Hold on tight

— Мам, я домашку сделал! — Чонгук держит в руках тетрадь с решениями уравнений, — можно погулять сходить? Пожа-а-алуйста! Шнурок на новеньких черных ботинках проскакивает через пальцы, встречается с другим шнурком, потом туго затягивается на ноге. Хосок ухмыляется, чуть приподнимая голову. — Какого хрена, Куки? — усмехается мужчина, затягивая шнурок и на второй ноге, — то, что я сплю с твоим отцом, не делает меня твоей матерью. — А жа-а-аль, — тянет, — а отцом? — Ку! — Да ладно, — опускает тетрадь, — может, хотя бы покатаешь на ямахе, а? — кивает в сторону окна, — нечестно это как-то, что я уже целый год слышу, как ты тут жужжишь под окнами, а отец даже приблизиться к нему не дает! А его-то ты катаешь! — У него, скажем так, есть привилегии, — притягивается к сложенной на спинке дивана косухе. — Привилегии, — закатывает глаза Куки, — он уже старый, какая ему ямаха! — Мы с ним одного возраста, — опирается о подлокотник, давит в себе зевок, — почти. — Вот именно — почти. Он уже старый, ты еще нет, — парень приближается, — да ну чего тебе стоит разочек меня прокатить, а? — Почему ты всегда такая заноза в заднице? — Да какая заноза в заднице? Я вообще-то изо всех сил стараюсь быть милым! Когда мне что-то нужно я, обычно, становлюсь этим… — задумывается, — лоскутным? Так же говорят? Короче, предложение такое: ты за мной в школу приезжаешь, ну, после уроков. Скажем, в три? Только чтобы ровно в три, чтобы все эти тупицы из школы тебя увидели, когда мы попремся из этого филиала ада на земле. Скажешь мне че-нибудь крутое, я тебе круто отвечу, и мы укатим от этих лузеров. Только приезжай в этой же косухе, а то твоя вторая куртка не так круто выглядит — ее б на свалку уже, честное слово. Для этих твоих гонок еще сойдет, но не чтоб покрасоваться перед теми неудачниками — не так эффектно. Так что, ты занят завтра? — Че-та ты нихрена не лоскутный сейчас, Куки, — вытягивается, все же зевая, шлепая себя по не продуваемым кожаным штанам, — ладно, заноза, я погнал. Где твой отец, а? — выглядывает из-за плеча подростка, который даже не думает пошевелиться: большие глаза, на которые Хосок уже давно перестал обращать внимания, глядят неотрывно, гипнотизируют, почти что кричат: «Соглашайся! соглашайся! соглашайся!» Юнги, будто слыша голос Хосока, почти сразу выглядывает из-за дверей его кабинета, разыскивает взгляд мужчины — он, как и Чонгук, тоже может говорить одним только взглядом: «Я почти закончил! Дождись меня!»; губы его тоже шевелятся, но в гостиной на некотором отдалении от кабинета совсем не слышно, о чем он распинается уже минут двадцать: наверняка, опять говорит что-то заумное ночной смене аудиторов в одном из отделений их банка. Подумать только! Он встречается с банкиром! — Слушай. Окей, — Куки почти срывается с места, когда замечает, что Хосок все же встает с дивана, направляясь к дверям, — я понял. Мне папа так и объяснял всегда. Мой косяк, но я сейчас исправлюсь. Мое предложение не кажется тебе выгодным, потому что я ничего не предлагаю со своей стороны, — тараторит быстро, — я только собираю свой портфель инвестора и выхожу на рынок, но статистика моих текущих сделок уже потрясающая, сечешь? У меня уже хорошая репутация! Присмотрись, пока не поздно! Я как биткоин в 2009 году, понял? И сделки у меня уже успешно проходили! Например, в мае мы с деловым партнером пожали руки после подписания договора: его сторона предоставляет мне финансирование, я обеспечиваю отличные оценки. Ты спроси между делом папу — он тебе подтвердит, что я выполняю все условия! — Ага. Я подумаю, — устало смотрит сверху вниз на биткоин на ножках, опираясь о дверной косяк и придерживая косуху у плеча. — Вложения в человеческий капитал — лучшие вложения. Ты знал? — Да, что-то читал такое. Ну, ладно. Что ты со своей стороны можешь предложить, а? — чуть наклоняется к парню, — пожалуйста, озвучь свое предложение. Я, может, даже подумаю. — Знаешь, я прикинул тут… Это почти что предложение, от которого невозможно отказаться. Только голову мертвой лошади к тебе в постель я класть не буду, — потягивает медленно, опуская взгляд, — у папы, конечно, крутая квартира. Двухъярусная и все такое. Вид на город классный. Самый центр. Но… души тут нет, что ли? Я вот у бабули люблю гостить. Да, старая застройка и все такое… Квартира маленькая. Район странный. Немного совсем. Ну, ничего, что каждый раз, когда я туда прихожу, там парень какой-то в кустах сидит. Но там все равно прямо знаешь… как будто дома? Я бы там чаще оставался. Раза три в неделю, а? Или вообще уезжал бы к ней на все выходные. А что? Я уже взрослый. Ты — взрослый. Папа — вон, вообще уже старый… Так и будем говорить, как взрослые, м? Круто я придумал? Хосок усмехается, пальцами незаметно очерчивая сигаретную пачку у себя в кармане, прикидывая невероятное предложение Мин Куки: если он согласится и втайне от Юнги прокатит этого чертенка на мотоцикле, им тогда не придется выкраивать считанные минуты — да, конечно, они все взрослые и все всё понимают, но пока что не хочется травмировать психику ребенка; не нужно будет снимать гостиницы на ночь, не придется по секундам рассчитывать весь процесс, отпадет необходимость таскать Юнги в свою Холостяцкую Берлогу и порой краснеть за горы грязной посуды — он, конечно, уже не подросток, чтобы краснеть перед кем-то, но у Мин Юнги почему-то есть невероятная способность, что краснеть перед ним даже как-то… соблазнительно. Но факт остается фактом: он — уже не подросток. Более того, он даже успел проработать свои травмы, так что к Юнги и к его сыну он пришел с более или менее здоровой башкой, а потому избавиться от сына человека, к которому он испытывает сильные чувства, как-то теперь не вписывается в картину мира. Да еще и врать Юнги? Ну, нет. — Я чет не пойму, — мужчина смеется, — ты согласен жить у своей бабули три дня в неделю? Не ты ли мне говорил про странный запах там? И то, что до школы тебе нужно с пересадками оттуда ездить? И ты согласен на такое, только чтоб я тебя разочек прокатил? Но обязательно, чтоб твои дружки в школе увидели? Темнишь ты, биткоин, — щурится, — не договариваешь чего-то, — приближается, — ты в курсе вообще, в каком районе вырос? А в какую школу ходил? Не знаю я что ли, когда в школе проблемы? Невидимая молния быстро проезжается по губам Чонгука, сжимает их друг с другом; передние зубы, чуть длиннее других, отчего он и правда иногда похож на крольчонка, чуть закусывают нижнюю губу, когда глаза округляются еще раз, но уже не с намерением загипнотизировать — во взгляде скорее небольшой страх проговориться. — То, что я сейчас слышал… — издалека звучит голос Юнги, и Хосок разрывает зрительный контакт с Куки, распрямляясь, — Мин Чонгук, я не ослышался? Как ты Хосока назвал?.. — Па, да шутил! — бросает, дуя губы. — Мамой меня назвал! — выдает сразу с потрохами Хосок, тыкая в него пальцем. — И ты, Брут?!.. — Слушай, а для пятнадцатилетнего ты совсем неглупый, — кивает ему, — я в пятнадцать сломал руку, потому что не увидел камень и упал со страшной силой на другой камень. Дело за городом было, когда мы решили пролезть на один небольшой завод, а я грохнулся так, прикинь! Моим корешам пришлось тащить меня — перелом-то открытый… — Крутой… — восхищается. — Хо, только не вдохновляй его на безумства! — Юнги, выдыхая, приближается к мужчине, — ты уже?.. Остался бы на ужин… и… вообще… Помимо феноменальной способности Мин Юнги, заставляющей людей вокруг рядом с ним краснеть, он еще обладает удивительным качеством, которое действует почему-то только на Чон Хосока. Матерь божья! Год уже вместе, ему, Хосоку, почти тридцатка уже! Забитый, блин, татуировщик со своей коллекцией мотоциклов, со своим баром — всякого дерьма повидал! В гонках, бля, участвует! Разнимает всяких пузатых мужиков в баре у себя. И что? Как Юнги появляется в зоне видимости — все! Пиши пропало! …И улыбаться он по-глупому влюбленно хочет, и слова иногда его не слушаются, слетают с губ как будто бы с щекотным придыханием; даже глаза у него, по его собственным ощущениям, начинают искриться — хочется иногда предупреждать Юнги, чтоб он на встречу с ним надевал солнцезащитные очки; слюна по подбородку не течет, только потому что перед Куки позориться не хочет. Попробуй его раньше кто-то поправить или посоветовать что-то — мигом пошел бы в места не столь отдаленные! Но с Мин Юнги… — Да я… поеду, — мужчина, улыбаясь, перехватывает руку Юнги, приближая ее к себе, — надо кое-что по документам закончить. Как-никак, я предприниматель, — усмехается, — как налоговой объяснять, что я чаще предпринимаю попытки остановить этих пьяных увальней не ломать уже в тридцатый раз эти чертовы стулья в баре, а не укрываю часть своих доходов, а? — Фу, — Чонгук, скрещивая руки, отворачивается, — что-то на взрослом. — Мин Куки, — Юнги мягко улыбается, перехватывая вторую руку мужчины, — как твой деловой партнер, советую тебе сейчас отправиться в свою комнату и приготовить все документы для внезапного аудита, который буду проводить лично я. Рассматриваться будут твои тетради, домашние задания, дневник. И рекомендую основательно подготовиться — от этой проверки будет зависеть, буду ли я с тобой подписывать новый контракт о продлении финансовой поддержки на тех же условиях. — Фу… — опускает плечи, — что-то на родительском. — выдыхает, — ладно, Хосок. Пока! Ты — крутой! Подумай над моим предложением, ладно? Быстро кидая в него свой взгляд оленьих глаз, биткоин скрывается из гостиной — знает уже, стоит ему чуть-чуть на дольше остаться наедине с этими двумя, совсем не избежать их розовых соплей! Фу! Эти взрослые! Юнги провожает Куки взглядом, слегка покачивая головой, совсем скоро чувствуя на своем лбу теплые губы. Напускное недовольство сыном сразу растворяется в теплом прикосновении мужчины, и он проваливается куда-то прочь из своих повседневных забот — когда Хосок рядом, почему-то открывается портал в новый мир, который он всегда так хотел найти. Мужчина в косухе приближается вплотную, мягко опуская руку на плечо мужчины — сейчас, когда он в своих массивных ботинках, Юнги приходится склонять голову, чтобы достать до всех самых вкусных мест на его лице. — Мы давно вместе не катались, — Хосок застывает у лица, — это официальное приглашение, если что. Намеков же не понимаешь. — Этот твой огромный монстр, который жужжит между ног? Знаешь же, что у меня мороз по коже от него. — Я могу продолжить ужасную шутку? — смеется, — видал, как на меня влияешь? Раньше бы не подумал — сразу бы пошутил про члены! Слушай, да не такой уж он и огромный — ты мне льстишь. Я бы сказал, среднего размера. — Я тебя провоцировал, если не заметил, — смеется, глядя в глаза, когда пальцы неторопливо обводят металлические заклепки на косухе, — не гоняй, а? Я знаю, что ты мне сейчас начнешь говорить: и то, что ты на своем яхуме как рыба в воде, что ты родился быть скоростью и молнией и все такое, но я каждый раз волнуюсь, — перемещает пальцы на слегка курчавые волосы Хосока, — я раньше таким трусом не был, клянусь. Возраст, наверное. Но, пожалуйста. Будь аккуратен? Напиши, как доедешь. — Яхума, — замечает сухо, но наигранно. — Очередная провокация, чтобы вызвать твою ответную реакцию. Я — провокатор. И что ты мне сделаешь? Разбуди меня ночью и я наизусть перескажу марки всех твоих любимых моделей Яхум. Ой, — смеется, — ямах. Хосок прижимается к губам напротив, знает: если сейчас не поставить точку, то они разговорятся еще больше, Юнги потом незаметно уломает его на ужин с вином — тогда ему вообще никуда не захочется уезжать, и он в итоге останется здесь с ночевкой. Опять! Без секса даже! Какой тут секс, когда в одном юном даровании за стенкой зреют гениальные бизнес-схемы! Юнги растворяется в поцелуе, чувствуя сильные руки на себе, которые прижимают к торсу — от этого вьет веревки в животе. Сколько можно! Ему уж больше тридцатки! Встречаются уже год! Он все его губы вдоль и поперек исследовал! Знает каждый участок его тела и каждую татуировку! И что? И каждый раз как будто молниями бьет, будто перекручивает, выбивает все дыхание из легких и превращает в подростка какого-нибудь. Каждый-каждый раз! И хуже прочего, что обладатель этих губ почему-то каждый раз находит повод свинтить от него пораньше! Хосок знает, что ему не нужно говорить вслух, что он будет аккуратным и обязательно даст знать Юнги, как доберется домой. Юнги лишь догадывается, почему Хосок и правда стал намного аккуратнее и медленнее водить. …И когда в гостиной все еще пахнет присутствием Хосока и кажется, что он вот-вот выйдет из кухни, держа в руках поднос со всякой глупой всячиной (этот человек любит есть всякую ерунду — просто невозможно! Чем более химозный вкус — тем лучше! Самые дурацкие чипсы с самым непредсказуемым вкусом — автоматически его любимые чипсы! Газировка со вкусом соленого огурца? Дайте две!), Юнги тяжело вздыхает, глядя на его темный силуэт на улице, который надевает шлем и забирается на ямаху. Куки, неожиданно оказавшийся рядом, тоже тяжело вздыхает, чем слегка пугает отца, который совсем провалился из этого реального взрослого мира; их взгляды цепляются за Чон Хосока в шлеме, в этой его крутой кожанке с заклепками, в крутых черных ботинках на платформе… и вообще! — Какой крутой, а! — мечтательно вздыхает Чонгук, упираясь лбом в стекло. — Да… — так же мечтательно продолжает Юнги, — эй… — опоминается, — ты это чего? — Чего-чего! — хмурится, — когда ты уже сделаешь так, чтоб он не уезжал от нас, а?

