однажды вместе — навсегда вместе

      Чан больше не сдерживался. Рычание, вырвавшееся из его груди, было звуком зверя, который слишком долго сидел на цепи. Он рывком избавил Феликса от остатков одежды, жадно оглядывая его преобразившееся тело. В свете догорающей свечи кожа омеги казалась жемчужной, а линии мышц на животе и бедрах добавляли ему особой, зрелой порочности.       Феликс, чей разум окончательно капитулировал перед инстинктами, сам потянулся к ширинке Чана. Его пальцы дрожали, когда он высвободил огромный, пульсирующий член альфы, и этот вид заставил омегу издать тихий, надрывный всхлип. Первая течка в присутствии своего альфы была в сто раз мощнее той, что он пережил в одиночестве в запертой комнате. Сейчас всё его естество требовало быть заполненным, заклейменным и взятым.       Чан впился в его губы, одновременно входя в него двумя пальцами, растягивая и без того истекающее смазкой лоно. Феликс выгнулся, задирая голову, и его бедра начали непроизвольно толкаться навстречу этой ласке.       — Скажи это, Ликс, — прорычал Чан, прикусывая мочку его уха. — Чей ты? Кто твой альфа?       — Уходи… — попытался выговорить Феликс, но его тело предательски содрогнулось, когда Чан нашел внутри нужную точку. — А-ах… Чан… Альфа…       Чан вошел в него одним мощным толчком, заставляя Феликса вскрикнуть и вцепиться ногтями в его спину. Это было жестко, властно и до безумия правильно. Каждое движение Чана было наполнено накопленным за два года желанием. Он брал его так, словно хотел впечатать себя в самую его суть, заставляя доски пола скрипеть под их весом. Феликс был на грани. Его глаза закатились, он захлебывался собственными стонами, а его член, который Чан крепко сжимал в ладони, уже готов был излиться. Жар внутри достиг своего апогея, Ликс чувствовал, как мир вокруг рассыпается на искры.       И в этот самый пиковый момент Чан внезапно замер. Он перестал двигаться, оставаясь глубоко внутри, и отпустил член Феликса, упираясь руками в пол по обе стороны от его головы.       — Нет… нет, Чан, почему?! — Феликс испуганно распахнул глаза, глядя на тяжело дышащего альфу. — Не останавливайся… пожалуйста!       — Скажи это, — Чан смотрел на него сверху вниз, его лицо было маской из пота и дикого напряжения, но в глазах светилось стальное упрямство. — Скажи, что я — твой альфа. И скажи, что ты этого хочешь. Сам. Без приказов твоих братьев. Без этой ледяной маски.       Феликс задрожал. Его гордость, которую он взращивал два года, корчилась в муках, но неутоленная нужда была сильнее. Его тело горело, требуя разрядки, требуя финала, который мог дать только этот человек. Он посмотрел в золотистые глаза Чана и понял, что больше не может лгать. Ни ему, ни себе.       — Пожалуйста… — прошептал Феликс, обхватывая бедра Чана своими ногами и притягивая его обратно. — Возьми меня. Мой альфа… Чан… я хочу тебя. Сделай это, прошу… я больше не могу…       Слышать свое имя из этих губ было для Чана последним барьером. Он издал победный рык и снова начал двигаться, теперь еще быстрее и сокрушительнее. Он мучал его тело, доводя до экстаза и снова оттягивая момент, заставляя Феликса буквально умолять о каждом толчке, пока они оба не захлебнулись в одновременном, ослепляющем взрыве удовольствия.       На кухонном полу, в тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием, Феликс лежал, уткнувшись лбом в шею Чана. Холод ушел. Осталось только тяжелое, надежное тепло того, кого он теперь не мог назвать просто «куском мяса».

