Amor non requirit verba

      …Дыхание.       Такое обжигающее, влажное, несдержанное, запальчивое.       Дыхание поверх моих губ, поверх моей шеи, поверх моей груди, поверх всего моего измученного, вспотевшего, дрожащего, жаждущего испытывать отныне и впредь лишь его тела. Дразнящее, ласкающее, глубокое, смелое – сводящее с ума и проваливающее подо мной землю, разжигающее внутри пожар и испепеляющее им все, что находится внутри моей грудной клетки и за ее пределами. Я изнемогаю и бьюсь в незримой агонии, ворочаюсь на горячих, сбившихся под нами простынях, шепчу в бредовом самозабвенном забытье ее имя, когда нежнейшие пухлые женские губы достигают самой важной, самой чувствительной и самой нуждающейся в ней точки и начинают делать со мной то, для чего я не смогу подобрать ни одного более-менее порядочного литературного слова. Она вкушает, испивает, съедает меня изнутри. Ухоженные бархатистые руки властно сжимают мои бедра, фиксируя их над собой и тем самым давая понять, что отныне я принадлежу лишь ей. И это правильно… мы обе знаем, что так надо. Мои собственные рваные, изрезанные нетерпением и потребностью вздохи учащаются, и я давлюсь ими, захлебываюсь, задыхаюсь, мокрыми пальцами цепляясь за восхитительно мягкие медные пряди и прижимая к себе ее голову еще сильнее – безмолвно прося, требуя, умоляя: только не останавливаться, только не прекращать, – в порыве лютой исступленной страсти царапая ее тонкую затылочную часть, едва не теряя сознания от беспощадно затапливающего всю меня наслаждения и теперь даже не пытаясь унять безумного сердечного ритма, что опасно граничит с тахикардией. Плевать: ради того, что я испытываю сейчас, я без сожаления свалюсь прямо перед ней в приступе. Она слегка замедляет ритм, мучая и поддразнивая меня сильнее и явно не желая, чтобы заветная кульминационная развязка случилась так скоро. Для нее это словно маленькая игра, правилам которой я беспрекословно подчиняюсь и буду готова следовать до скончания своих дней. Большие блестящие голубые глаза ни на секунду не отрываются от моего лица, считывая и отмечая на нем каждую мимическую морщинку, каждое мышечное сокращение, каждое неосознанное шевеление иссушенных, распухших от множественных поцелуев губ, что ежесекундно пронзают нагретый комнатный воздух ее именем вперемешку с отчаянным призывным «Еще», празднуя и наслаждаясь щедро производимым на мою юную девичью сущность эффектом. И она продолжает – томно, медленно, с чувством; принимая и проглатывая меня до последней капли; нагревая и растапливая, как свежий свечной воск, раскрывая и преображая, трансформируя и превращая в одно-единственное и сплошное ощущение одной-единственной себя повсюду, – снова и снова, сквозь мучительно-сладкие, пропитывающие нас обеих насквозь мгновения, до тех пор, пока я не вспыхиваю, не взрываюсь, не рассыпаюсь обильным радужным дождем по всей поверхности нашего совместного ложа и не ослепляю ее лучами своего самого искреннего и неподдельного счастья, признательности, посвящения и любви…       – Аристова, повтори, что я сейчас сказала.       Я моргнула и встрепенулась, услышав свою фамилию, мгновенно сталкивающую меня обратно в скупую унылую реальность в выкрашенной бледно-зеленой краской студенческой аудитории. Фамилию, что с недавних пор впервые за все прожитые семнадцать лет жизни мне так сильно хотелось сменить на другую… ту, что носила обладательница этого спокойного, уверенного и четкого тона, обращавшегося сейчас ко мне. В животе что-то ухнуло, и я тяжело сглотнула, в смятении обнаруживая, что, равно как и в моем видении, влаги во рту не осталось вообще – она вся целиком сосредоточилась в совершенно ином месте.       – Извините? – я понимала, что вопрос звучал чрезвычайно глупо, и все же не могла не уточнить, учитывая, что совершенно упустила из внимания как минимум десять последних минут лекции, в данный момент прерванной явно по моей вине. Увиденный этой ночью откровенный сон с участием прожигающей во мне сейчас глазами дыру женщины терзал сознание навязчивым злобным призраком, норовя поджечь и стереть в пепел последние частички трезвого ума, и, сколько бы ни пыталась, сколько бы ни уговаривала саму себя, сколько бы ни отвлекалась, я не могла отделаться от ощущения нескромно скользящих по мне губ и рук той, что в действительности по обыкновению едва ли удостаивала меня взглядом.       Темные, аккуратно очерченные брови преподавательницы истории чуть заметно сдвинулись в неудовлетворенно-хмуром жесте, и она, легонько постукивая кончиком шариковой ручки по гладкой полированной поверхности своего стола, вкрадчиво повторила:       – Будь так добра, встань и повтори. Что я сейчас сказала.       Сидящая по соседству одноклассница Шустова незаметно толкнула меня коленом под партой и услужливо попыталась спасти мое неловкое положение.       – Правящие круги Речи Посполитой и Католической церкви хотели расчленить Россию и уничтожить ее политическую самостоятельность, – чуть слышно зашептала она. – Они поддерживали Лжедмитрия!       Я медленно поднялась и как можно более невозмутимо сказала:       – Правящие круги Речи Посполитой и Католической церкви хотели расчленить Россию и уничтожить ее политическую самостоятельность. Это выразилось в том числе в поддержке Лжедмитрия.       Большие блестящие голубые глаза прищурились и моргнули, после чего задумчиво обвели мое бледное сконфуженное невыспавшееся лицо и руки с упертыми в край парты взмокшими кончиками пальцев.       Я осознала, что не могу, просто не в состоянии выдержать на себе этот глубокий, изучающий и будто бы совсем небеспристрастный взгляд.       Не в состоянии выдержать ее саму и ее внимание, столь непривычно и усиленно обращенное сейчас ко мне.       Не в состоянии выдержать весь этот момент.       – Верно, – тихо отметила преподавательница истории, и повисшее в безмолвном воздухе напряжение чуть рассеялось. – Но впредь постарайся, пожалуйста, слушать мои лекции сама. Шустова хороший друг, но экзамен она за тебя не сдаст.       – Да, Валентина Андреевна, – я села на место, чувствуя, как лицо заливает краска, и тотчас уткнулась в раскрытый передо мной учебник истории, силясь ухватиться за нужные строки и вернуть упрямое внимание к прерванному материалу.       Скрытая интервенция… открытая интервенция… междуцарствие и Семибоярщина. Боже правый, что обозначают все эти слова? К чему они здесь? Плотно закрыв на мгновение глаза, я глубоко вдохнула и заставила себя перечитать всю страницу мелкого трудноусваиваемого текста, параллельно слушая вкрадчивый женский голос, неторопливо вещающий об отстаивании независимости России и русско-польской борьбе за Смоленск.       А вот ночью во сне этот голос шептал мне совсем, совсем другие вещи…       Все, Оля, все. Стоп, хватит.       Просто слушай тему и смотри в учебник. Это ведь несложно, правда?       Несложно, но только не для меня и не в этот крайне напряженный и затруднительный по части сосредоточения на чем-либо отрезок времени.       Остаток лекции прошел спокойно, и после звонка обрадованные студенты быстро собрали учебники в рюкзаки и с шумом двинулись прочь из аудитории. Сложив вещи в сумку, Шустова озадаченно глянула на меня, явно недоумевая, почему для меня составляет столько труда впихнуть в рюкзак одну-единственную рабочую тетрадь и две небольшие книги, после чего задумчиво отметила:       – Ты где-то витаешь, подруга. Всегда такая веселая, активная, жизнерадостная, а сейчас выглядишь, как будто тебя обухом от топора огрели. Тебе бы не мешало выспаться.       Да уж, это я – с превеликим удовольствием. Если бы кое-кто любезно предоставил мне такую возможность и не терзал липкими влажными фантазиями по ночам.       Не терзал меня своим присутствием в моей голове двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без перерывов и выходных, лишая покоя, рассудка, терпения и буквально физически заполняя собой каждую звенящую в ожидании своего появления хотя бы вдали клеточку тела.       Будучи полностью погруженная в мысли и мечты о собственной учительнице истории, сонная, вялая и апатичная, я уже даже не помнила, когда последний раз нормально отдыхала, а уж тем более спала.       – Да, Насть. В выходные постараюсь, – я попыталась как можно бодрее улыбнуться. – Спасибо, что выручила.       Она кивнула, ожидая, когда я закончу сборы, чтобы вместе двинуться в сторону автобусной остановки.       – Аристова. Задержись на пару минут.       Шустова многозначительно улыбнулась, качнув головой в сторону Громовой, и мне очень хотелось верить, что бдительная чуткая одноклассница не догадалась связать мое странное, изменившееся за последние месяцы поведение с молодой преподавательницей истории и культуры, что после неудобного казуса с моим отвлечением во время ее урока явно не собиралась так быстро отпускать меня домой.       И в данный момент я честно не знала, радоваться мне этому или нет.       – Ну ладно, давай тогда. До завтра, – Шустова скрылась за дверью аудитории раньше, чем я успела подняться и подойти к учительнице, чтобы узнать, чем на остаток учебного дня могу быть для нее полезна.       Впрочем, мои телодвижения ей не требовались.       Красивая высокая статная женщина средних лет с благородно-изысканным медным цветом волос, одетая в длинное приталенное темно-синее платье, поднялась из-за своего стола, и внутри меня мгновенно что-то предательски щелкнуло. Высокие тонкие шпильки-стилеты неторопливо процокали по направлению к моей парте, и я сжалась, страшась того, чтó эта пленительная обладательница самых что ни на есть исчерпывающих знаний по истории и культуре может сейчас сказать. Похоже, мой глубокий несвоевременный эскапизм стал для нее слишком заметен, и, считывая стремительно сокращающиеся между нами метры, я лихорадочно раздумывала над тем, что сказать в свое оправдание, если она решит выведать, почему я, сидя почти у нее перед носом на втором ряду, удосуживаюсь так открыто и дерзко игнорировать ее лекции.       – Полагаю, остаток учебного года ты беспечно решила пустить на самотек, – Громова не спрашивала, а утверждала, и, замерев перед учительницей на месте, я не могла не согласиться с тем, что моя учеба по ее предмету последнее время действительно выглядит именно так и никак иначе. – Твоя успеваемость падает, оценки снижаются, внимание ухудшается, и я честно не понимаю, чего ты в итоге пытаешься достичь. Выпуск всего через пару месяцев, Аристова, но такими темпами ты не сдашь итоговый экзамен, и, более того, я боюсь, что даже не смогу допустить тебя до него.       Она помедлила, вглядываясь в мое понурое, смущенное донельзя лицо с устремленным куда-то под ноги взглядом, и, объятая облаком головокружительного, ароматного, пьянящего, словно опиум, парфюма – моего любимого «MOSCHINO Funny», – я изо всех сил хваталась за ускользающий от меня трезвый ум, дабы сказать в ответ хоть что-нибудь более-менее вразумительное и правдоподобное. Женщина остановилась аккурат у самой моей парты, прислонившись к ее краю фигуристым рельефным бедром, и спустя некоторое время я все же нашла в себе силы поднять на нее глаза, тотчас сталкиваясь с пронзительным, всевидящим, чутким, заглядывающим будто бы в самую душу взором.       Взором, который без слов может прочитать и понять все.       – Ты в самом деле этого хочешь?       И я хотела сказать ей «да»… что я хочу, очень хочу позвать ее на свидание, провести с ней вместе вечер и ночь, признаться ей в своих чувствах, взять ее за руку, поцеловать ее и рассказать о том, что я никогда, никогда ранее не встречала женщин, которые были бы хоть отчасти на нее похожи. Что я ни разу и ни к кому не испытывала такой острой, такой невыносимой, такой всепоглощающей и ломающей всю мою сущность тяги, ни с кем и никогда не жаждала столь же сильно быть рядом и всем сердцем любить, ни о ком не желала так же самоотверженно, стойко и полноценно заботиться и посвящать ровным счетом всю себя… каждую миллисекунду своей жизни – до последнего вздоха, до последнего взгляда, до последней кровинки в кипящих огненным чувством венах, до последнего «не могу» и «теперь слишком поздно». Я хотела встать перед ней на колени, обнять ее фантастические стройные ноги, что она так умело прятала под полами длинных дорогих платьев, и сказать ей о том, что мне совершенно плевать на наличие у нее семьи и мужа, плевать на нашу разницу в возрасте и социальном статусе, плевать на то, что подумают и скажут о нас другие, плевать вообще на все, кроме нее, а еще о том, что я всегда, всегда буду хранить ее в своем сердце и памяти и ждать ее, несмотря ни на что.       