***

И когда он превратился из Хосока-мне-на-все-похуй в Хосока-у-меня-запись-в-налоговой? Что-то странное происходит. Возраст что ли? Или еще чего? Хосок стоит на светофоре, опираясь одной ногой об асфальт, пока между ног уже привычно жужжит ямаха, а бумажки в рюкзаке греют спину: вроде как все документы приняли, вроде как все хорошо, вроде как никто не собирается к нему с внезапной налоговой проверкой; раньше вообще жуть была, но Мин-я-чертов-перфекционист-и-умру-если-что-то-в-документах-не-так-Юнги быстро изменил правила этой игры с малым бизнесом — уж наверняка бар Хосока закрыли бы через пару месяцев после открытия, если бы Юнги мягко ему не подсказал, что вообще-то ему нужно отчитываться перед всякими государственными органами. Откуда ему было знать все эти детали и нюансы с отчетностями?.. Разве ты не просто берешь помещение, ставишь алкашку и потом ее продаешь в два раза дороже?.. Он, вообще-то, до сих пор не совсем понимает, почему государство не может напечатать денег побольше и раздать всем вокруг — наверняка, заговор правительства просто! Так или иначе, но Мин Юнги за это время многократно перевернул мир Хосока — он иногда думает: «Каким хуем нас вообще друг к другу притянуло? Как вообще вышло, что мы вместе? Мы ж разные, как Эйфелева башня и заброшенная высотка, которую нужно сносить — у него, вон, вообще взрослый сын, а у меня даже цветок сдох вчера», а потом жмурится и поправляет себя — вот эти мысли «а если бы мы не встретились» оказываются почему-то самыми пугающими, и он стремится выбросить это все из головы и никогда не представлять, как его жизнь выглядела бы без Юнги. И ведь правда — стоило бы Хосоку в тот день не поехать в тот бар, стоило бы Юнги просто посмотреть в другую сторону или задержаться на минуту по пути — все. Ничего бы этого… не было? По медной коже под косухой бегут мурашки: как, блин, хрупка эта долбанная жизнь! Упусти один взгляд незнакомца — и все, считай! Упустил не взгляд, а, возможно, самое светлое событие жизни! Можно все заново начинать! Красный сменяется на зеленый, а ямаха подавая свой голос, быстро срывается к излюбленному месту по знакомым тропам — тату-студию Хосок открыл совсем недавно и почему-то с этим местом не так муторно, как с баром; возможно, потому что уже есть понимание, что ему все-таки еще и какие-то бумажки нужно делать для финансовой отчетности, а не просто татушечки бить. Мужчина глядит на указатели над головой, рассчитывает в голове маршрут, когда происходит «бам!». Мысли запинаются о школу, в которой учится Куки: если он сделает небольшой крюк, то как раз проедет мимо нее; джишоки на запястье между кожанкой и перчатками показывают без десяти минут три — если поторопится, то хотя бы одним глазом посмотрит, что там у младшего Мина происходит: Хосок не понаслышке знает про буллинг и всякую такую ерунду — возможно, потому что порой сам принимал в этом участие и был зачинщиком; он этим не гордится — однажды пару месяцев своей жизни посвятил поиску бывших одноклассников, с которыми когда-то несправедливо обошелся, чтобы перед ними извиниться и убедиться, что никому не сломал жизнь. Путь к здоровой башке после реабилитации у него и правда был долгий. Берет левый поворот, съезжая на узкую, заставленную машинами одностороннюю улицу — здесь уже больше малоэтажной застройки, утыканной дешевыми магазинами с выцветшими вывесками; Хосок начинал как раз с таких сомнительных разваливающихся мест — странное чувство волнительной ностальгии догоняет их с ямахой и садится сзади, обнимая со спины; если он все сложит вместе, то несколько раз удивится тому, что вообще выжил или не отъехал в тюрьму — от того еще более странно, что такой добропорядочный человек, как Юнги, сознательно выбрал такую рухлядь с сомнительным прошлым. Все это странно, но пока между ними все так хорошо и славно, он предпочитает не думать о первопричинах их удивительно крепкой и гармоничной связи — фокус остается волшебством, пока его не разоблачают. Смотрит еще раз на часы, понимая, что опаздывает — тогда он ускоряется и лавирует между бесконечных потоков водителей мопедов в зеленых куртках и шлемах, которые утыкали собой все улицы: как будто фура с зеленым горошком попала в аварию и все банки лопнули — пусть сейчас даже не час-пик, просто этот город создан для пробок и бесконечного трафика. Школьный двор уже почти пуст, когда ямаха, порыкивая, останавливается у ворот. Большой циферблат над главными дверями считает уже седьмую минуту после трех, когда Хосок сокрушается: вообще-то он мог и быстрее добраться! Или изначально запланировать заехать в школу! Он осматривается вокруг, разыскивая Куки — желтое пятно его портфеля («Желтый, потому что желтый — это круто! Я не настолько не уверен в себе, чтобы прятаться за черным цветом! Я не как эти все! Я уже на ступень выше всех этих дураков из школы, сечете?») виднеется среди черных курток парней повыше него. И эти черные куртки подозрительно уводят желтый портфель за угол школы, в маленький незаметный тупиковый переулок, где, как подозревает Хосок, совсем не будет лишних глаз и зрителей.

***

Он знал, что рано или поздно все так и получится: вообще-то он примерно тысячу фильмов с подобным сюжетом смотрел, где ложь главного героя потом оборачивается огромной беспросветной задницей — примерно такая у Мин Чонгука перспектива на ближайший час. Это вроде снежного комка — сказал сначала одно, на это наложилось второе, последовало третье… и вот теперь он стоит перед этой тупой шайкой Ким Минхо, который держит в руке смачный камень и, кажется, целится ему в голову. По абсолютно необъяснимым причинам Минхо почему-то не соглашается на выгодную сделку с ним, хотя условия крутые: Чонгук добровольно предлагает ежедневное обеспечение обедами, а также еженедельную выплату фиксированного процента с карманных денег, но эта морда зазнавшаяся говорит, что с лгунами дел он не ведет — он лгунов на место ставит. Ответных аргументов у Чонгука, в общем-то, и нет: он как бы получается и правда лгун, поэтому похоже платить придется своей кровью. — Одумайся, пока у тебя есть время, — гордо поднимает он подбородок, — когда Понкэ все узнает, то ты свое лицо назад уже не соберешь. По доброте своей душевной предупреждаю тебя. Потом уж можешь и не умолять. Папа так и учил — когда терять уже нечего, можно бездумно рисковать и даже блефовать. Что-то подобное было еще и в трактате о военном искусстве: удивительно, как древнейшие тексты все еще котируются для событий в современности и подходят даже к ситуации, когда один школьник собирается стукануть другого школьника. Положение у него и правда не лучшее, плюсом, если рассуждать, то сейчас он не так уж и блефует: скорее всего, Хосок выйдет из себя, когда увидит его побитое лицо, и, наверное, чего-нибудь сделает плохое Минхо. Чонгук столько всего уже о молодости Хосока слышал, что, кажется, справедливое возмездие путем избиения несовершеннолетнего, звучит как что-то, что у Хосока было в яслях. — Знаешь, я перестал бояться призраков года в три, — Минхо закатывает глаза, сплевывая почти по-взрослому, — и вреда от твоего выдуманного Понкэ не больше, чем от сказок для детей. Ты чего нам лапшу на уши навешал, утырок? Так мы и поверили, что тебя взяли в клан к каким-то мафиози, придурок. — Я про мафиози никогда не говорил, — Куки медленно сглатывает, видя, что Минхо поднимает камень, а остальные личинки рядом с ним сжимают кулаки — щеки их в предвкушении бойни почему-то краснеют, — вы уже сами это додумали. — Ну, да, конечно, — рыкает, — а это не ты ли как бы случайно Сынмину сказал, что тебя ждут в «Трех языках» после уроков? — И? «Три языка» или «две ключицы» — велика ли разница? Только вот первое — вроде как реально опасное место, где всякие загадочные мужики появляются, а второе — вполне миленькое название для тату-салона Хосока. Ну, слегка перепутал. Слегка, может быть, приукрасил. Совсем немного наврал… Но врать! Само так вышло! — «Три языка» — где типа мафия собираются? Че там школьнику обоссаному типа тебя делать? — Минхо закатывает глаза, — встреча у него, ага. С Понкэ. В «Трех языках». Мы совсем на тупиц похожи? — Ну, если честно, да, — Куки пожимает плечом, ясно осознавая, что только что повысил свои шансы быть не просто избитым, но и, возможно, жестоко униженным на всю жизнь — это в лучшем случае. Он немного не в контексте, но в школах вроде все еще можно совать голову лузера в толчок? Это его следующая остановка — он это видит в сверкающих глазах Минхо, который угрожающе делает шаг вперед, поджимая губы. Если пустые улицы, где совсем никого нет (например, свидетеля, который будет давать показания в суде) — это джунгли, где выживает сильнейший, то внезапный рык ямахи точно что-то по типу рева тигра или леопарда; звук мотоцикла действует отрезвляюще — школьники, как маленькие рыкающие гиены, сутулясь, быстро бросаются к стенам переулка, воочию наблюдая, как король джунглей (это Чонгук его так в голове только что прозвал!) останавливается рядом с этим орангутаном недоделанным так, будто они и правда знакомы. Минхо, да и вся его шайка удивленно открывают рты, разглядывая прибывшего — косуха с заклепками, крутой черный блестящий шлем, а ботинки-то какие! Высокие, зашнурованные! На платформе! Такой наступит — сразу прижмет, как муравья! Хосок такие разборки часто наблюдал и много раз принимал в них участие, только вот придерживался принципа не пиздить человека толпой, если тот совсем один: либо собирается стрела и каждый зовет своих людей, либо один на один — так это должно работать. Но эти мелкие крысеныши данный принцип не разделяют — это злит мужчину, стоит ему представить, что случилось бы с Куки, если б он не заехал; Хосок быстро выпрямляется на сидении, снимая шлем. Куки рядом выглядит не то, чтобы славно — побледневший, он виновато улыбается, округляя глаза: тут реально была веская причина вымаливать его прокатиться на ямахе. — Ну и что за хуйня здесь происходит, Мин, — резко рыкает мужчина, отчего школьники позади Чонгука испуганно собираются в кучку, — ты наше время на этих неудачников тратишь? Мы уже давно должны были уехать отсюда. Нас ждут, а ты тут в игры детские играешь? — А?.. — сглатывает бледный парень, вдруг понимая, что Хосок по какой-то причине не только более или менее понял происходящее, но и решил подыграть, — да я… Слышь, Понкэ. Если я задержался, значит, так надо, — вальяжно кивает в сторону одноклассников, — обсуждали тут кое-что. Сечешь? Хосок почти готов рассмеяться — Понкэ! Мог бы что-нибудь и пооригинальное и поопаснее придумать! Но делать нечего: теперь нужно держать серьезное лицо и угрожающий вид — крыски ведь все равно оценивают и, наверняка, могут понять, когда перед ними разыгрывают спектакль. — Закончили, я надеюсь? — закатывает глаза, — потому что нас ждать больше не будут. Держи свой шлем, я свой оставил на складе — не было времени, пришлось уходить поскорее. Ку… …Мужчина осекается, когда понимает, что чуть было не сказал «Куки»: идея десять из десяти называть Чонгука его домашним именем во время таких серьезных разборок! — К…Коин, — быстро исправляется. Глаза Куки округляются, пока одноклассники переглядываются и тихо перешептываются за спиной. Рука его дрожит, но дрожит незаметно, когда он перехватывает шлем и быстро натягивает его на голову — уж если отец узнает, то ему точно не сдобровать, но тут, можно сказать, мечта сама собой исполнилась. Об этом папе знать не обязательно, поэтому опять придется придумывать сделку, чтобы заставить Хосока молчать. Когда он запрыгивает на мотоцикл, Хосок начинает движение и проезжает мимо шайки особенно медленно. Чонгуку кажется, что он там им какие-то сигналы подает, что если хоть кто-то из них подойдет к нему, то общаться они будут уже с Понкэ — выглядит это все жуть, как круто! И еще круче, когда после этого Хосок ускоряется, и ямаха рычит на всю округу, унося их вдвоем прочь из этих дурацких джунглей.