***

      Солнечный луч настойчиво пробивался сквозь щель в ставнях, лаская обнаженное плечо Феликса и заставляя его щуриться. Утро на поляне было тихим и светлым, если не считать гомона птиц, праздновавших весну на ветвях старого дуба прямо за окном. Под тонким пледом было невыносимо жарко и уютно, жар исходил от мощного тела Чана, который спал, прижавшись к спине омеги, словно огромный зверь, охраняющий свою добычу.       Феликс лежал неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Живот всё еще тянуло от течки, но это была уже не та мучительная, выжигающая боль, к которой он привык за два года одиночества. Сейчас внутри было мягкое, обволакивающее тепло. Корка льда в его душе не просто треснула, она медленно превращалась в воду.       «Мой...» — пронеслось в голове, и Феликс невольно закусил губу, чтобы не улыбнуться.       Но радость быстро сменилась горьким осознанием. Всего неделя. Через неделю эта сказка закончится, и он вернется в деревню к своим ледяным братьям, к обязанностям в клане. А что, если внутри него уже зародилась жизнь? Если родится омега — он будет расти в той же клетке. А если альфа? Старейшины заберут его, едва он окрепнет, и Феликс снова останется один. Он вспомнил Хёнджина, тот тоже ждал ребенка, но даже сейчас не прекращал язвить в адрес альф. Неужели это их судьба? Отогреваться лишь дважды в год, а остальное время душить в себе всё живое?       Почувствовав, что омега проснулся, Чан издал низкий, сонный звук и притянул его к себе еще крепче. Его горячая ладонь собственнически легла на гладкую ягодицу Феликса, а нос уткнулся в изгиб шеи.       — Спи еще, маленький... — пробормотал Чан, и его голос, хриплый после ночи, заставил сердце Феликса пропустить удар.       Но страх перед будущим заставил Ликса снова выставить защиту. Он резко дернулся, пытаясь вырваться из-под тяжелой руки альфы.       — Отпусти меня, — огрызнулся он, напуская на себя привычную холодность. — Мне нужно умыться. И не трогай меня так, Альфа, мы вчера достаточно... наобщались.       Чан не только не отпустил, но и навалился сверху, придавливая Феликса своим весом к матрасу. Он открыл золотистые глаза, проницательные, в которых сейчас не было ни капли сонной одури.       — Опять? — Чан чуть склонил голову, глядя на то, как Феликс пытается сжать губы в узкую линию. — Ликс, ты можешь сколько угодно язвить и строить из себя недотрогу, но я чувствую твой запах. Ты пахнешь нежностью и желанием, а не льдом. Я знаю, что ты чувствуешь то же самое, что и я. Хватит играть в ледяного принца. Здесь нет ни Хёнджина, ни старейшин. Только мы.       Его большая ладонь скользнула вниз, накрывая уже полувствший член Феликса. Чан начал медленно, едва ощутимо поглаживать его, и Ликс почувствовал, как вся его решимость сбежать и быть строптивым рассыпается в прах.       — Чан... нет... — выдохнул он, но его бедра уже сами начали двигаться навстречу этой ласке.       — Да, — прошептал Чан, целуя его в висок. — Ты не вернешься в тот лед, Феликс. Я не позволю тебе снова стать тенью. Даже если мне придется перерыть этот ров руками.       Феликс зажмурился, сдаваясь. Приятные прикосновения Чана заставляли его забыть о позоре, о заколоченных окнах и о том, что будет через неделю. Сейчас, под теплыми лучами весеннего солнца, существовал только этот альфа и тот огонь, который он так умело раздувал в омеге снова и снова.       Это был секс, лишенный вчерашней яростной борьбы за власть. Чан бережно перекатил Феликса на бок, притягивая его спиной к своей груди так плотно, что между ними не осталось даже глотка воздуха. Вхождение было медленным, почти осторожным, вызывая у омеги долгий, вибрирующий выдох.       Чан двигался тягуче, смакуя каждую секунду, а его руки блуждали по телу Феликса, накрывая его ладони своими, переплетая пальцы. Это было так интимно и ласково, что ледяной заслон в душе Феликса не просто треснул, он окончательно растаял, превратившись в горячий поток любви и признания.       Ликс запрокинул голову, ища губы альфы. Поцелуй был глубоким, горько-сладким; в нем не осталось яда, только отчаянная попытка запомнить вкус друг друга на всю жизнь. Феликс отдавался так, словно этот миг единственный, что у него есть, прежде чем мир снова замерзнет.       Под мерные, глубокие толчки Чана мысли Феликса наконец прояснились. В этом мареве наслаждения он вдруг осознал: Чан действительно спас его тогда. Тот жесткий отказ, те холодные слова — это была единственная возможность заставить братьев позаботиться о нем, не развязывая кровавой бойни. Альфа взял на себя роль палача, чтобы его омега мог просто выжить.       — Чан… — прошептал Феликс, когда удовольствие начало накрывать его мягкими волнами. — Чан… Прости меня.       Чан в ответ лишь крепче сжал его в объятиях, зарываясь лицом в светлые волосы, которые пахли теперь только ими обоими. Он не нуждался в извинениях. Ему было достаточно того, что Феликс здесь, в его руках, живой и настоящий.       Когда всё закончилось, они долго лежали в тишине, сплетясь ногами под пледом. Феликс чувствовал, как внутри него пульсирует жизнь, и впервые за два года он не боялся будущего.       — Я не хочу уходить в конце недели, — тихо признался он, прижимаясь щекой к татуированной груди Чана. — Я не смогу снова смотреть на этот ров и знать, что ты там, а я здесь.       Чан приподнял его подбородок, заставляя посмотреть в глаза, в которых светилась непоколебимая решимость.       — И не уйдешь, Ликс. Мы больше не будем играть по их правилам. В эту весну всё изменится.