Я хотела сказать ей «да»… если бы только ее последний вопрос подразумевал под собой не мои глупые и абсолютно ненужные в данный момент оценки, а наше дальнейшее с ней взаимодействие.       Взаимодействие, которое, как я прекрасно знала, в скором времени окончательно сойдет на нет.       – Аристова, я задала вопрос.       – Нет, Валентина Андреевна, – очнувшись наконец от транса, я потерла лицо ладонями и собралась с мыслями. – Я буду внимательнее… обещаю.       Ухоженная женственная ладонь с небольшим драгоценным перстнем, умело скрывающим тонкое обручальное кольцо, уперлась в стол в нескольких сантиметрах от меня, и от спонтанного непреднамеренного сближения я вздрогнула, ощутив, как лоб и шею мгновенно прошибла испарина, с такого короткого расстояния вполне могущая быть заметной стоящей возле меня женщине. Изо всех сил сдерживая бушующий внутри ураган эмоций и чудовищную, просто невообразимую нужду вскочить и заключить ее в свои объятия, я застыла на месте и стала молиться лишь о том, чтобы Валентина Громова просто отошла, чтобы перестала испытывать меня на прочность, чтобы перестала так пристально, так изучающе и так выжидающе смотреть и усугублять без того гиблое, тщетное и заведомо проигрышное для меня положение.       Порой эта яркая эффектная блистательная женщина в самом деле вела себя так, как если бы не знала и даже понятия не имела о том, какое впечатление производит на многих своих учеников. Какие мысли так или иначе у них вызывает, какие желания пробуждает, в каких смелых воображаемых образах является к ним по ночам.       И речь сейчас не только о парнях, конечно же.       – Хорошо. Я настоятельно рекомендую тебе взяться за ум и подтянуть оценки, – женщина наконец оторвалась от моего стола и, покачивая широкими бедрами, вернулась к своему рабочему месту, позволив мне с большим облегчением вздохнуть. – В противном случае единственное, что я смогу тебе предложить, – это ходатайствовать об академическом отпуске. Однако не думаю, что отсрочка от поступления в ВУЗ пойдет тебе на пользу. Так что… подумай об этом на досуге, ладно?       Она снова повернулась ко мне, выжидающе глядя на меня и, видимо, рассчитывая на какое-то подобие ответа, и я, чуть замешкавшись, отозвалась:       – Хорошо, я подумаю… обязательно. Теперь я могу идти?       Женщина кивнула, и я, подхватив рюкзак, торопливо выскочила из аудитории. Сердечная мышца глухо барабанила и ударялась о ноющую клетку груди, гулким стуком отдавалась в ушах, пульсировала мощными раздражающими толчками крови в гудящей перегруженной голове, но я бежала по коридорам лицея в сторону выхода, зная, что справилась. Как бы ни было трудно выдержать сегодняшний разговор и ее, до боли притягательную и желанную, рядом, я справилась и теперь, ощутив уверенность и прилив сил, клятвенно пообещала себе во что бы то ни стало сохранить свои чувства в тайне от Громовой в течение двух оставшихся до окончания семестра месяцев – ради себя и ради нее. Ей эти чувства все равно не нужны, а мне самой так будет проще и спокойнее.       В тот момент я еще не подозревала, насколько сильно насчет всего этого ошибалась.

* * *

      Следующий урок истории был во вторник, и до этого времени мне благополучно удалось взять себя в руки, наверстать упущенный на прошлой лекции материал, более-менее сносно подготовиться к контрольной по алгебре и даже успешно сдать пробную лабораторную по химии. Настроение вернулось к былой норме и благодаря поддержке Шустовой. Видя мое подавленное состояние, подруга почти каждый день вытаскивала меня куда-то после лекций: в пятницу мы до позднего вечера гуляли в парке, в выходные выбрались в кино оценить новый фантастический блокбастер Кристофера Нолана, а в понедельник сразу после обеда она предложила посидеть у нее и вместе сделать уроки. С Настей мы дружили еще со школы, и я была бесконечно рада тому, что по прошествии стольких лет подруга не утратила чувства юмора, беззаботности и оптимизма, которыми она раз за разом абсолютно в любой ситуации заражала меня, заставляя забыть обо всех неурядицах, переживаниях и тревогах. Несмотря на довольно замкнутую и нелюдимую натуру, с ней я всегда могла быть самой собой и никогда не чувствовала себя одинокой. А еще я любила Шустову за первоклассное чувство такта. Я не совру, если скажу, что она давно заподозрила мое особое отношение к преподавательнице истории и культуры – пожалуй, еще с самого первого дня, как та устроилась на работу в наш лицей, – равно как и мои нетрадиционные сексуальные предпочтения в целом, но деликатно не подавала об этом вида и вела себя в течение ее лекций как можно более естественно и непринужденно. Я понимала, что как подруга обязана была обо всем ей рассказать и во всем признаться, но, слишком озадаченная и смущенная нездоровыми чувствами ко взрослой сорокалетней женщине, раз за разом откладывала этот момент, надеясь на то, что со временем станет легче. Легче не становилось, и я вновь и вновь силой отвлекала себя на посторонние вещи, не находя храбрости заговорить о главном.       Мне упорно казалось, что это скоро пройдет.       Время летело быстро и незаметно, и я жила здесь и сейчас, училась, гуляла, читала, писала стихи и занималась прочими делами насущными, как и любая девушка моего возраста.       Но все это было днем. Ночью же, когда наш город окутывал густой непроглядный мрак и я входила после ужина в свою комнату, таящиеся по углам небольшого жилого пространства и моего сознания тени оживали, принимая облик той, что прочно обосновалась в моей душе, сердце и разуме и, судя по всему, больше не собиралась покидать их ни на одну чертову минуту. Куда бы я ни повернулась, чем ни попыталась заняться на сон грядущий, мне везде мерещилась Валентина Громова. Я понимала, что схожу с ума, что так нельзя, что между нами никогда ничего не может быть, что я всего лишь глупая влюбленная школьница, не смеющая рассчитывать на взаимность, но свирепые и жестокие оковы чувств неизменно брали свое, порабощая мою волю и запирая внутри себя без малейшей надежды на освобождение.       