***

Чего-то Хосок совсем не выглядит приветливым и дружелюбным. Он в принципе таким никогда не был — наверное, поэтому Чонгук не послал его еще при знакомстве, а с интересом пригляделся. Все прошлые увальни папы были такими лощеными придурками, что не смеялся над ними Чонгук только из уважения к папе — с Хосоком никогда такого желания не возникало. И вот сейчас его взгляд настолько строгий и холодный, что неосознанно Чонгук думает о теплом свитере или одеяле, которым бы можно было отогреть дрожь от его смертельно-недовольного лица. Он старается не смотреть на облокотившегося о ямаху мужчину, который припарковался в небольшом проулке где-то ближе к центру: Чонгук еще плохо знает этот район. — Хе… — выдыхает подросток, пытаясь изменить общее настроение этого момента — а текущая атмосфера явно смахивает на затишье перед бурей, во время которой он может получить по жопе, — круто мы их, да? Ха! Лузеры! Ну и чего? Кто смеяться последним будет? — Куки, — холодно. — А будут знать, как задирать меня, — продолжает тараторить, — в следующий раз предлагаю Минхо еще и палец отдавить колесом. Погоди, за это могут отправить в тюрьму? Тогда давай ты ему типа случайно палец отдавишь, чтоб только штраф был? Сечешь? — Мин Чонгук. …Лицо Хосока совсем не меняется, отчего у Куки выступает холодный пот — а он вообще-то только недавно потеть начал как взрослый! Хосок же крутой! Чего он себя совсем не по-крутому ведет, а нудно и по-взрослому!.. Чего он себя ведет совсем как… папа?.. — Да что-о-о-о! — недовольно тянет, закидывая голову. — Ничего объяснить не хочешь? — приподнимает бровь, — кто эти парни, чего им надо было от тебя? Они тебя задирают? — Потому что… — набирает воздух в легкие, — потому что я… потому что я — дурила, — проиграв этот бой, Чонгук сдается и опускает голову, — болтаю много всякой ерунды, а они возьми — и поверь! Мои проблемы что ли, что они такие дураки, что покупаются на всякую околесицу? Только вот теперь отвечать за это мне… — Это правда, — Хосок скрещивает руки, — когда врешь, жди последствий. А потом отвечай за свои слова — и либо получай по заднице и набивай шишки, либо извлекай урок и никогда больше так не делай. И благодари, что до тебя это дошло без разбитых носов. Твою задницу я сегодня спас, так что, наверное, сам должен понять, что тебе делать дальше, чтобы исправить ситуацию. Ты им что сказал? — Ну… бред всякий… — Ближе к делу. — Да там всякое… глупое… да ваще даже… ха-ха… да че говорить! — Мин Чонгук. Чонгук даже едва заметно топает по асфальту от негодования и возмущения: да что это такое! Почему это «Мин Чонгук» так отрезвляюще действует на него, почему ему сразу хочется признаться во всем на свете!!! Что за дела!!! — Я им сказал, что ты вроде как из мафиозной банды, — вздыхает, отводя голову, — типа, в татухах весь, потому что тебя в детстве похитила банда наркоторговцев. И ты стал служить их клану в благодарность за то, что они оставили тебя в живых… и что ты типа… весь из себя такой рыцарь дорог на своем мотоцикле и… и преследуешь своих неприятелей на ямахе… поэтому ты и Понкэ — быстрый, как молния. И ну…что ты взял меня в свои ученики и… и что мы по выходным тренируемся в бросании ножа, — хихикает сухо, — говорю ж, бред. А они поверили! — Чонгу-у-у-ук! — тянет, хватаясь пальцами за волосы, — не говори отцу, что я это сказал, но я сейчас в святом ахуе! Это что такое? — разводит руками, — Ты зачем им это сказал, а? Сначала Чонгук нервно смеется, снова отводя голову и втягивая шею в плечи, но потом вот совсем как-то не смешно становится… как это все объяснить то? И что он теперь, получается, плохой человек, раз так наврал всем? Все?! Пошел по наклонной, да?! По скользкой дорожке? Дальше-то все, только суд и тюрьма?! Разве так его отец воспитывал? Как он теперь папе будет в глаза смотреть? Можно ли еще спасти его грешную душу или теперь его совесть не отмыть? Ну не виноват он, что этот Минхо — придурок последний, который задирает всех на своем пути! И что единственное, до чего додумался Чонгук — это вставать на защиту других, а самому прикрываться Хосоком? Да это даже звучит глупо и по-дурацки! …А потом все как-то само пошло-поехало — должна же была та шайка понять, что если они будут лезть к Чонгуку, то их будут ждать последствия? И последствия от бойфренда его отца, который в банке бумажки перебирает, это как-то не особо серьезно, да и не все еще такие прогрессивные, чтоб не засмеять папу за его выбор партнера: Чонгук-то сечет в этом всем, а эти придурки пубертатные вполне за ориентацию забуллить могут! Так что в школе он особо не болтает о том, что папа его с другим мужиком мутит — не потому что он стремается этого, а потому что хочет папину честь защитить, да и вообще не дело это каких-то школьников сопливых. Это их семейное дело. Но вот если сказать про Загадочного Мужчину в Татуировках и на Мотоцикле!.. Все ведь иначе будет! Только вот этот угрожающий образ случайно оброс мифами — и он едва ли руку к этому прикладывал! Ну, быть может, только свой острый на слово язык! Он не специально это!.. И чего-то эти мысли так его с толку сбивают, что он чувствует позорно подползающие к глазам слезы: он начал этот порочный круг, из которого теперь не выйти! Он — лжец и мерзавец! — Куки… — Хосок вдруг быстро приближается, присаживаясь перед ним, — слушай, мы все ошибаемся — это не повод ставить крест на себе, — выдыхает, аккуратно кладя руки на плечи подростка, когда видит, какая маленькая трагедия разворачивается напротив, — моя жизнь состоит из ошибок, веришь? И что мне теперь, из окна выйти? Нет. Это просто… для кого-то такие ошибки, как ямы, которые тащат вниз. Для кого-то это уроки и ступеньки к лучшей версии себя. Так какой путь ты выберешь, м?.. Еще не поздно исправить это… недопонимание. …Хосок на секунду умолкает, надеясь, как бы этот монолог не вышел слишком пафосным: с одной стороны ситуация располагает, с другой стороны — речь всего лишь о небольшой невинной лжи школьных времен, а он тут речь закатил, как перед решающим поединком двух ковбоев на Диком Западе. Но справедливости ради стоит заметить, что Куки и правда плоховато выглядит и готов расплакаться по-настоящему. — Расскажешь мне потом поподробнее обо всем, а? — мужчина смягчается, и Куки быстро кивает, радуясь, что этот разговор не выливается в пытку с целью выбить чистосердечное признание. — Ладно, — сглатывает, — я извлеку урок. Только папе пока не говори, м? — Почему? Ты же знаешь — он не будет тебя ругать. — Тогда придется еще рассказать про то, что ты все-таки посадил меня на ямаху… — пожимает плечом, — и мы гоняли по городу… и ты был без шлема…и вообще… я ж несовершеннолетний, а ты меня на мотик посадил, против его воли. Хотя он этого не разрешал. И сто раз говорил тебе, что не позволяет такого. Он запрещал тебе!.. — Мин Чонгук, откуда ты всему этому понабрался, а? Может, тебя подкинули твоему отцу? Или он тебя в капусте реально нашел? Твой папа не мог воспитать такую занозу. — Че это не мог? — Он же булка сладкая. Как сладкая булка может воспитать такую вредную жопу? — смеется, — но ты прав. Юнги… бля, он не будет рад. — Не будет. — Я совсем забыл, что ты еще пока ребенок, — покачивает головой, слегка улыбаясь. — А я вот понял, что ты все-таки взрослый, — дует губы. — Не рад, что я взрослый? — Со взрослыми не круто тусить. Но… — слегка запинается на полуслове, — пообещай мне не говорить ему. Я… это стремно все как-то… я сам ему скажу — когда, блин, мне не будет так стыдно. Хорошо? Можешь пообещать? — Тусить со мной не круто значит? Ну, конечно, гораздо круче по выходным ездить на поля и бросать ножи в мишени, а потом гоняться за всякими негодяями на мотоцикле? Зато обещания из меня выпытываешь, — вздыхает, — ладно, я подумаю, что тут можно сделать с этим нашим с тобой секретом и твоим папой. Обещаю, — распрямляется, — ладно. Погнали! Я сюда вообще-то по делу ехал. — А мы вообще-то где? — парень осматривается вокруг, когда мужчина начинает шагать к проезжей части впереди. — А мы вообще-то в «Двух ключицах», — шагая вперед, Хосок усмехается, — помнится, ты и сюда хотел попасть. — Крутяк! — Чонгук почти сразу забывается, подбегая к мужчине, — ты ж говорил, что первую свою татушку набил в 16? Может, и мне набьем, а?

