивое ощущение, пропитанное брезгливостью и паранойей, что диктовало ему побояться оставить рот открытым: вдруг сейчас один из червей сиганёт и заползёт к нему прямо в глотку? Прикрыть просто рукой? А вдруг… По лезвию Саньду маленькие частички этих тёмных тварей-червей пробрались к нему на руки, испачкав их, и таким образом…       А Вэй Усянь вовсю забавлялся. Но наконец он великодушно решил пожалеть Цзян Чэна и, фыркнув, хохотнул:       — Уймись. Черви тебя не тронут. Твои руки чисты. Не переживай.       Цзян Чэн, казалось, отмер. Его ошалелое выражение а-ля «Это что такое было?!» или «Как тебе в голову такое пришло?», или «Мерзость!», или «Как мне теперь адекватно воспринимать червей?..», или просто-напросто непередаваемый юньмэнский диалект. Цзян Чэн гулко сглотнул, стараясь подавить тошноту, и просипел:       — Знаешь… В следующий раз предупреждай, когда будет… Подобное.       Вэй Усянь очаровательно хихикнул, точно самый милый и светлый ребёнок на свете:       – Конечно, мой маленький братец, — он ехидно вздёрнул бровь: — Не хочешь воздухом подышать?       Цзян Чэн порывисто кивнул и, зажимая себе рот рукавом, самым наглым образом сбежал.       Вэй Усянь помахал ему рукой на краткое прощание и, едва Цзян Чэн скрылся за порогом, повернулся к трупу Вэнь Чжао и Вэнь Чжулю:       — Ну-с, а теперь завершение, – пальцы на манер фокусника покрутились и буквально из воздуха достали карты с кроваво-красными рубашками. – Пора бы вам, мои сердечные друзья, оказаться в ваших временных пристанищах…       Возмущённое карканье прервало его монолог, заставив скривиться.       — Ах да, забыл. Идём, демонюга моя пернатая, — Вэй Усянь отступил вбок, освобождая дорогу. — Приятного.       Юй благодарно спланировал с крыши и принялся клевать червей, что торчали из тела Вэнь Чжао.       Когда Вэй Усянь говорил, что вывел червей на разок, то как раз таки это и имел в виду: вырастил их для Юя на обед. А то этот пернатый проглот на одних крупах далеко не уедет. Вот он — растущий организм!       Благодаря влитой в него демонической ци и природной сути, для Юя эти черви не представляли никакой угрозы. Напротив, это он был угрозой для них. Вэнь Чжао выступал в роли временного хозяина в течение этого месяца, только и всего.       Закончив трапезничать, Юй счастливо чирикнул и сыто устроился у него на плече. Вэй Усянь ласково почесал его под клювом:       — Буду знать впредь, что задания ты выполняешь с большим рвением, если тебя чем-то мотивировать. Охранять и не упускать из виду носителя собственного лакомства гораздо приятнее, правда ведь?       Юй согласился бодрым карканьем, на что Вэй Усянь качнул головой и бросил карты на два бесчувственных тела, после чего, поглотив их, поместил в специально заготовленную колоду.       Теперь на одинокой почтовой станции в самом деле была лишь тишь да гладь. Ничто не могло напомнить о случившихся здесь событиях.       Вэй Усянь удовлетворённо кивнул, его черты лица разгладились и утратили какую бы то ни было эмоциональность. Он снова стал той бесчувственной куклой, которая только и делает, что механически двигается и говорит. Но с парой существенных изменений.       Теперь он вернётся домой и будет снова учиться быть человеком. Пусть и при помощи близких-людей. Теперь можно оставить месть позади и снова быть счастливым.