***

      Закат окрашивал небо в невероятные оттенки индиго и алого, когда они вышли к озеру. Вода была зеркально-гладкой, отражая последние всполохи солнца. Феликс, опьяненный свободой и близостью Чана, сбросил одежду за считанные секунды. Его тело, подтянутое и стройное, белело в сумерках, словно выточенное из мрамора.       Чан, наблюдая за ним, не смог сдержать короткого смешка.       — Хоть бы футболку оставил, мелочь, — проворчал он, качая головой. — Или ты специально меня дразнишь, зная, что я и так на пределе?       Сам альфа тоже разделся, но оставил белье, словно пытаясь сохранить хоть каплю дисциплины в этом безумном вихре чувств. Как только он зашел в ледяную, отрезвляющую воду, Феликс с брызгами набросился на него. Они барахтались, ныряли и топили друг друга, смеясь так громко, что птицы взлетали с окрестных деревьев. В этот момент в них не было ни капли той тяжести, которую навязали им кланы, только двое влюбленных «щенков», нашедших свое счастье.       Когда холод воды стал пробирать до костей, они выбрались на берег и устроились на густой траве. Воздух наполнялся мягким свечением первых светлячков. Чан притянул Феликса к своему боку, согревая его своим жаром.       — Знаешь... — тихо начал Чан, глядя на мерцающие огни в траве. — Недалеко отсюда, за северным склоном, есть старый охотничий дом. Я наткнулся на него в патруле три года назад. Он крепкий, из кедра. Я понемногу приводил его в порядок... латал крышу, сложил новый очаг. Там уютно. Домик небольшой, но для семьи из трех-четырех человек его хватило бы за глаза.       Феликс замер, перестав перебирать пальцами травинки. Он медленно повернул голову к Чану, и в его глазах отразился светлячок.       — Ты... ты предлагаешь мне сбежать, Чан? — прошептал он, боясь спугнуть эту мысль.       Чан повернулся к нему, и его лицо было серьезным как никогда.       — Я не предлагаю. Я надеюсь, что ты согласишься. Больше никакого рва, Ликс. Никаких заколоченных окон, никаких «инструментов для продолжения рода». Только ты, я и наш дом. Мы будем сами по себе.       Феликс смотрел на него, и весь тот лед, что он копил годами, окончательно испарился, оставив только чистое, звенящее «да».       — Я согласен, — выдохнул он, прижимаясь лбом к плечу альфы. — Я пойду за тобой куда угодно.       — Тогда не будем терять времени, — Чан поднялся и протянул ему руку. — Сегодня ночью, когда луна скроется за облаком, мы заберем самое необходимое из хижины и уйдем. К утру мы будем уже далеко. Пусть ищут нас у рва или на поляне, мы будем там, где нас не достанет ни один старейшина.       В ту ночь два волка бесшумно скользнули в чащу леса, оставив позади домик, полный запаха их первой общей ночи. Они уходили в неизвестность, но впервые в жизни оба чувствовали, что возвращаются домой.