***

— Ой, здрасьте! — паренек почти подскакивает с места, когда Хосок заходит внутрь тату-студии, а Куки суетливо пытается его догнать и засыпать не то вопросами, не то мольбами о совсем маленькой татушечке в месте, где папа точно-точно не увидит — Хосок перестал слушать эти просьбы примерно месяц назад. Сейчас тут не так многолюдно, как бывает в выходные, да и в целом студия пока еще не раскрутилась, и основной поток идет на сеансы к Хосоку. Он пока временно не берет заказы, чтобы полностью посвятить себя бару (и Мин Юнги, но он пусть об этом пока не знает). — Ой, — Куки почти приостанавливается, видя единственного обитателя студии, — че это у тебя тут дети в студии делают? — Че это дети? Мне почти семнадцать! — возмущается парень, сдвигая брови — в руках его тату-машинка и кусок искусственной кожи, на которой он практикуется. — Да? А на прошлой неделе тебе было почти восемнадцать, — Хосок быстро сбрасывает с себя куртку, оказываясь в одной только черной футболке, которая подчеркивает его тату на руках, — Чимин, чтобы твоей легенде верили, ты ее хотя бы продумай детально и попытайся не забыть ее. Ну, не знаю, в заметки на телефоне запиши… — Да, босс, — с поражением парень садится обратно за высокий стул, пока Чонгук продолжает его внимательно осматривать, — но мне правда почти семнадцать. Если что! — шикает недовольно в сторону подозрительно щурящегося Куки, который скрещивает руки: как-то он здесь инородно выглядит! Он же такой же подросток, как и он сам, чего он тут забыл! Может, это внебрачный сын Хосока? Че происходит! — И все-таки! — Чонгук провожает Хосока взглядом, когда мужчина садится на кушетку и скидывает ботинки с ног, — тут типа дети бьют тату людям? Это такой типа прикол или что? — Чего это я ребенок — я не ребенок! Это ты ребенок! — возмущается громко. — Я тоже не ребенок! Я вообще-то! Мне вообще-то тоже почти шестнадцать! Хосок этого не хочет, но глаза почему-то сами закатываются и почти начинают видеть мозг изнутри: он припоминает, почему раньше придерживался концепции чайлдфри и теперь задается вопросом, почему ж он все-таки от нее отошел. Если Чонгук в свой пубертат такой невыносимый, то каким он сам был в годы своего отрочества? Вспоминая, с сожалением прикусывает губу: почти угнал машину и почти врезался в забор на мопеде, почти взломал закрытый ларек… дурень был — добавить нечего. — Я могу предоставлять образовательные услуги, — тяжело вздыхает он, поднимая штанину на правой ноге, — и я предоставляю образовательную услугу Чимину — он может учиться бить тату, даже не будучи совершеннолетним. Я ж не бью ему тату? Значит, по закону все ровно. Чимин, иди сюда. Чонгук на самое мгновение почти выпадает из реальности: почему-то все еще хочется попререкаться и повыеживаться — ну как же так, чтоб ему этому молокососу с тату-машинкой сказать нечего было? Но главное другое — если этот Чимин уже учится бить тату… так значит… И ОН ТОЖЕ МОЖЕТ? — Давай, — Хосок почти зевает, — бери новые перчаточки, септик… — Чего?! — Чимин останавливается на месте, и глаза его округляются на половину лица. — Да тут дел на пятнадцать минут, — Хосок закатывает глаза, — не будешь же ты вечно практиковаться на резиновых ковриках и искусственной коже — вот тебе, пожалуйста, моя нога — даю добровольно и бесплатно. — Так я ж еще это!.. Ну! — теряется парень, — че, правда? — Ой, прости, я что-то не сообразил. Совсем забыл! Конечно, я ж шучу, — говорит с непроницаемым лицом, — это совсем неправда, я ж обычно всегда неправду говорю. Ну, круто я пошутил, да? Не могу остановиться смеяться — я ж с детства шутник. — Босс, вы такая заноза в заднице, честно! — сокрушается Чимин, хватаясь за новые перчатки на столике, — это просто невероятно! — Ой, ты еще не знаешь настоящих заноз в заднице, — кивает в сторону Чонгука, — познакомься, Мин Чонгук, задница номер один. — Это я-то! Да я ангел во плоти! — парень подходит ближе, — вредина тут только ты! Вот если бы ты сразу согласился покатать меня на ямахе, то не пришлось бы меня спасать! — А если бы ты изначально не врал, случилась бы эта ситуация? Не знаю, Чонгук, порефлексируй там, взгляни на себя со стороны… черт, да у тебя ж еще лобные доли не сформировались… — поднимает бровь, — Чимин, глянь-ка смски, я тебе отправлял эскиз для тату. — Да я, блин! — почти бьет себя в грудь младший, — я это из лучших побуждений делал! — Ох, а ты, конечно, благородная душа — прости я не знал! Как думаешь, тебе от того камня было бы больно или очень больно? — Все! Замолчите! — гаркает Чимин, — вы оба! Это ж надо так! — выдыхает, — дайте мне сконцентрироваться — это все-таки мой первый раз! Вот набью я вам криво — будете знать! Ой, теперь я вижу, босс, о чем вы говорили! — О том, что он заноза в заднице? — ухмыляется, — вот, говорил же! — Нет! — закатывает парень глаза, — он совсем как вы, честное слово!

***

Длится все и правда меньше пятнадцати минут. Чонгук даже благородно замолчал, наблюдая за процессом, Чимин сконцентрировался и сделал все в лучшем виде. После стольких сеансов тату, Хосок уже вряд ли может по-настоящему ощущать боль, но кожу все равно пощипывает — почти что даже приятно. На покрасневшей коже щиколотки теперь красуется лаконичная буковка Y сверху и снизу украшенная маленькими точками:

.

Y

.

— Ну… как? — Чимин вертит головой в разные стороны, будто бы проверяя, чтобы точки над буквой были точно друг под другом, — сойдет для первого раза? — Это очень круто, парень, — Хосок счастливо улыбается, рассматривая новую часть себя, — сфоткай-ка для портфолио, пригодится. Потом замотаем пленкой. Чимин, кивая, отъезжает на стуле с колесиками, на ходу снимая перчатки, чтобы найти свой телефон, который он куда-то кинул. Чонгук остается рядом, продолжая разглядывать букву на щиколотке мужчины — эта буква кажется ему такой же родной, как и например, первая буква собственного имени. Y принадлежит папе — это его буква, с которой начинается его имя. Это буква его самого родного и близкого человека, и она теперь… на коже Хосока?.. Неужели у них типа… все так серьезно? Чонгук думал уже, что это его папа невероятно сильно втрескался в Хосока — сильнее, чем сам Хосок, и оно-то и понятно: Хосок крутой, а папа… ну, он типа уже старый? Но вот теперь Куки чего-то сомневается: папа ж не набил татушку с H, например. И Чонгук, вообще-то, все еще иногда думает о том, что Хосок может взять и исчезнуть в один день, как было с прошлыми бойфрендами отца — к ним он даже и не привязывался, но с Хосоком с самого начала все было совсем по-другому. Вот и теперь, получается, что даже если Хосок и исчезнет от папы, то папа от него уже никуда не денется — его буква будет сидеть на его коже, а вместе с буквой и его образ, его полное имя, весь он сам и все слова и моменты между ними. И это — навсегда-навсегда. Типа, как бы получается… Хосок только что связал свою жизнь с его папой? Типа… типа все по-серьезному? Момент оказывается неожиданно трогательным — Чонгук ведь всегда хотел, чтобы его папа наконец-то нашел «то самое», пусть «то самое» в какой-то момент папа начал искать в мужчинах. Странным для Чонгука это было недолго: к такой концепции отношений он даже и не привыкал, потому что папа много и обо всем с ним разговаривал и отвечал на все-все вопросы, даже самые глупые! Но мог ли Чонгук подумать, что однажды на их пороге появится забитый байкер, который по выходным пропадает в своем баре и отчаянно борется за свои стулья? Нет, для папы в голове всегда рисовались какие-то скучные убогие варианты, типа помешанных на фитнесе мужиков с мускулами в идеально выглаженных футболках поло с еще более уродливыми туфлями для игры в гольф. Хосок, дай бог, постирается раз в месяц, но хоть пахнет он приятно. — Ну… — осторожно спрашивает мужчина, — как тебе?.. — Тебе правда интересно, как мне?.. — удивляется. — Ну, конечно, Койн. Сокращенно от биткоин, кстати, — смеется, — норм? Стрем? Хосок давно уже об этом думал и, наконец-то решился — и пусть, что у него есть тату с гавайской пиццей, с крокодилом, с растущими на спине кактусами, пусть у него есть тату с консервной банкой; есть тату в таких больнючих местах, что некоторые теряют сознание, когда что-то бьют там — и все же на такие тату было как-то легче решаться: то бездумные татуировки ради веселья. Эта — совсем другая. Особенная. Она как будто бы самая настоящая. Хосок не знает, что у них там будет в будущем, но в один момент решил, что Юнги уже и так сделал для него так много всего, что ему хочется вписать его в историю своего тела, своей жизни — ничего лучше тату пока не придумали. — Честно? — тихо спрашивает Куки. — Ну, конечно. — Ну просто капец какие сопли!.. — закатывает глаза. — Куки! — Ты ж, блин, байкер! Ты с мужиками толстыми по субботам дерешься за свои стулья, а это что-о-о? А цветочки чего не набил? Может еще и бабочку на пояснице? Знак бесконечности на запястье? — Ай, Ку, ну ты такая жопа, блин! — Не, правда, я от тебя такого не ожидал, — смеется, видя, что Хосок ищет что-нибудь, что можно в него запустить. — Я звоню твоему отцу! — Пха! Не такой уж ты и крутой, как я думал! — Уже набираю его, — Хосок и правда прикладывает телефон к уху. Чонгук почти выдавливает из себя смех, озорливо отбегая от мужчины и почти что сбивая возвращающегося с телефоном Чимина. Отлично! Пусть Хосок отвлекается на все, что угодно! Главное, чтоб он не увидел, что он и правда готов расплакаться, потому что это, блин, слишком мило и трогательно — его папу, оказывается, вот так сильно любят.

***

— Ну и как он здесь оказался? Мин Юнги не умеет злиться на Чон Хосока и не умеет даже притворяться недовольным — стоит увидеть мужчину, как этот пластмассовый заасфальтированный мир вдруг обрастает цветами и мягкой травой. Да разве ж он стоит сейчас на тротуаре шумной улицы рядом с тату-салоном Хосока? Да нет же, тут везде цветущий сад! Улыбаясь, Юнги мягко держится за воротник косухи, глядя Хосоку в глаза, пока Чонгук недовольно толкает того плечом. — Если говорить честно, то… — прочищает горло Хосок, — то способом, который ты не особо одобряешь. …Но даже в благоухающем цветочном мире найдутся стебли с шипами. — М? На ямахе что ли? — серьезно. …Хосок вот этого выражения лица с округленными глазами и ползущими вниз уголками губ и боялся: ему бы не хотелось разочаровывать Юнги, но и ложь — последнее дело. Особенно, когда это вопрос о его сыне. — В общем и целом… да, — признается, поджимая губы, и Чонгук, закатывая глаза, недовольно возмущается, — мы ехали очень медленно. Он был в шлеме. И… прости… — выпячивает губу, — я знаю, что ты против этого, я знаю, что ты запретил, но он так просился, что я не устоял и подумал, что если совсем немного, то ничего страшного не произойдет… я виноват, знаю, прости, просто… «Просто твой сын так заврался, что его одноклассники слишком устали от этого и решили слегка шлепнуть его камнем, из-за чего его пришлось увозить на мотоцикле! Но он так стыдится этого внутри себя и так не хочет разочаровать тебя, что в итоге взял с меня обещание не говорить тебе!..» Ситуацию Хосок оценивает паршиво: если расскажет Юнги все подчистую, то подорвет доверие Чонгука и нарушит данное обещание; если умолчит, то в итоге все равно соврет Юнги, чего он себе не может позволить: их отношения изначально строились на взаимном доверии и уважении, так что… — Пап, не слушай его, — Куки, дуя губы, скрещивает руки, — я вынудил его поступить именно так и обязал его скрывать детали этой поездки, а он благородно дал мне обещание. Ты же не хочешь, чтобы он его нарушил, м? Хосок принял единственное верное решение в сложившейся ситуации — твое дело поверить нам с ним. И я даю обещание, что больше не залезу на ямаху. Ну, залезу только в случае смертельной опасности — Хосок дает такое же обещание, — парень, поймав взгляд Хосока, быстро кивает ему, — а теперь я пойду в машину и воткну наушники в уши. Можете болтать и придумывать мне наказание — мне уже все равно… — он медленно тащится к их семейной Kia, потом слегка оборачиваясь, — в конце концов, мы все совершаем ошибки — кого-то они тянут в яму, а для кого-то они становятся уроками и ступеньками к лучшей версии себя — я вот свой выбор сделал… Когда задняя дверь машины хлопает, и Юнги снова оборачивается к мужчине рядом, тот продолжает почти виновато поджимать губы, хотя ему между делом хочется и хихикнуть тоже — то, как эта маленькая задница произнесла эти слова!.. — Ты же не думаешь, что я буду тебя отчитывать? — Юнги почти усмехается, перемещая руки на шею мужчины, — мы с тобой на равных в наших отношениях, я не тот, кто будет тебя ругать. Я знаю, что ты лучший водитель из всех, кого я встречал. Я знаю, что на твое вождение можно положиться. Просто… это мой сын. Пока я за него в ответе, я не могу одобрять такие поездки, — пальцы играются с волосами, и Хосок наконец-то смущенно улыбается, — и я знаю, что ты бы никогда этого не сделал, не будь в этом необходимости. И я доверюсь и тебе, и ему, что это было в первый и в последний раз. Пока он еще несовершеннолетний, — усмехается. — Черт, ну ты невозможный, — Хосок, кусая себя за губу, направляет свои руки к торсу мужчины, — Юнги, нельзя быть таким совершенным, ты слышишь? Иначе я вообще разучусь жить и забуду о том, что все люди рядом — не такие как ты. Мне ведь вообще в принципе сложно будет жить тогда. — О, ты наконец-то понял, что я чувствую. Каждый раз забываю, что люди вокруг не такие, как ты. Это разочаровывает. — Ой, да брось! Захочешь найти такого же как я, зайди в любой бар. Тот, что будет ценой своей жизни защищать эти гребанные стулья, которые опять кто-то захочет сломать о спину другого, ну вот — мы с этим чуваком родственные души, можешь выбирать его. — Тебе еще нужно поработать над своей самооценкой. — С самооценкой у меня все в порядке, — усмехается, — я просто намеренно давлю на жалость, чтобы ты уже скорее поцеловал меня. Надо же! Со вчера не виделись! И ни одного даже самого маленького поцелуя! Ты, наверное, не так уж и скучал по мне, да, что даже целовать не хочешь? Даже по-маленькому поцеловать не хочешь? — он вдруг опоминается, — о, боги, какой кошмар! Ты вообще меня слышал? Да чтоб я, сам Чон Хосок, ночная фурия дорог и великий наездник двухколесного коня, вот так умолял о поцелуе? Да не в жизнь! …Но выбранная стратегия работает прекрасно: поцелуй выливается из мягкой нежной улыбки Юнги и перетекает на болтливые губы Чона, которые наконец успокаиваются и вливаются в поток. Хосок в этом поцелуе тонет — вообще-то, он хороший пловец, но иногда нельзя не уступить течению, которое так приятно подхватывает и уносит прочь. Ладонь Юнги притягивает его за лицо еще ближе, чтоб он окончательно пошел ко дну — Хосок не сопротивляется. — Я, кажется, придумал своему сыну наказание за нарушение запрета, — Юнги улыбается в губы, давая Хосоку набрать воздуха, — оставлю его дома в полном, гнетущем, кошмарном одиночестве на всю ночь, пока ты будешь катать меня на этой своей большой жужжащей штуке между ног. Хосок усмехается, Юнги закатывает глаза, чуть отдаляясь: — Ну, давай, — мужчина покачивает головой, — шути свою шутку про член. — Хи-хи. Юнги! Ты это сейчас говорил про мою ямаху или про мой член? Если что, могу прокатить и на том, и на другом. — Это ужасно. — Знаю. Но ответ-то какой?