И самым ужасным было то, что я не хотела высвобождаться. Не хотела забывать, не хотела прекращать, не хотела отпускать это удивительное, волнительное, возвышенное, блаженно-райское амурное состояние, без которого я уже не чувствовала себя здоровой и полноценной, а всякий наступающий день терял для меня какой-либо смысл. Любовь наполняла, окрыляла и вдохновляла меня, дарила умиротворение и радость, окрашивала мир вокруг в яркие насыщенные оттенки, преображала его и безошибочно давала понять, кто я и где на самом деле мое место. Любовь становилась моим стимулом, моим вторым «я», моим главным и невидимым спутником, поддерживающим и не дающим пасть духом в тяжелые моменты. Любовь никогда не ошибалась и всегда говорила обо мне правду.       Будучи с детства боящейся темноты, с появлением в моей жизни Валентины я полюбила ночь. Строгую, тихую, торжественную, безмятежную, раскрывающую в полной мере то, что нельзя было увидеть при свете. Раскрывающую истинную меня и выставляющую мою покорную, робкую, тоскующую вдали от источника счастья душу полностью обнаженной. Я полюбила ее таинственную непроглядность, ее загадочно крадущиеся тени за окном, ее комфортное утешающее безмолвие и упоительный, лелеющий одинокий встревоженный разум покой.       А еще я полюбила ее за то, что ночь была единственным временем суток, когда я могла спокойно, в уединении и без опаски мечтать о ней. Мечтать так, как это было сложно сделать в дневное время. Мечтать так, как больше я не умела и не хотела мечтать ни о ком. Мечтать до такой степени, при которой все воображаемое мной казалось таким осязаемым, таким реальным… Стоило прикрыть глаза и расслабиться, как воображение тут же рисовало на внутренней стороне век знакомый женственный силуэт в элегантном облегающем платье и на высоких каблуках, шагающий от бедра своей фирменной и плавной походкой по направлению ко мне, несущий с собой одурманивающий шлейф изысканного дорогого парфюма, рассыпанные по плечам медные волосы и руки… руки, украшенные изящными браслетами и кольцами; руки, тянущиеся ко мне в негласном приветствии и нетерпеливом зовущем жесте; руки, мягче которых на ощупь был только бархат; руки, дороже и желаннее которых для меня не было и нет ничего.       «Иди сюда, Оля».       Я безропотно приближаюсь, мгновенно утопая в крепких женских объятиях, сжимающих меня, будто в тисках, так, словно я могу растаять и испариться. Локон темных медных волос касается моей скулы, в то время как высокий фигуристый стан вплотную прижимается к моему телу, и я замираю, не в силах поверить, что она, она – моя любовь, моя мечта, мое вдохновение, мой свет и моя жизнь – действительно настолько близко. Медленно выдыхаю, боясь нарушить эту чарующую, волшебную, неведомую мне ранее атмосферу своим дыханием, и взаимно обнимаю любимую женщину в ответ. Пальцы осторожно ложатся на узкую осиную талию и легонько сминают легкую хлопковую ткань, дрожа от благоговения, восторга и осознания того, что от заветной поверхности кожи их отделяет всего лишь тонкая полоска материи… моим пальцам бы так хотелось коснуться ее талии без нее. Громова ежится, склоняя голову ниже и улыбаясь мне в шею, и я невольно улыбаюсь следом, польщенная приятным доверительным действием и тотчас улавливая тысячи крошечных мурашек, дружно забегавших взад-вперед от основания головы вниз по всему позвоночнику. Я не могу, просто неспособна вести себя спокойно рядом с ней, смущаюсь, нервничаю и теряюсь, как маленькая наивная девочка, но, похоже, что Валентине это даже нравится.       Эта женщина до умопомрачения и безрассудства прекрасна. До боли и муки желанна. До преступного и запретного сексуальна.       И сейчас она находится рядом со мной.       «А ведь ты давно, очень давно мне нравишься, Аристова, – едва слышно шепчет она мне в шею. – Ты – удивительная, искренняя, настоящая и простая. Совсем не такая, как другие».       Мне хочется спросить, почему она не проявляла никаких знаков внимания, почему вела себя так холодно и отстраненно, почему молчала и почти даже не смотрела на меня, но тут же прикусываю язык, потому что ответ – логичный и легкий, что лежит на самой поверхности, – очевиден.       «Я боялась. Боялась того, что подумают и скажут другие. Я – учитель, взрослая женщина, верная и любящая жена, и, сколь бы ни были сильны мои чувства, я обязана сохранять хладнокровие и помнить о преподавательской этике и своей семье».       И я не вправе винить ее за это, потому что это действительно так. Что бы сказал на это ее видный и влиятельный муж? Что бы сказал директор, педсовет и мои одноклассники, когда бы обо всем узнали? А они бы непременно узнали – вопрос лишь времени и удобного случая. Ведь тайное всегда становится явным и чем дольше его скрываешь, тем больнее потом разоблачение. Сколько бы сплетен посыпалось, сколько упреков и осуждений, сколько возмущенного непонимания и причитаний со всех сторон! Учительница и ее несовершеннолетняя ученица – стыд-то какой! Скандал, шок, сенсация! Громову могли с позором уволить, а я… смогла бы я забить на все и как ни в чем не бывало продолжить дальше учиться в этом лицее?       Нет, если бы знала, что Валина жизнь разрушена.       «Но ведь теперь… когда вы здесь, со мной… все будет по-другому?» – спрашиваю так же тихо, в робкой, теплящейся в центре груди спасительным угольком надежде, что, начиная с этого самого момента, для нас обеих настанут совсем иные, новые времена. Мы сбежим, уедем и скроемся, обосновавшись там, где нас никто не найдет и не сможет никоим образом навредить нашим отношениям. Мы скроемся там, где будем существовать лишь мы двое, где искрится гладь озера чуть поодаль от нашего дома, где рассвет ласкает лучами зеленые луговые поля цветов, где воздух свеж, чист и прозрачен настолько, что кружится голова, и где единственный источник волнения и шума – это звучная трель певчих птиц за окном да шелест ветра в молодой весенней листве…       Мы скроемся там, где сможем начать общую, совместную жизнь.       «Я не знаю, Оль. Правда, не знаю. Все, что я знаю наверняка, – это то, что я хочу быть с тобой. Всегда».       Замедленное вязкое время замирает окончательно на этих решающих все словах, вслед за которыми сладкие, теплые, чувственные и невероятно нежные губы, тронутые тенью пастельной помады, соприкасаются с моими, мгновенно унося на крыльях единения и блаженства на самую высокую ступень Рая. Вне себя от признательности и счастья я отвечаю на поцелуй – наш самый первый, важный, запоминающийся, – сжимаю хрупкую женскую талию обеими руками крепче и прижимаю Валентину к себе, таким простым, но многозначительным действием показывая ей, что все сказанное ею взаимно, что я тоже готова, хочу, мечтаю, молю быть рядом с ней, несмотря ни на что. Она тянется ко мне и чуть усиливает напор, начиная слегка посасывать мои губы, скользя между ними кончиком мягкого языка, дабы добраться до моей влажной полости, и я покорно приоткрываю рот, позволяя ей проникнуть чуть глубже. Громова использует мое дозволение и целует горячо, жадно, требовательно, почти взасос, и я не знаю, не представляю, смогу ли удержаться, смогу ли еще хоть немного пробыть в уверенном вертикальном положении, прежде чем мое плавящееся и изнывающее от переизбытка чувств и потребностей тело обрушит меня в пучину нескончаемого удовольствия вместе с ней.       Мы падаем навзничь на расстеленную под нами кровать. Прохладные сатиновые простыни приятно скользят по коже, лаская и обволакивая, но я едва замечаю их, потому что каждая клеточка моего тела, словно всепоглощающим и негасимым пламенем, объята ею. Я ощущаю Громову везде: на своих губах, на своих руках, в своей голове и в своем сердце; сверху и снизу, снаружи и внутри, незаметно поверхностно и опасно глубоко – настолько, что никакими средствами и способами не достать…       Я ощущаю ее в молекулах своего ДНК.       Она захватывает, окутывает и пленяет меня и единственное, что я успеваю сделать, – это прошептать ей пару коротких незамысловатых слов, тем не менее неожиданно громких и достаточно сильных для того, чтобы на долю мгновения женщина встрепенулась и сокрушенно взглянула на меня.       «Я люблю вас, Валентина Андреевна».       Я знаю, что могла бы не говорить этого, ведь она давным-давно увидела и осознала это сама. Увидела, осознала и прямо сейчас собиралась в полной и исчерпывающей мере продемонстрировать мне со своей стороны.       И я готова была испытывать эту демонстрацию на себе вечно.       …Не замечая этого, по-прежнему в сладких самозабвенных грезах я плавно погружаюсь в сон, объятая чужим теплом, ласками и вниманием, с упоением слушая шепчущий самые трогательные и проникновенные слова любви голос и растворяясь в бездонном море доверия, взаимности, чувственности и наслаждения.

* * *

      – В ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта тысяча восемьсот первого года в России свершился последний дворцовый переворот. Заговорщики из высшей петербургской знати убили императора Павла I, и на российский престол взошел его старший сын Александр. Молодой двадцатитрехлетний император был сложной и противоречивой натурой. Это объяснялось врожденными чертами его характера и теми условиями, в которых он воспитывался…       Мелодичный вкрадчивый женский голос вкупе с неторопливым постукиванием высоких каблуков по паркетному полу рассеивал покладистую тишину последнего на сегодня урока, и томящиеся в ожидании звонка ученики лениво листали страницы учебников в дополнение к рассказываемой лекции. По обыкновению, к концу учебного дня время тянулось, как резиновое, и уставшие, зевающие, расслабленные одноклассники в нетерпении косились на часы в предвкушении заветной свободы. Всем хотелось, чтобы урок истории поскорее закончился, домашнего задания не задали, вечер поскорее перетек в завтрашний пятничный день, ну а там, знамо дело, в беззаботные, полные личных дел, планов и развлечений выходные.       Этого хотелось всем… кроме меня. Каждый раз, видя неумолимый бег стрелок по циферблату и безжалостное сокращение бесконечно важных минут в этой аудитории, на этом уроке, вблизи ведущей его женщины, я все больше нервничала, изводилась и терзала себя тщетными раздумьями, как найти повод, чтобы хоть чуть-чуть задержаться. «Потеряла учебник», «Задумалась», «Не дописала конспект», «Хотела задать вопрос по теме» – любого рода отговорки казались чрезвычайно глупыми и нелепыми. Такая, как Громова, чувствовала фальшь за версту и можно было хоть об пол биться и кричать страшным голосом, но так и не суметь убедить ее в истинности озвученных для задержки причин. К тому же я прекрасно знала о том, как она, строгая, педантичная и пунктуальная, ценит время и не терпит отвлечения своего внимания по пустякам, а чем такая, как я, могла хоть в сотой доли возможного ее увлечь?       Разве что рассказать ей, что этой ночью мне приснился сто тридцать пятый сон с ее участием о том, как сначала мы с ней обнимались, потом целовались, а потом до утра занимались любовью, и как она снова и снова взаимно шептала мне о том, что любит меня и хочет быть рядом вопреки всему.       Безумие просто. Эти мысли начинают превращать меня в одержимую!       С трудом согнав с себя остатки очередного впечатляющего сна, я глубоко вдохнула и бросила аморфный взгляд на раскрытые передо мной страницы. Несмотря на то, что к текущей лекции по истории я честно и исправно готовилась целых два дня, сейчас знакомые печатные строки сливались в единое неразборчивое пятно, что напрочь лишало их какого-либо смысла. Кажется, сегодня мы разбирали политические изменения в стране в эпоху Александра I, но, к своему стыду, я находила, что ни слова не понимаю из рассказываемого на лекции. Как если бы ни разу даже не открывала дома чертов учебник или же, что более правдиво, просто думала в тот момент совсем не о том, что в нем было написано.       «Такими темпами ты не сдашь итоговый экзамен, и, более того, я боюсь, что даже не смогу допустить тебя до него», – зазвенели в памяти знакомые предостерегающие учительские слова.       Интересно, означало ли это дополнительную отработку учебного материала в течение летних каникул? И если да, то возможно ли было отрабатывать его вместе с ней?       В таком случае перспектива включения в список двоечников была не так уж и плоха.       Улыбнувшись собственным выводам, я повертела пальцами ручку и, прикрыв тетрадь для конспектов свободной рукой, незаметно вывела на полях еще парочку небольших красных сердечек. Думать о лекции с ее скучным Александром I и его великими новшествами хотелось сейчас меньше всего, и я в который раз за минувшие полчаса с упоением обводила контуры ярких, согревающих душу картинок, коими пестрила белая разлинованная бумага. Аккуратно выведенные буквы любимого имени, милые смайлики, поцелуйчики, повторяющие фигуристый женский стан силуэты, и, разумеется, сами сердечки никоим образом не могли облегчить тяжкий амурный груз моего безответно влюбленного и отчаявшегося сердца, но по крайней мере помогали расслабиться и хоть немного выплеснуть скопившиеся в нем за долгое время эмоции.       Еще одно сердце и еще одно, навек скрепленные общим стальным замочком… сверкающее кольцо на ладони, к которому тянется другая ладонь, принимая щедрое предложение… сплетенные вместе руки как символ окончательного единения и союза и… долгая счастливая жизнь впереди.       Знаю, что это всего лишь мои мечты, но ведь мечтать – это не преступление, так ведь?       – Вступив на престол, Александр не рискнул прямолинейно проводить деспотическую политику. Первые его внутриполитические мероприятия были связаны с исправлением наиболее одиозных распоряжений Павла I, которые вызывали сильное возмущение не только петербургской аристократии, но и широкой русской общественности, – самозабвенно вырисовывая очередную любвеобильную картинку, я совершенно не заметила роковой силуэт позади себя и лишь в самую последнюю долю секунды заметила, как моя тетрадь ловко выскользнула из-под моих рук, в мгновение ока оказываясь в чужих. Оказываясь в руках Громовой. – Он выступил против деспотизма и самодурства отца, обещал проводить политику по законам и убеждениям своей бабушки Екатерины II. В этом сочетались как его либеральные воззрения, так и стремление завоевать популярность в обществе.       Мое дыхание хрипнуло и оборвалось. Громова, как ни в чем не бывало, продолжила вышагивать по аудитории, невозмутимо диктуя лекцию и параллельно краем глаза рассматривая щедро изображенные мной вместо должного конспекта иллюстрации.       Иллюстрации с ее именем и явным безошибочным упоминанием ее единственной и неповторимой личности.       В моих глазах потемнело.       Господи, НЕТ.       Как… как это случилось?! Как я могла не заметить, что она подошла?! Как могла так легко выпустить из-под пальцев свою тетрадь?!       Пожалуйста, только не надо говорить мне сейчас о том, что теперь она все поймет. Поймет то, что я на самом деле к ней чувствую.       Чувствую совсем не как ученица.       Чувствую совсем не то, что обычно чувствуют женщины по отношению к другим женщинам.       Чувствую совсем не то, что она сможет признать и оценить…       Этого просто не может быть.       – В начале своего царствования император Александр I дал понять, что намерен провести реформы по самым насущным общественно-политическим проблемам, начиная от серьезных новшеств в быту и заканчивая системой управления государством, – закрыв наконец мою тетрадь, преподавательница истории сделала паузу и окинула беспристрастным взглядом скучающий подростковый класс. – На следующем уроке рассмотрим с вами проведенные им реформы подробнее.       Долгожданный звонок сорвал нетерпеливых учеников с мест наряду с моим взбешенным, колотящимся, словно в предсмертном приступе, сердцем. Умоляю, умоляю, пусть она просто отдаст мне тетрадь, тактично сделав вид, что ничего там не видела, и я тихо уйду и больше никогда-никогда ничего подобного на ее уроках не сделаю…       С трудом затолкав в рюкзак учебники, я не негнущихся ногах двинулась вслед за Шустовой прочь из класса, по-детски решив прикинуться ветошью на пустыре и почти сразу поняв, что свою тетрадь в ближайшее время я больше не увижу, когда строгий беспрекословный тон остановил меня на полпути.       – Я не говорила, что ты можешь идти, Аристова.       Я застыла, даже не поворачиваясь к ней и обреченно сознавая, что самая жуткая, опасная и болезненная мышеловка захлопнулась прямиком на моей тонкой шее. Так глупо, наивно и безрассудно попасться с поличным могла лишь я, и, ощущая, как от переизбытка волнения и тревоги сводит и парализует все тело, я оставшимися крупицами сил кивнула Шустовой, чтобы она шла домой без меня, после чего закрыла изнутри двери аудитории и заставила себя повернуться к преподавательнице истории.       Все равно терять уже нечего. Я повержена и разоблачена.       Громова стояла у своего стола в пустом классе и смотрела на меня внимательным оценивающим взором, в котором смутно искрилась толика непонимания и любопытства. А еще нечто такое, чего я так и не смогла распознать. Либо в моем текущем, отчаянном и абсолютно безнадежном состоянии мне это всего лишь привиделось.       Встав у стены, я прислонилась спиной к прохладной бетонной поверхности и тяжело сглотнула. Я не знала, не представляла, не имела понятия, как буду объяснять ей свой возмутительный тетрадный вернисаж в отсутствие хотя бы малейших адекватных причин и поводов, что ее строгим, серьезным, педагогическим и сугубо традиционным умом могли бы быть хоть в самой малой степени поняты.       Громова раскрыла мою тетрадь на последней странице, демонстративно положила ее на первую парту и, скрестив на груди руки, вновь обратила на меня взор.       – Надеюсь, ты сможешь мне как-то это объяснить? – словно в ответ на мои мысли последовал ожидаемый требовательный вопрос, и я пуще прежнего залилась краской.       Ну не надо… не надо сейчас снова это показывать. Я прекрасно помню, что там было!       Это просто… ну просто… блин!       – Amor non requirit verba... – негромко пробормотала я, вспомнив старую латинскую поговорку, которую, впрочем, Громова вряд ли знала и поняла.       В бессильном унынии и добровольной безоговорочной капитуляции я повела плечами, показывая, что с учетом всех увиденных Громовой рисунков все было предельно ясно и так, без каких-либо моих пояснений. А что, ну что я могла ей сказать? «Вы все неправильно поняли»? С глупыми сердечками и ее именем внутри них? Не могла же я открыто и прямо признаться своей невероятной, несравненной, ослепительной, замужней и недоступной, как священнейший религиозный идол, преподавательнице истории о том, что вот уже битый месяц подряд слепо и беззаветно влюблена в нее, что я думаю о ней, мечтаю о ней, брежу о ней, схожу от нее с ума и что единственный мой стимул подняться утром с кровати и начать новый день – это лицезрение ее в коридорах и аудиториях лицея, куда я опрометью мчалась каждое утро, надеясь хоть краем глаза застать любимый преподавательский образ. Что бы она сама сказала мне после этого?       «Аристова, ты не в себе».       «Ты понятия не имеешь, о чем говоришь».       «Я – взрослая женщина и я замужем, неужели тебе не стыдно?».       «Я была о тебе лучшего мнения».       И все в таком духе. Мне не нужно было озвучивать свое признание вслух, поскольку я и так прекрасно знала, чтó моя учительница истории скажет в ответ и как отреагирует на все это.       Знала и боялась.       Поэтому, собрав остатки воли в кулак, я уткнулась взглядом в сцепленные перед собой руки и замолчала.       Пусть делает со мной, что хочет.       – Amor requirit actionem, – внезапно последовал такой же тихий, но крайне четкий ответ, и я похолодела, в смятении сознавая, что теперь не понимаю я, и напряженно раздумывая, как и на каком языке излагаться дальше.       Неужели она знает латынь?!       – Подойди ко мне, пожалуйста.       Вздрогнув, я непонимающе уставилась на нее, тотчас сталкиваясь с прожигающими меня насквозь яркими голубыми глазами, обрамленными веером пушистых черных ресниц. Бесподобный, завораживающий, гипнотизирующий, затягивающий, словно дьявольский омут, взор, в который мне так хотелось полностью окунуться и больше никогда из него не выплывать… исчезнуть, пропáсть, утонуть в нем и раствориться… забыть себя и все, что меня окружает… существовать отныне лишь только ради него и внутри него…       Тряхнув головой, я вырвала себя из вязкого, уводящего пол из-под ног забытья и нетвердым шагом приблизилась к стоящей у своего стола высокой привлекательной женщине. Преодолевая такое короткое, но вместе с тем кажущееся непомерно далеким расстояние, я буквально кожей чувствовала, как Громова отсчитывает каждый мой шаг, следит за перемещением складок одежды, фиксирует особенности походки, мимические движения и шевеление кончиков длинных волнистых русых волос… фиксирует меня саму.       Я остановилась в паре шагов от нее и замерла, с бьющимся в безумной ритуальной пляске сердце обнаруживая отнюдь не ожидаемую дисфорию, злость и раздражение в любимых искрящихся небесно-голубых глазах, но лишь кроткое умиротворение, польщение и догадку.       Но вот только… догадку чего?       – А я все думаю, где девочка по имени Оля Аристова витает во время моих лекций, – уголки тронутых неброской матовой помадой губ тронула едва заметная улыбка, когда теплая женственная ладонь дотянулась до моих дрожащих от беспокойства пальцев и спрятала их в ней. – Теперь понятно.       Дыхание сбилось и перехватило окончательно, когда женщина притянула меня к себе ближе и коснулась свободной рукой моего лица. Вдумчиво, медленно, осторожно кончики идеально ровных наманикюренных пальцев очертили мои виски и скулы с рассыпанными по ним веснушками, спустились к линии подбородка и губ, позволили себе вольность щекотнуть открытый участок шеи над воротником рубашки, тотчас пустив по венам мощный заряд адреналина вперемешку с запредельными дозами дофамина, серотонина и окситоцина. Я ниже нее, но, кажется, разница в росте лишь способствует продолжению кокетливо-поддразнивающих движений, которые стоящая рядом со мной женщина и не думает прекращать, изучая, рассматривая, лаская и поглаживая меня так, как обычно это делают… влюбленные?       – Закрой глаза ненадолго.       Вне себя от испуга, потрясения и замешательства я повинуюсь, понимая, что без всякого промедления сделала бы абсолютно все, о чем попросит эта фантастическая неземная женщина, и столбенею заколдованной статуей в тот момент, когда обостренными в отсутствие зрительной функции рецепторами ощущаю уже обе ее ладони на своем лице, обхватывающие его и тянущие куда-то вперед. Когда божественные, нежные, ароматные, мягкие, как паучий шелк, губы накрывают мои, мое мятежное, взбудораженное, неистовое и без того давно работающее в режиме особой чрезвычайной ситуации сознание разламывается напополам, обрушиваясь обломками некогда трезвого и привычного в бездну запредельного, неведомого обычному человеку удовольствия, экстаза и счастья.       Обрушиваясь и тут же взлетая до самых священных райских высот от одного только обнаружения того, что подобное действие со стороны Валентины Андреевны Громовой по отношению ко мне может быть реальным.       Моя учительница истории – единственная, удивительная, неповторимая, бесконечно красивая – целует меня, свою семнадцатилетнюю ученицу, в своей учебной аудитории на третьем этаже здания городского лицея № 16.       Целует меня по-настоящему.       …Это было не совсем так, как в моих бесчисленных снах и мечтах… чуть более неловко, пробно, боязливо, но оттого ничуть не менее приятно и упоительно. Очень бережно, томно, лишь едва касаясь, Валентина Андреевна задерживается сначала на моей верхней губе, чуть сжимая ее, теребя и посасывая, а затем точно таким же образом переключается к нижней. Из моего горла вырывается слабый непроизвольный звук, и я немного приоткрываю рот, чувствуя, как она скользит самым кончиком языка между двух губных складок, исследуя, пробуя, привыкая и будто оценивая, насколько они ей нравятся.       А они ей нравятся, и я чувствую это, даже по-прежнему не видя ее.       – Признаюсь, я была не совсем права, когда сказала, что тебе необходимо лучше учить материал, – пряные, сладостные, одурманивающие, пахнущие дикой перечной мятой и миндалем слова осели невесомым облаком на моих губах, и я облизнула их и сглотнула, желая вкусить ее и впитать в себя как можно больше, как можно сильнее в этом реальном моменте и окружающей нас действительности, – ведь я совсем упустила из вида стимул, который тебе для этого необходим.       Потерянная в пространстве и времени не замечаю, как мои руки оказываются на обтянутых тонкой темной ситцевой тканью бедрах женщины. Деликатно, мягко и обходительно принимаюсь поглаживать их и легонько сжимать гладкую плательную материю – точно так же, как в своем сне, – наслаждаясь теплом, близостью и уступчивостью стоящей рядом учительницы. Громова заводит обе руки мне за голову, поеживается и чуть крепче прижимается ко мне, и мне пока не удается распознать, сделала она это нарочно или нечаянно.       Неважно, как, – главное, что она не отстранилась.       К низу живота тотчас приливает волна нестерпимого жара, распространяющаяся далее вверх по всему телу и наполняющая его характерной истомой, негой и слабостью, – проявлениями, которые дают о себе знать в присутствии лишь одного человека. Гудящая сотнями мыслей и вопросов голова идет кругом, во рту терпко пересыхает, и я замечаю, как все увереннее, все теснее, все императивнее начинаю прижимать находящееся возле меня тело к себе. Мне кажется, еще чуть-чуть – и я просто сойду с ума от этого. Упаду, сорвусь, пропаду, исчезну… ведь она не знает, не подозревает, ни малейшего понятия не имеет, как долго и мучительно я ждала этого момента… момента, когда смогу побыть с ней наедине… когда смогу обнять ее, поцеловать и дать понять, что она на самом деле для меня значит… когда уже никакие рамки и принципы, никакие чужие правила и установки не смогут помешать мне быть с ней, а просто упадут и позволят… следовать зову моего сердца и быть такой, какая я есть.       Все это правда наконец происходит со мной? Происходит с нами…       – Что же, теперь, когда стимул найден, полагаю, твоя успеваемость вновь должна пойти в гору, так? – игриво прошелестел в самое ухо бархатистый мелодичный голос.       Я открываю глаза и тут же сталкиваюсь с глубоким, чистым, как кристальное озеро, полным участия и солидарности взглядом, в котором вижу свое отражение. Неужели она в самом деле имеет в виду наш с ней поцелуй? Наше с ней… сближение? Влюбленная и нетерпеливая, я снова сглатываю и машинально подаюсь вперед, сталкиваясь своими губами с ее еще раз – неумело, отчаянно, просяще, – и она мягко придерживает меня своими холеными ручками, явно медля и растягивая удовольствие, впитывая, насыщаясь, смакуя, проникаясь мною и им.       Пожалуйста, умоляю… еще хоть на полсекундочки…       – Валентина Андреевна…       – Тшш… все хорошо, моя девочка, не спеши, – лишь едва дотрагиваясь губами, но не погружаясь в поцелуй, отвечает она. – У нас будет для этого достаточно времени. Обещаю.       Я соскальзываю губами вниз к ее подбородку и шее, и она безмолвно смеется, зарываясь пальцами в мои густые длинные вьющиеся волосы и вдыхая их аромат. Время застывает, будто остановленное часовым чародеем, и я не знаю, сколько его проходит, сколько мы так стоим, сколько обнимаемся, прежде чем я понимаю, что обязана ее отпустить. До следующего дня, до следующего урока, до следующего «Доброе утро, Аристова», теперь обещающего звучать чуть более тепло и приветливо. Сегодня она и так дала мне гораздо больше, чем я смела мечтать, неожиданно раскрыв мою самую важную и сокровенную тайну и не оттолкнув, не пренебрегнув, не проигнорировав ее, и, вдохновленная и счастливая, я поправила на плече рюкзак и сжала напоследок в знак прощания ее руку.       – В четверг будет проверочная по двум последним урокам. Я не озвучила ее классу, но хочу, чтобы знала ты. Повтори мои последние лекции, хорошо?       – Обязательно. Спасибо! – я улыбнулась, в смущении вспоминая, что сегодняшнюю лекцию по истории не записывала от слова совсем, будучи сплошь поглощенной активным псевдохудожественным творчеством, и очень надеясь, что Шустова даст мне ее списать.       Валентина вернула мою тетрадь и проводила до дверей класса. Всю дорогу в несколько долгих метров до выхода я кусала губы и гадала о том, насколько большой наглостью будет попросить номер ее телефона, чтобы этим же вечером написать ей… чтобы пожелать доброй ночи и завтрашнего доброго утра прежде, чем мы по факту увидимся.       Чтобы просто знать, что теперь она в самом деле ближе, чем была раньше.       – Да, и еще, Аристова, – звучный, льющийся пару минут назад в мое ухо подобно сладкой патоке голос приобрел привычные строгие преподавательские нотки. – Ввиду возникших у тебя трудностей по истории предлагаю все же наверстать упущенный материал. После уроков в четверг жду тебя на дополнительном занятии. Полагаю, найденный общий стимул в обучении нам обеим должен пойти на пользу. Как считаешь?       В мою ладонь опустился маленький, сложенный вчетверо листок бумаги, и мне не нужно было уточнять, что это. С каждой новой, проведенной рядом с этой невероятной женщиной секундой мне все больше казалось, что она без малого умеет читать чужие мысли. Мысли, эмоции и, конечно, желания.       И до чего же потрясающе и волнительно оказывалось сознавать, что они могут оказаться взаимны не только в моих снах и мечтах.       – Да… я обязательно приду, Валентина Андреевна, благодарю вас. До свидания.       Пряча драгоценную бумажку в карман, я еще раз с восхищением обвела глазами стоящую в дверях учебного кабинета красивую аристократичную женщину с небесной синевой во взгляде и благородной медью в волосах, после чего двинулась по коридору лицея в сторону выхода, снова и снова красочным калейдоскопом прокручивая в памяти события минувшего дня, благословенно запечатлевая на кончиках пальцев рук неповторимую мягкость и женственные изгибы чужого тела и до последнего храня на своих губах восхитительный ароматный привкус дикой перечной мяты и миндаля.