***

      Солнце стояло в зените, заливая лесную поляну густым золотом. Воздух дрожал от зноя и жужжания шмелей, привлеченных ароматом свежевскопанной земли. Феликс вытер лоб тыльной стороной ладони, на мгновение забыв, что его перчатка в грязи, и оставил забавный темный мазок.       Он поправил свою панамку и с нескрываемым удовольствием оглядел результат трудов. Новая клумба с дикими лилиями и колокольчиками аккуратно вписалась в ландшафт перед крыльцом их кедрового дома. Это хобби, дарить жизнь чему-то прекрасному и хрупкому, стало для него настоящим спасением. Здесь, вдали от ледяных приказов старейшин и вечного ворчания братьев, он наконец-то позволил себе цвести вместе с этим лесом.       — Красиво, — раздался низкий, бархатистый голос.       Феликс обернулся. Чан стоял у сторожки, опираясь на топорище. Без рубашки он выглядел как древнее божество леса: мощные плечи, рельефный пресс, по которому медленно скатывались капли пота, и татуировки, которые на солнце казались живыми. Его взъерошенные волосы отливали серебром, а в глазах, когда он смотрел на Феликса, было столько тепла, что никакое летнее солнце не могло с ним сравниться.       Ликс расплылся в улыбке и, встав на колени, положил грязную ладонь на свой еще плоский, но уже ощутимо потяжелевший живот. Внутри него теплилась новая искра, маленькая жизнь, которая обещала заявить о себе к первому снегу.       — Он растет, Чан, — тихо сказал Феликс, и его голос был полон нежности, которой он раньше так боялся. — Я чувствую. Наш маленький альфа... или омега. Это уже неважно.       Чан отставил топор и подошел к нему, совершенно не заботясь о том, что Феликс весь в земле. Он опустился на траву рядом и осторожно прижал ладонь к животу омеги, накрывая его руку своей.       — Здесь ему будет хорошо, — прошептал Чан, целуя Феликса в висок. — Никаких разделений. Никаких клеток. Он будет знать, что такое отец и папа, которые всегда рядом.       Феликс прикрыл глаза, вдыхая родной запах хвои, смешанный с летним зноем. Он посмотрел за стену вековых деревьев. Где-то там, за многие мили отсюда, тек ров, стояли заборы и люди продолжали жить по законам ненависти. Но здесь, в их маленьком раю, время остановилось. Они больше не были беглецами или изгоями. Они были хозяевами своей судьбы. Свободными, дикими и бесконечно любящими. Рубашка Феликса, расстегнутая на груди, пропускала легкий ветерок, и омега чувствовал, как каждая клеточка его тела поет от счастья.       — Мы справимся, — уверенно произнес Чан, притягивая Феликса к себе в крепкие объятия. — Больше нам ничего не угрожает.       Над лесом разливался покой. Впереди была долгая зима, но теперь Феликс знал наверняка: в этом доме он больше никогда не замерзнет. Ведь его личный лед навсегда растопил самый сильный альфа, которого он когда-либо встречал.