***

— Юн. Держись покрепче. Юнги не видит лицо Хосока, который сидит перед ним в шлеме и медленно набирает скорость, разворачивая перед ними ночные улицы города. Он даже едва может слышать его голос, но знает, что Хосок сейчас улыбается — и улыбается не просто так, а ему, Юнги. Мужчина крепче сжимает руки на торсе Чона, вжимаясь в его спину — в шлеме все звуки как будто бы сплюснуты, придавлены: ветер шумит где-то далеко, рык движка ямахи разлетается в ином измерении, а звук мелькающих мимо машин вообще что-то вроде белого шума; зато тут хорошо слышны мысли и биение сердца — оно у него на мотоцикле всегда быстро стучит. А еще быстро стучит, когда Чон Хосок рядом, так что два фактора тут накладываются, и мысли просачиваются в голову, лавируя между громким «бум-бум-бум» в ушах. Когда город мелькает перед глазами, а живот скручивает от виражей, Юнги ясно осознает, что совсем не боится доверить Хосоку свою жизнь — и не просто во время поездок на мотоцикле, а… вообще? Эти мотоциклы ведь разбиваются на раз-два, и если бы не Хосок, он бы к ним и не приблизился. Но если Чон Хосок даже с завязанными глазами пригласит его на поездку, то Юнги готов сесть сзади и прижаться к нему покрепче. Почему-то Юнги знает: с Хосоком ему вообще ничего не страшно и никогда не будет — этот задиристый устрашающе выглядящий мужчина скорее тихая бухта, в которой все тревожные мысли Юнги идут на дно и остается только парящая туманом над водами сладкая безмятежность; не то, чтоб он жаловался на жизнь, на ментальные проблемы и все такое — да, раньше было трудно, но в итоге он успешно обосновался — просто, кажется, мысли о будущем должны волновать любого нормального человека. И с Хосоком нет никакого «плохого» волнения — только то радостное нетерпение, которое обычно появляется перед встречей с ним или крошечное чувство предвкушения нового поцелуя или сладкий трепет перед новым этапом их жизни. Друзья говорят ему: «Юн, ну ты совсем дурак? Ты погляди на него — ветреный, несерьезный, а в прошлом у него знаешь что было? Разве не он почти в тюрьму загремел?». Он им даже не удосуживается отвечать: если они никогда не знали, что это такое — видеть в глазах своего мужчины целую вселенную, которая появляется только от взглядов друг друга, то каким образом они поймут его? И когда они стоят на перекрестках, и Хосок придерживает мотоцикл одной ногой, он обязательно — обязательно — опустит руку на сжимающие его торс пальцы Юнги, а Юнги за все время поездки не оторвется от его спины: не только из-за страха перед скоростью, но и из-за того, что даже одну секунду вдали от Хосока ему не хочется проводить. Люди говорят, нужно быть самостоятельным, независимым от другого человека — и, наверное, Юнги бы смог жить без Хосока, только вот тогда причин жить эту жизнь счастливо и полноценно осталось бы вдвое меньше. Их всего-то две. Первая — это, конечно, сын. Наверное, ему стоит расставить приоритеты в жизни. Сейчас же все делают ставку на внутреннюю свободу и на возможность жить независимо и самостоятельно, но иногда ему кажется, что если Большая и Настоящая Любовь на самом деле существует, то быть верным человеку — очень даже трогательно и романтично. Пусть это старомодно — он хочет быть старомодным. Он вообще-то на самом деле любит романтику, любит цветы от Хосока, любит домашние свидания, любит засыпать рядом с ним. Пену для ванны тоже любит, милые пижамы любит. И целовать его с утра любит. Это всё про его чувства не просто трогательно и романтично — скорее и, в первую очередь, это, как ему кажется, правильно. Так и есть ли что-то плохое в том, чтобы быть верным своему выбору? Быть преданным своему чувству? Так может, из этого и складывается Вечная Любовь? Вечный Свет? Глупо считать, будто бы они герои волшебной сказки со счастливым концом, но иногда Юнги кажется, что то, что есть у него с Хосоком, немножечко приближает их к тому самому, что навечно запечатывается буквами на листах истории. И когда Хосок снова срывает мотоцикл с места и виляет вокруг машин, а картинки страшных аварий опять кружатся в голове и сердце подскакивает до горла, Юнги неосознанно хочет прокричать Хосоку, чтобы он вел медленнее — но он, доверяясь, просто прижимается покрепче к мужчине и несется вместе с ним вперед.

***

Хосока всегда удивляла способность Юнги так сладко затягивать его в поцелуй: что-то вроде болота, но сделанного из сахарной ваты, а при достижении дна, то там еще и маршмеллоу, который без конца поливают шоколадным сиропом. Он вообще-то сладкоежка и перепробовал много разных сладостей за свою жизнь, но Юнги это уникальный экземпляр, который хочется съесть за секунду, поэтому приходится постоянно себя одергивать и смаковать каждое мгновение с ним. Хосок цепляется за его губы, чувствует его пальцы на спине и снова подается вперед; мужчина под ним почти замирает, раскрывая рот. Хосок хватает его вырывающийся стон и проглатывает его, перемещая руки в волосы, в которых хотел бы утонуть и захлебнуться. Юнги выгибается, когда он слегка приподнимает его взмокшее тело, придерживая, аккуратно доводя его до точки назначения. Пальцы снова вжимаются в его спину, когда Юнги застывает в судорогах, пряча звездочки в полураскрытых глазах — только тогда Хосок позволяет себе следовать за ним: всегда так было, всегда так будет. Сначала Юнги — потом он. Юнги говорит иногда, что это нечестно, и пытается нарушить естественный ход событий, но Хосок будто всегда знает, что тот задумывает и перехватывает инициативу, буквально выталкивая его до небес, потом смиренно поднимаясь за ним по лестнице: Хосок любит смотреть на низко стонущего Юнги, когда того перекручивает до состояния смятой простыни. А потом, когда Хосок, тяжело дыша, ложится на постель, Юнги любит его целовать — всего-всего. Лицо, шею, грудь, живот и ниже: его губы любят все, если дело касается Чон Хосока. Любит, когда мужчина наконец-то сдается и тянется к его груди, ложится на нее сверху, обхватывая торс рукой и молчаливо ожидая, когда длинные пальцы начнут гладить его по волосам и вить кудри. Все эти моменты стоят у Юнги в разделе «Любимое». Один из пальцев Хосока застывает у живота Юнги, когда мужчина задумывается обо всем на свете; он чуть тихо усмехается, поднимая на него взгляд: никогда в жизни Хосок не думал, что найдется человек, чье молчание будет рассказывать о нем столько же, сколько и его слова. В небольшой студии мужчины темно почти круглые сутки, но на кухне привычно светит небольшая лампа — свет дотягивается до лица Юнги и мягко устилается на его щеки, полураскрытые губы: его бледная кожа начинает вдруг золотиться. Хоть Хосоку и хочется снова к нему притянуться для поцелуя или прикосновения, он этого не делает — глазами он тоже умеет любить. — Спать? — чуть-чуть барабанит подушечками пальцев по животу мужчины. — Было бы неплохо, — улыбается слабо Юнги, возвращая свой взгляд Хосоку, — мне, вроде как, все еще с утра нужно на работу. — Могу подбросить, — приобнимает мужчину со спины — так уж вышло, что Юнги у них «маленькая ложечка», — так и представляю: на мотике на моем, в башмаках, в костюме, при параде… с портфельчиком своим! — Портфельчик! — фыркает, аккуратно устраиваясь спиной к торсу Хосока, — ты знал, что, чтоб попасть в ряды крутых парней, которые работают в банках, нужно покупать эти дурацкие дорогие портфельчики? Ладно. Не знаю я что ли, что тебя завтра не разбудить будет, соня? Закажу себе с утра бизнес, не нужно меня еще и с утра катать на этой своей штуке, — усмехается, — я не про член. Если все-таки проснешься, то мы можем. — Ответ принимаю, но все равно я бы на твоем месте выбрал бы другую штуку, — утыкается в шею, — отказываешься, значит, от такого предложения! Ты подумай — пацаны в банке увидят на мотике с таким мужиком крутым, сразу обзавидуются и позовут за один столик в столовке. — Ага, как от меня этих сексов добился, так сразу самооценка выше среднего? — чуть толкает свой зад назад, к бедрам Хосока, — нет у нас столовок в банке — мы ходим в эти оверпрайснутые кофейни пить дорогой кофе, жевать дорогие резиновые сэндвичи и сверкать своими дорогими часами. — Быть богатым — скучно, — зевает на ухо, — как хорошо, что я выбрал жизнь на грани нищеты. — Слушай, ну, нет, все-таки с твоей самооценкой что-то не то, — смеется, — владелец двух бизнесов и на грани нищеты? Ты либо дела вести не умеешь, либо скрываешь от меня ценную информацию. А так как я с тобой детально все обсудил и провел с тобой финансовый ликбез, то вариант остается второй: значит, все же укрываешь часть доходов от налоговой? Мне инспекторов пригласить на завтра? Заглянут к тебе между чашечкой кофе и новой мордобойней. — Юн! — мягко прикусывает плечо, отчего Юнги отдаляется, смеясь, — а я-то думал, в кого Куки таким пошел? Яблоко от яблони — оба колючки вонючие, получается! Юнги вдруг на мгновение приостанавливает ход своих мыслей, цепляется за сына; сон слетает с глаз, и он приподнимается, садясь на постели. Задумчиво покусывая губу, он сцепляет свои пальцы. — Юн? — Хосок легко целует недавно укушенное плечо, — чего? Да я пошутил — вы совсем не вонючки. Нормально вы пахнете. — Хоб… — смеется сухо, оборачиваясь, — У Чонгука от меня появились секреты. Я думал… я все правильно делаю, — улыбка на лице меркнет, — то есть… отцовству не научиться по книжкам — только методом проб и ошибок, и пока он рос и учился говорить и ходить, я в это время учился быть его папой и вообще… человеком в принципе. И я всегда думал, что у нас с ним… полное доверие, — пересаживается, садясь лицом к Хосоку, — а сегодня он мне не смог что-то рассказать. Я вот думаю… я же… я же вроде всегда показывал ему, что я открыт, что я готов на любой диалог… что не так-то?.. Где я… не доработал? — Да пусть ты самый крутой папа на свете, никакой ребенок в сознательном возрасте не захочет хвастаться о том, что он в штаны наделал, например. Тебе что, никогда не было стремно рассказать своим родакам, как ты облажался? — Он облажался? — морщится, — сильно, да? — Ничего не могу сказать — пообещал. Не хочу… подрывать его доверие, знаешь, — перехватывает пальцы мужчины, усмехаясь, — я вообще-то не особо хорошо с детьми лажу — с подростками особенно. Я в свои подростковые годы с подростками не общался — обычно я с ними пиздился, — смеется, — и иногда мне страшно с ним обосраться. Понимаешь? Я должен ему понравиться. Это ведь не я тебя забираю к себе и твоего ребенка в придачу — это ваша семья выбирает меня. Так что извини — я тебе не могу сказать, что там у него приключилось. Пообещал. Но ничего серьезного. Он мне сказал, что сам тебе расскажет, — улыбается, — когда не будет так стыдно. Ты только не расстраивайся, ладно? Тут дело не в том, что ты плохой отец, а в том, что твой ребенок растет, и иногда сам в ахуях от того, что творит. Он не хочет тебя разочаровывать, не хочет, чтоб ты думал, что в его косяке есть твоя вина. Не потому что ты не поймешь его или отругаешь — потому что ему самому стремно от того, что он сделал. Дай ему время переварить. Вот увидишь — потом вместе смеяться будете. — Хоб… — Юнги подается вперед, обхватывая плечи мужчины — Хосок аккуратно перехватывает его торс, застывая так на время, пока мужчина не начинает клониться обратно к постели. Взгляд застревает во взгляде, пока по груди расплывается теплая благодарность: пусть Хосок никогда не будет считать, что хоть чем-то помогает Юнги, но его слова всегда бьют в десятку на мишени; он, быть может, не всегда на это обращает внимание, но подсознательно носит слова Хосока с собой в сердце и обращается к ним вот в такие моменты, когда не особо понятно, что происходит. Юнги, все еще глядя на Хосока, глупо посмеивается, массируя виски: — Мне иногда с трудом верится, что у меня уже такой взрослый сын, — проходится пальцами по своему лбу, — если он такой взрослый, то мне сколько лет? Где годы моей молодости? Все? Ушли что ли? — Да что вы с Куки болтаете, бля! — шипит тихо, — не старый ты, блин! — Да я о том… что как-то быстро все. Он ведь когда у меня появился, я сам ребенком был, не знал даже, что подгузники нужно менять чаще, чем один раз в день. И вот ты вроде бессонными ночами думаешь, когда ж это все закончится, моргаешь и вдруг осознаешь, что сын уже вот-вот ворвется в свою юность, и ты ему уже не особо нужен. Да… это нормально. Ну, взросление и все такое. Просто странно это все, — поворачивается к Хосоку, укладывая руку ему на шею, — родительство очень странная вещь. Но крутая. — Ты крутой, — Хосок укладывает пальцы на талию мужчины под одеялом, — честно, будь у меня такой отец, у меня бы вся жизнь по-другому сложилась. Я не знаю, о чем еще можно мечтать, когда твой папа — Мин Юнги. — Пф. Куки мечтает забиться татушками, как ты, и укатить в закат на мотоцикле. Он уже искал, где можно прикупить такие же боты и косуху. Не могу поверить — я ведь подростком был совсем таким же. Вот прямо точь-в-точь. Колючка, язва и… как ты говоришь? Заноза в заднице. — Огроменная, здоровая заноза в заднице, да, — посмеивается слабо, проводя пальцами по волосам, — хотел бы я на тебя посмотреть. Мы бы, скорее всего, сцепились бы с тобой, а потом начали вести эту тупую игру, кто сдастся первым и засосет другого. Мне почему-то кажется, что я не устоял бы перед любой твоей версией, Мин Юнги. Что ж изменилось, что ты теперь такой булочный? — Появился Куки, — пожимает плечом, — пришлось экстренно взрослеть — там уж совсем не до мыслей о том, как бы засосать байкера-красавчика. — Тяжело было, да? А… я могу спросить? Я знаю, что мы уже давно вместе, но все как-то… стремно было. Ни к месту… а… его мать?.. — Мы оба были детьми, когда она забеременела — ей 18, мне 19. Какие тут дети, семья? Мы и встречались-то тогда от силы месяца три, пока в один день она пришла с «я от тебя беременна, придурок!». Я почему-то решил, что это знак свыше и что я потяну семью и вот это все. Но в другой день она ушла с «я от тебя сваливаю, козлина!» и вернулась к маме в родной город. Я, кстати, не особо-то уверен, что ее семья знает о Куки. Может, я правда был козлиной: уж не помню, чем я ее обидел. Но факт остается фактом: она уехала, а на моих руках остался полугодовалый младенец на грудном вскармливании с аллергией на смеси. А ведь еще учеба и практика в банковских отделениях: нужно было стоять у банкоматов и показывать пенсионерам, куда там тыкать — я тогда стоя засыпал, так мне хотелось спать. А потом бежал домой, забирал Куки от многочисленных соседок, подруг, друзей и делал все, чтобы этот ребенок ни в чем не нуждался. Может, денег у меня не было, но было главное, что нужно детям: любовь. — И ты вырастил классного пацана. Правда, — Хосок обнимает мужчину покрепче, — Куки — он такой. Он у тебя звездой станет, запомни мои слова! Но походу всякого наворотит в ближайшие годы, ты уж готовься к этому, — смеется, — тут, главное, просто быть рядом и вовремя выбрать между отеческим советом или здоровым пенделем, если не физическим, то хотя бы ментальным — и все у вас будет круто! На мгновение Хосок приостанавливается, снова пробуя на вкус слова «у вас все будет круто». Слова горькие, невкусные — ему ведь хочется сказать «у нас все будет круто». — Только не ахуевай слишком сильно от его поступков, а то взрослые иногда забывают, что и сами были детьми, — продолжает он почти сразу, — я тебе так скажу: у него сильный бедоделательный потенциал. — Бедоделательный потенциал? — смеется, — напомни мне еще раз провести с ним беседу о контрацепции. Но ты прав, — Юнги, прикрывая глаза, снова переворачивается, по обыкновению становясь «маленькой ложечкой», потом ногой снова чувствуя пленку на щиколотке Хосока, — ой? Опять набил что-то по типу полосатого жирафа? Чего не показал-то? — Заживает еще, — быстро отрывает, — пока рано смотреть. Засыпай уже. Опять половину ночи проболтаем. Как работу работать будешь, м? (На самом деле, в последний момент оказалось, что Хосоку слишком неловко показывать тату. Как бы он это сделал? «Ну, Юнги, отлично посексились — смотри, я в твою честь татуху сделал!») — Ладно, ладно. Сплю. Ты прав, — вспоминает прерванную мысль, — главное быть рядом с Куки. Я буду. Хо? Я бы хотел, чтобы и ты был… рядом. С нами. Юнги произносит эти слова бесшумно, мягко; он, в общем-то уже давно оставляет Хосоку слабые намеки о том, что ему бы хотелось начать новый период жизни — совместный. Но, возможно, Хосок еще не готов — еще ни разу он не сделал ответный шаг в этом направлении, и Юнги не может ни винить его, ни заставлять: только деликатно ждать. Жить вместе одно, но жить вместе и воспитывать пятнадцатилетку — совершенно другое. Хосок и правда не отвечает, но прижимает мужчину к себе, пока губы оставляют поцелуй у шеи. «Ну, конечно. Буду. Всегда».

***

Его толкают за плечо — судя по всему, уже какое-то время; остатки сна все еще мельтешат в голове, и Хосок недовольно ворчит, чтобы его, наконец, оставили в покое, пока над ухом звучит почти призрачный шепот: — Кофе… кофе, Хосок, мне нужен кофе, — продолжает раскачивать его мужчина, с трудом держа открытым один глаз, — я без кофе не смогу прожить утро. А, значит, и день. И все. Полная смерть тогда. Я не могу найти… Такая кухня маленькая, а все равно черт ногу сломит… — Да-а-а. С-сейчас… — почти сразу засыпает обратно, — черт ногу сломит… Юнги, ты в курсе, что так ток старперы говорят? Черт ногу сломит… — Чон Хосок, мне нужен кофе или я выпью твою кровь! — Юнги склоняется, почти ложась на мужчину, который продолжает бубнить что-то нечленораздельное, — я, может, близок к эталону идеального мужчины, но не тогда, когда в моей крови нет кофе. Я сейчас стану невыносимым! — Нет у меня кофе. А ты — бессердечный, — хватается за подушку, не раскрывая глаз, — шесть утра. Чон Хосок не встает с постели раньше 11 утра. — Это ты бессердечный! Затащил меня в квартиру, где нет кофе! Ладно, — распрямляется, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, — я… я возьму твое худи до круглосутки добежать? — Безумец. Безумец! В шесть утра выйти из дома! И почему ты вообще мне такие вопросы задаешь? Все, что есть в этой квартире, твое. Никогда больше не спрашивай меня о таком! — Тогда беру тебя, — запускает руку под одеяло, сжимает руку на груди. — Серый худак в шкафу. Новый. Я его даже постирал. Для тебя и купил. В шкафу Хосока всегда происходит что-то, что описать можно многими явлениями и катаклизмами; Юнги, ввиду профдеформации, может описать это как мировой экономический кризис в 2008 году — если в двух словах, то ночной кошмар любого человека, у которого есть недвижимость и деньги. Когда он открывает одну дверцу, то среди хаоса выпотрошенной одежды действительно замечает аккуратно сложенное серое худи, которое сразу и берет; в зеркале на двери он замечает движения и, оборачиваясь, видит чудо — что-то по типу второго пришествия Христа. Чон Хосок поднялся с кровати в шесть утра! — М? — С тобой пойду, бойфи, — хихикает сонно, — только если на ходу буду засыпать, ты попробуй разбудить меня, что ли? — Да спи, чего ты… — Хочу. «Хочу» запечатывается на лбу Юнги вместе с мягким поцелуем Хосока, который следом достает вторую толстовку — с таким же логотипом, но только черную, чуть больше; наверное, Юнги уже не в том возрасте, чтобы восторженно верещать и хлопать в ладони, но это желание все равно возникает, когда он понимает, что обе толстовочки не просто новенькие (и даже постиранные!), но еще и парные. — Можно? Хочу-хочу-хочу! — Хосок с хитрой улыбкой застывает за спиной — Юнги, посмеиваясь, кивает. Длинные пальцы мужчины растягивают резинку на пальцах, а потом аккуратно крадутся к волосам Юнги, чтобы сделать ему хвостик.

***

Об этом нельзя никому знать. Возможно, Юнги узнает об этом чуть позже, может, сам догадается, а если нет, то он будет единственным человеком, посвященным в эту тайну, но пока что это страшный секрет: Хосоку всегда хотелось почувствовать себя маленькой пушистой хлебной крошкой или воздушным зефиром рядом со своим партнером. Жизнь у него складывалась так, что если бы он себе позволил хотя бы на секунду стать хоть немного мягче, то его бы пожевали, проглотили и выплюнули бы переломанным — ему нужно было стать острым камнем, о который можно зуб сломать. Так было с детства, и он уже принял свое прошлое — было тяжело, но он, вроде как, неплохо справился с тем, как бы это прошлое не испортило ему будущее; иногда только думает, как бы его жизнь повернулась, если бы отец не избивал его с матерью, которая потом умерла от ножа-бабочки в животе; каким бы он был, если бы он не попал в органы опеки, если бы не связался с плохой компанией и не промыл многие улицы этого города своей кровью? Если бы ничего этого не было — он бы, наверное, никогда не стал таким, какой он есть — давно уж не думает, хорошо это или плохо, приучает себя к мысли, что сожалеть о прошлом — дурная и бесполезная затея. Бывают и темные моменты, когда от воспоминаний становится слишком хуево, а голова от мыслей крошится на кусочки, но он тогда награждает себя мыслями о том, что весь этот тяжелый путь был у него для того, чтобы дойти до Юнги — и в такие темные моменты Юнги обычно рядом. Поддерживает его, разговаривает, держит за руку: помогает вернуться в себя. Прошлым когда-то было тяжело поделиться, сложно было и раскрыться перед тогда еще едва знакомым мужчиной, который удивительно спокойно и аккуратно принял чувства Хосока, уложив их в свои ладони — тогда Хосок не мог представить, что кто-то может быть настолько по-человечески добр к нему. Потом рядом с Юнги обязательно возникает и образ Куки, от которого Хосоку всегда хочется улыбаться — этот мальчуган каким-то образом сразу забрался в черствое сердце мужчины, которое не привыкло испытывать столько чувств к людям. Иногда только эти мысли и образы заставляют поднимающуюся бурю внутри утихнуть. И потому вот это все — одновременно так странно, так непривычно и так желанно, что порой он отходит от своего образа Устрашающего Дядьки и буквально тонет в руках Юнги: это единственный человек за всю его жизнь, с которым у него это получается и с которым ему не страшно полностью освободиться от собственных сдерживающих оков. Психолог говорил, что у него проблемы с доверием и мощные защитные механизмы, потому поначалу Хосок опасался, что у них с Юнги не склеится, но этот мужчина и правда слишком близок к эталону идеального партнера: у Хосока не было шансов противостоять ему и отчасти поэтому он еще усерднее занялся своим ментальным здоровьем. И когда Юнги обвивает его за талию, когда держит за руку, ведя его вперед, к круглосуточному магазину, Хосок не считается с той своей странной установкой внутри, которая твердит ему всегда быть сильным, всегда вести, всегда быть впереди: в такие моменты он позволяет себе быть маленьким и почему-то, думается ему, Юнги тоже нравится его окружать заботой. Мужчина усмехается про себя: уж конечно он так слаб перед Юнги — это еще и первый мужчина, с которым Хосок попробовал принимающую позицию. Никогда бы не подумал. Ему понравилось! — Видишь? Не так уж и смертельно опасно просыпаться рано, — Юнги целует его в щеку, и Хосок довольно поджимает губы, сжимаясь в размерах, чтобы и правда стать маленькой крошкой и малышкой… …Происходит этот трогательный момент не то, чтоб вовремя: вот такой весь изнеженный лохматый зацелованный Чон Хосок внезапно встречается взглядом с тем самым школьником, перед которым вчера устраивал импровизацию, чтобы спасти задницу Куки. Взгляд этот, пойманный случайно и внезапно, мгновенно осознает происходящее, и Хосок видит, как хитро и победоносно вытягивается лицо школьника: он понимает, как глупо его обдурили вчера. От грозного Понкэ, похищенного мафией в детстве, осталась только изнеженная лужа в парном худи; нет больше смертоносной молнии дорог, которая настигает своих жертв на байке — есть только взбитые сливки, которые тают в руках Юнги; тот, кто должен был метать ножи, теперь становится мишенью под взглядом парня в школьной форме — тут и незрячий поймет, что он — всего лишь маленькая хлебная крошка в руках такой же маленькой хлебной крошки. То же самое видит и неприятель Чонгука, который от лицезрения этой картины понимает, что у него на ушах висит лапша — кажется, над Куки опять нависла угроза, а над его лицом очередной камень. — Юн… — тихо хихикает мужчина, наклоняясь к его уху, — знаешь, есть у меня ощущение, что Куки совсем скоро тебе все расскажет.

***

Ноги ведут Куки к выходу из школы, но мозг знает, что пока ему выходить точно нельзя: милая беседа с Минхо на прошлой перемене мгновенно переиграла все планы подростка — впрочем, когда обещают сломать кирпич о голову, не остается другого плана, кроме как попытаться спасти свою мелкую, заляпанную ложью жизнь; этот придурок откуда-то узнал про его папу и про Хосока! Установил агентурную сеть на улицах? Занимался шпионажем? В общем-то, и невооруженным взглядом можно заметить, что и папа, и Хосок друг рядом с другом выглядят как мякиши, но Чонгук все равно не ожидал такого поворота. — Да, пап! — волнуясь, Чонгук застывает в школьном коридоре, чуть склоняясь у окна, чтоб посмотреть наружу: черные куртки шайки Минхо окружили ворота в школу, — теперь понимаешь, почему мне было стремно рассказывать тебе? Потому что я тупой! — шипит, — а щас они хотят шлепнуть меня камнем! И Хосок трубки не берет — тоже мне, блин, человек, на которого можно положиться! Ты б повнимательнее все-таки к нему присмотрелся, я уже не так уверен в нем, сечешь? — Так эти ребята, значит… других обижают? — с расстановкой проговаривает отец на том конце провода. — Пап, они меня ща обидят! А ты за других волнуешься? — пригибается, когда замечает взгляд одного из прихвостней Минхо на себе, — ну вообще-то да, — выдыхает, — прижимают других ребят, деньги у них воруют, ну и всякое еще! Я вот и подумал, что им, блин, надо типа… воспрепятствовать! А ща во — мне препятствует перспектива быть укокошенным! Скажи, ты же едешь уже, а? — покусывает губу. — Я на работе, Куки. К сожалению, я не могу отсюда уходить, когда мне захочется. — Па-а-а! Как ты можешь такое говорить, когда тут смертельная опасность у твоего сына?! — снова приподнимается, глядя через окно, — Раз… три… пять!.. Пять человек, па! — Видишь, машина к воротам подъехала? — Ага, — замечает крутой черный тонированный крузак, — это че, щас такое такси в бизнесе? К ним прилагаются телохранители, чтобы я успел выскочить? — Куки, — смеется почти, — это Хосок. За тобой приехал. — Че, правда?! Слыш! Откуда у него тачка такая? — сияет почти, — блин, ладно. Вот он крутой! Че, когда там свадьба у вас? Когда он жить к нам переедет, м? — сжимает рюкзак покрепче, направляясь к выходу. — И за Минхо… — Че?! — останавливается резко, — мы отменяем свадьбу! Пусть даже не думает к нам переезжать! Он мне разонравился! — Куки, ты ж мне веришь все-таки или не веришь? — А… чего… Ну, допустим, верю. — Что ж, допустим, такой ответ я принимаю. Тогда просто ничего не бойся и садись в машину.

***

В «Трех языках» удивительно невкусно пахнет дешевой лапшой и соевым соусом. Вся ситуация усугубляется странной китайской музыкой, которая с помехами вырывается из потрепанных временем пыльных колонок, а мельтешащие официантки в длинных белых ципао, предлагающие бизнес-ланч по скидке, тоже как-то не особо украшают ситуацию. Во-первых, Куки не ожидал, что место сбора главных кланов Сеула выглядит так плохо — он уже прикидывает в голове бизнес-план для нового нормального ресторана: ни тебе мечей, ни кокаиновых следов на столиках — в меню даже алкоголя, кажется, нет. Во-вторых, он даже не подозревал, что сюда пускают несовершеннолетних — «Три языка» — это почему-то обычная лапшичная, где раньше подавали блюда с разными языками животных. Тут, вроде бы как, даже и мафиозников-то нет настоящих… или те толстые дядьки в серых офисных костюмах за столиками чуть дальше и есть бандиты?.. Минхо напротив сидит такой же бледный, как и сам Чонгук — оно и понятно, Куки только что был готов получить камнем по лицу, а Минхо вежливо пригласили присесть в огромный крузак и отвезли в это загадочное место. Чонгук быстро переводит взгляд перед собой, пока Минхо скромненько тянет руку к стакану с водой. Хосок рядом, развалившись, устраивает сигарету между губ и глубоко затягивается — Куки едва ли не вслух восхищается им снова: он еще и курит! Ну ваще! Папа выбрал самого крутого мужика себе в мужья! Ну реально настоящий Понкэ: волосы круто уложил, надел свою культовую косуху с заклепками, крутецкие боты на высокой подошве — короче, полный шик… — Я так понимаю, у нас есть некоторые… разногласия? — Хосок бросает на стол пачку сигарет, закидывая одну ногу на колено, — ты, дружок, пей… пей… пока можешь, — усмехается мужчина, чуть похлопывая Минхо по спине, заставляя склониться его ниже ко столу, — шучу. Мы пока не будем тебе ничего делать. Пока что. Как думаешь, я шучу или нет? — Да че вы… — Минхо хватается за покрытый конденсатом стакан, — че вы хотите от меня?! Вы ваще-то ваще!.. того! Педик! Я видел все! — Слыш! — Чонгук голос подает, — только тупицы че-то такое гомофобное говорят! Мы в каком веке-то живем! Ты че, из Средневековья выполз! А ну слова свои обратно возьми! Не педик, а гей! Извинись сейчас же! — Чонгук… все в порядке, — приостанавливает его Хосок, — я просто хочу поговорить и уладить недоразумения. Разобраться во всем, как взрослые люди — через диалог. Ну, или через кувалду у меня в багажнике, если не получится словами. Лопата там, кстати, тоже есть. Картошку когда-нибудь у бабули вскапывал? — Да че я-то! — вскидывает руками, — че я сделаю-то, если ваш сын — придурок! — Он не… — запинается Хосок. …На секунду буквально. За эту секунду он замечает, что почему-то языку это странно произносить — за тот же промежуток времени он вдруг обнаруживает восторженный взгляд Куки на себе. — Он не придурок, — быстро заканчивает мужчина, — следи за своими словами, если правда хочешь, чтоб твой зубной состав не тронулся. До меня дошли слухи, что ты и твоя шайка позволяют себе отвратительные вещи в школе. Скажи мне сам, Минхо, нормально ли это — бить детей помладше, воровать у них деньги, унижать их? — Да я… — Скажи мне, если это нормально по твоему мнению, — настойчиво продолжает мужчина, — тогда будем говорить иначе. Но если ты так ведешь себя только потому что хочешь выглядеть круто, то сразу тебе скажу — ты выбрал неверный способ стать классным парнем, — делает затяжку, — значит, так. Либо ты начинаешь шевелить своими шарнирами в мозгу и исправляешься, либо мы разговариваем по-другому. — Ой, ну и че вы мне сделаете-то, а?! Вы мне ваще кто? — Минхо недовольно закатывает глаза, — тронете подростка — сразу же в тюрьму уедете. Разве это — не похищение? Мой дядя, знаете, кто ваще? Да он главный, блин, в полиции, он вас быстро увезет и всю вашу семейку закроет!.. — Думаешь, можешь напугать нас своим дядей?.. Куки вдруг жмурится, оборачиваясь — голос-то не Хосока был, а… …его папы. Его вообще не узнать — зачесал свои волосы гелем, приодел какой-то костюмчик модный, с белой рубашкой, с галстуком! Не такой, в котором он на работу ходит — в таких костюмах ездят на перестрелки, блин! Идет к ним важный, вразвалочку, руки по карманам спрятал — блин, не папа, а отец всей преступной мафии! И еще и его отец тоже! Ну, блин, чего творится то! Хосок, тоже глядя на Юнги, изо всех сил старается не начать улыбаться во все лицо, только едва заметно облизывает губы: этот мужчина делает с ним страшные вещи… — Да, могу, — Минхо, сглатывая, чуть отдаляется от столика — с утра-то он видел совершенно другого мужчину: в толстовке, с хвостиком… а этот… этот точно закопает на заднем дворе его собственного дома и будет ходить на его могилку, как в свой личный сад, чтоб полюбоваться цветочками, которые выросли. — Ты про дядю — автоинспектора? Думаешь, мы не навели о тебе справки? Что же мы можем с тобой сделать… — медленно размышляет Юнги, кладя свою руку на плечо Куки, — в моем списке есть несколько имен. Возможно, имя Ким Юнхо тебе о чем-нибудь скажет? — Мама?.. — округляет глаза. — Точно, — усмехается, — думаю, нам придется все рассказать ей. И о твоих выходках, и о твоих издевательствах в школе, и об угрозе причинения вреда моему сыну. — Только не маме! — хватается за стол пальцами. — А чего так? — наигранно удивляется мужчина. — Вы не посмеете! Не сможете! — Еще как сможем, — Хосок тушит сигарету в пепельнице, и едкий дым поднимается над их столиком, — Минхо, ты ж неплохой парень, — улыбается зловеще, — одумайся-ка подобру-поздорову. Запомни хорошенько — хоть пальцем его коснешься, будешь иметь дело со мной лично. И разговаривать мы будем уже иначе, — придвигается, — можешь думать, что он прячется за нашими спинами, а я тебе так отвечу: у него есть крыша, сечешь? Семья на то и существует: прикрывать друг друга — а мы друг за друга горой. Тронешь его — тронешь всех нас. Мы это просто так не оставляем. А теперь допивай свою водичку и беги домой, чтоб сделать домашку и быть самым лучшим сыном для своей матушки. Все понял? Ее номерок у меня если что в быстром наборе. Она ведь у тебя одна, устает очень, чтобы тебя на ноги поставить, в больнице сутками работает, а ты ее так подводишь? Ну что, хочется свернуть на путь праведный? Хотелось бы Чонгуку в этот момент достать камеру и запечатлеть испуганное лицо задиры: такой красивой картины он еще в жизни не видел. Минхо и правда быстро допивает воду, а потом поднимается из-за столика, придерживая портфель, даже не оборачивается. Папа и Хосок провожают его взглядами и, дождавшись звука закрытой двери, начинают тихо посмеиваться друг рядом с другом. — Ну вы, конечно, блин!.. — начинает Чонгук возмущенно, — вы че, блин, как дети! Ну ваще! — Я понимаю, что это все можно неоднозначно оценивать и дать нашим действиям разные оценки… — размышляя, проговаривает Юнги. — Но было охуеть как весело! — смеется Хосок, — забей, травму мы ему не нанесли, но может он реально одумается, а? Ты подойди к нему через пару дней, дай мой номер — думаю, он захочет поболтать. Ну че с лицом твоим? Че, опять мы что-то не так сделали? Чонгук тяжело смотрит на них, кусая нижнюю губу — мужчины притихают, будто и правда сделали что-то непоправимое… …И легко выдыхают, когда оказываются в объятиях младшего, который срывается с места и летит на них с распростертыми руками.

***

— Я знаю, что ты что-то задумал, и я пока не знаю, как к этому относиться, — Юнги осматривается в тату-салоне, когда Чонгук за его спиной аккуратно придерживает дверь, а Хосок летящей походкой проходит к кушетке. …Чимин будто и не уходил из студии — Куки на него снова с подозрением смотрит, но сегодня не рыпается: кажется, за прошлый час он немного вырос, как личность. (А еще он тайно прокручивает этот момент в голове, когда Хосок не смог сказать, что он — не его сын (что типа странно — он ж правда не его сын!) и когда Хосок сказал, что они семья (имея в виду мафиозную семью, но это вообще-то неважно сейчас!). — Драсьте! — Чимин, как и днем ранее, удивленно поднимается со стула, все так же держа в руке тату-машинку и искусственную кожу, — а вы чего?.. Я не знал, что вы придете сегодня! Извините, босс, я… — кивает в сторону разбросанных вещей на диване, и Чонгук следует за ним взглядом. …Подозрений становится еще больше, когда он понимает, что Чимин, очевидно, ночует здесь. Это почему? Ему некуда идти? Что с его родителями? Хосок пускает его здесь ночевать? И учит бить татушки? Он может реально его внебрачный сын? А че! По возрасту вполне может быть! Чонгука сейчас порубит на кусочки от неистового желания узнать все прямо сейчас, но Хосок немного занят — он по обыкновению сбрасывает с себя ботинки и закатывает штанину, где все еще блестит пленка. — Привет, Чим, — Хосок аккуратно разматывает пленку, — проверь-ка смски. Я тебе скинул эскиз. — Хорошо, босс! — Нет, серьезно, — Юнги нависает рядом, следя за движениями мужчины, — чего происходит? — Да решил доделать кое-что. Сделать то, что изначально должен был, — улыбается слабо, — можешь ничего не говорить, Юн. Я все равно решил и никогда не пожалею об этом. Когда Юнги видит заживающую татуировку на ноге Хосока, то даже, если бы хотел, все равно бы не смог что-то сказать — слов-то нет: вместо них заново загорающиеся огоньки в глазах и восхищение спрятанное между губ. Этот Чон Хосок! — Па, он такой дурачила, ну посмотри на него! — Куки появляется рядом, мягко ныряя в объятия к отцу, — мог бы, блин, молнию зафигачить крутую, а он эту букву нафуфырил на себя! — Все с дороги! — Чимин, надев новые перчатки, останавливается рядом с кивающим ему Хосоком. Когда Куки понимает, что там на щиколотке вырисовывается, то снова начинает подтрунивать, шутить, ворчать и смеяться. И в итоге почему-то все равно быстренько и незаметно вытирает слезы с уголков глаз — это, получается, его сейчас тоже вписали в чью-то историю жизни.

.

Y

.

K

.

***

— Да я тебе говорю, он полный придурок! — Чонгук почти подскакивает на диване, возбужденно жуя попкорн, — типа, ты же должен осознавать все риски, так возьми себя в руки и иди поплачь в уголок! Нет, блин, он на Таноса полез! Придурок! И че в итоге! Бам! — щелкает пальцами, — все, нафиг, блин — каждое второе существо во всех существующих вселенных возьми да исчезни! И все потому что Звездный Лорд — тупица! Из-за него все, его косяк! — Потому что Звездный Лорд — типа человек, а людям свойственны всякие сильные эмоции! Особенно в моменты потрясения! — Хосок не уступает младшему, бодро споря с ним, — он ж Гамору жестко любил — вот крышу и сорвало, когда он понял, что Танос фактически ее убил! В такой момент сложно себя контролировать, пацан! Вспышка, буря, потеря контроля! Это ж шоковое состояние в чистом виде! Говорю тебе: это типа природа людская! — Да как можно себя не контролировать, когда перед тобой типа величайшее зло всей сюжетной арки и всех вселенных! — сокрушается, — ты просто признать не хочешь, что сценаристы так тупо заштопали сюжетную дыру! Им просто нужно был какой-то крючок, вот они и не придумали ниче лучше! — Да они просто пытались показать, на какие безумства способен человек, у которого настоящее горе случилось! Прикинь, какая типа метафора? Величайшее зло может творить не только супер-мега-мощное существо, но и обычное человеческое горе из-за утраты того, кого любишь! Это ж, блин, как в древнегреческих мифах о любви и все такое! Как можно себя контролировать, когда любовь всей твоей жизни погибла? — Да во имя ее памяти хотя бы! — тыкает в свою грудь засаленными пальцами, — чтоб она типа не напрасно умерла! — А зачем прописывать идеальных персонажей, которые должны поступать по правилам? Это ты сейчас так говоришь, а оказался бы в подобной ситуации, смог бы здраво рассуждать? Люди в настоящей жизни редко так себя ведут — они находятся под властью эмоций! Типа знаешь, когда твоя вселенная умирает, то на все остальное становится как-то пофигу! Ведь какой тогда смысл оставаться в мире, где твоя любовь умерла? — Обрекать каждого второго на исчезновение из-за своей любви! Это — эгоизм! — В любви типа нет эгоизма, сечешь? — хихикает, — тут другое чувство замешано. — Ну и какое? — Ну… — задумывается, — что-то типа… хрен знает, как тебе сказать, ты еще книжки-то такие не читал и не особо шаришь за всякие глубинные эмоции, привязанность, Вечное Чувство и все такое… типа… Вечный Свет? Не… — качает головой, — тебе такое пока не надо читать, — усмехается, — короче, просто попробуй представить, что ты любишь кого-то настолько сильно, что порой ощущение создается, что весь мир существует только для того, чтоб этот кто-то жил. Любишь настолько сильно, что кажется, что все твои жизненные тропы изначально вели к нему — и тебе страшно, до чертиков страшно, только от мыслей о том, что ты мог где-то свернуть не там, и ты тогда бы с ним не встретился. Любишь так сильно, что, черт, порой кажется, что это чувство к нему, что этот человек — уже часть тебя, и лишиться его — все равно что лишиться… ну, не знаю? Головы? Сердца? И зачем тебе тогда существовать, если у тебя больше сердца нет? Да и не сможешь ты существовать — незачем будет. И тогда уже все равно, кто ко дну вместе с тобой пойдет — хоть половина вселенной, хоть каждая живая душа на свете. Типа… твой мир потух — значит, и все вокруг тухнет. Чонгук молчит какое-то время, явно обдумывая слова мужчины; глаза его почти что блестят, и он даже забывает жевать попкорн, пока на фоне продолжают идти титры «Мстителей». — Да… — медленно тянет подросток, — ну и дичь же ты мне сейчас загоняешь, я в афиге, — качает парень головой, — пипец, ты душнила какая-то. — Куки! — А че? Я думал, ты крутой, а ты такие сопли мне разгоняешь — жесть! Надо ж учиться быть независимым, самодостаточным! Разве это можно так в другом человеке настолько тонуть? — Так, может, в этом есть смысл, сечешь? — Смысл! — закатывает глаза подросток, — блин, реально, ты ваще не крутой, оказывается. Все! Ты больше не в списке клевых! Не могу поверить, что ты тоже замешан во всей этой сентиментальной чуши! Буэ-э! Ты ж байкер! Ты ж, блин, в баре главный! Как ты ваще можешь такие вещи мне говорить! Капец! — Знаешь, я, может, погорячился. Принял поспешное решение. Хорошо, что в наше время есть лазерное сведение тату. — А вот и не сведешь! — дует губы вдруг, возмущаясь. — Сведу! Зачем мне на моем теле напоминание о такой занозе в жопе! — Па!.. — вырывается у Чонгука. …На секундочку он запинается. На эту секунду он вдруг сам на себя возмущается — за эту же секунду замечает вдруг изменившийся взгляд Хосока рядом. — Папа вон… — быстро исправляется, кивая в сторону отца, который вообще-то уснул час назад, — спит ваще, а ты тут орешь! — поднимается недовольно с дивана, резко поворачиваясь спиной к Хосоку, чтобы скрыть позорное смущенное покрасневшее лицо, — секрет хочешь? Папа, мне кажется, ни один фильм в своей жизни не досмотрел, потому что вот че происходит, — прочищает горло, — ладно… я со стола уберу… и ваще… — буркает, — спокойной ночи, блин! Хосок еще какое-то время смотрит ему в спину, тихо хихикая про себя и глядя за тем, как он собирает тарелки со стола: Куки настоял сегодня, что сам приготовит им ужин в благодарность за спасение от камня и вообще сегодня пижамный кино-вечер: он уже все решил и возражения не принимаются; выданная Хосоку пижама, правда, слегка маловата, а приготовленное мясо было немного сыроватым, но все сошлись, что изначально договаривались о такой степени прожарки — в общем и целом, вечер вышел замечательным. Хосок, улыбаясь, застывает у лица Юнги, мягко-мягко касаясь его губами — мужчина почти недовольно ворчит, сжимаясь. — Пойдем-ка, — шепчет ему на ухо, — уложу папу спать. Юнги, слабо открывая сонные глаза, неосознанно тянет руки к Хосоку, и мужчина его приподнимает: — На ручках тебя что ли понести? — смеется, поднимая его над полом, — слушай, да в нашем клане тебя за такое засмеют. — Пусть делают что хотят, — прижимается к груди, снова прикрывая глаза, — слушай, ты же не собираешься сейчас уезжать, а? — Ну… — продвигается к спальне мужчины, и вправду беря того на руки — Юнги обхватывает его торс ногами, держась руками за шею, — собирался? — Ну и зачем? — мямлит в шею. — Да я, если честно… — открывает дверь в спальню, — и… сам не знаю. Когда Юнги чувствует, что его мягко опускают на постель, он почти мурлычет, но не расцепляет руки, буквально заставляя Хосока застыть над ним. — Так не уезжай, — шепчет ему тихо. — Хорошо, — наклоняется ниже, — не уеду. — Хосок, — притягивает его ближе к себе, по обыкновению укладываясь на бок, чтобы Хосок обнял его со спины, — давай ты вообще больше не будешь уезжать в свою берлогу вонючую, где кофе никогда нет, — смеется тихо, — Хо? Давай жить… вместе? Как… как семья? Но только если ты… правда хочешь… я знаю, что надо бы это обсудить, когда я не такой сонный — я не хочу давить и… — Я хочу, — быстро перебивая, жмет свою улыбку к шее мужчины, — хочу-хочу-хочу-хочу. Не хочу отсюда уезжать. Никогда не хотел. Просто… Юн? — приподнимает брови, — у меня, получается, никогда семьи-то не было нормальной. Вот такой. Мне просто… наверное, непривычно это все. Думаешь, не слышал я твои намеки? Каждый слышал. Знаешь, первый раз мне даже польстило это… но… кажется, я… не особо умею это… боюсь, что разочарую и что… — Тебе страшно? — гладит по щеке. — Конечно. Боюсь все просрать. Тебя. Куки. Все, что есть. — Почему ты думаешь, что просрешь? — Потому что так происходило примерно со всем в моей жизни. — А ты обратил внимание, что эта закономерность изменилась после нашей встречи? — Юнги сжимает его пальцы, — быть может, нет твоей большой вины, что ты что-то в жизни терял: просто то, что исчезало из твоей жизни, наверное, тоже за тебя не держалось. А я за тебя держусь. И не хочу отпускать. Хоб… семья — это так. Когда все друг за друга горой. — Я, мне кажется, и правда тебя люблю, — опускает поцелуй на губы. — А мне не кажется. Я правда тебя люблю. — И я, — кивает, — мне тоже не кажется, — снова целует шею, — я тоже тебя люблю. Чтоб ты знал. Если бы я был на месте Звездного Лорда, я бы поступил так же. — Чего?.. — А, ты ж уснул… — смеется, — потом расскажу. Юн? — М? — Не хочу быть большой ложечкой, — тихо признается на ухо, — хочу быть маленькой ложечкой. Можно? Юнги, тихо посмеиваясь, переворачивается, почти сразу прижимаясь к спине мужчины, обнимая одной рукой его торс: — Ну, наконец-то ты признался, — теперь Юнги целует его в шею, почти засыпая. — Юн? — перехватывает пальцы. — М? — Обними меня покрепче.