У меня к нему чувства, а он любит искусство

      «У меня к нему чувства, а он любит искусство» — мелькает в голове, но от этой мысли становится тепло-тепло.       Вот смотрю сейчас на это чудо ушастое и не понимаю, как вообще можно быть… Таким.       Таким красивым, таким умным и таким по-детски смешным и беззаботным. Антон носится между прилавков, будто ему и не двадцать два вовсе, а максимум семь. Бегает туда-сюда, где-то задерживается, аккуратно касаясь тонкими пальцами гладкой древесины под большим слоем лака, мимо каких-то проходит, даже не кинув взгляд.       Консультанты вертятся вокруг него, то и дело подсовывая все новые и новые модели, но только все они были безбожно забракованы этим большим ребенком.       Вот смотрю на него и не понимаю, чем же этот парнишка смог меня так сильно зацепить.       Ничего примечательного в нем не было: высокое и худощавое телосложение, слегка быстрая манера речи и движений, огромная и очень сильная неуклюжесть, которая являлась плодом такого высокого роста: Антону всего три сантиметра в росте не хватило до двух метров.       Вот только все это — резкость, неуклюжесть — пропадает, когда Шастун берет в руки то, без чего уже не представляет свою жизнь — скрипку.       Его глаза тут же загораются живым блеском, а пальцы перестают казаться такими длинными, тонкими и неровными, когда в них так привычно ложится смычок.       Одна секунда — и из-под него уже льется невероятно красивая и захватывающая дух мелодия. В эти моменты Антон был по особенному красив. Музыку будто создавала не скрипка, а душа. В эти моменты она будто вырывалась наружу, расцветала, поражая своим богатством.       А я в глазах этого взрослого мальчишки видел мир. Мир, прекрасный не меньше, чем звуки плавного скольжения смычка по тонким и туго натянутым струнам, чем его прикрытые глаза, чем медленное движение руки, чем в какие-то моменты прерывистое дыхание и слега нахмуренные брови, а в другие — легкое умиротворение и покой на этом таком знакомом и таком любимом лице.       Шастун никогда не называл свое дело увлечением, музыкой, хобби или как-то по-другому: только «искусство».       Можно было сказать, что он этим искусством жил, в то время, пока я жил им.       Я мог часами просто любоваться его лицом спереди или в профиль, в то время, как он играл. О да, я влюблен в этот огромный двадцатилетний беспорядок по уши, уже не имея ни возможности, ни желания выбраться из этого омута.       А он ведь тоже любил. Это проявлялось в долгих и нежных объятиях, во взглядах прямо глаза-в-глаза, в иногда нежных, а иногда быстрых и скомканных поцелуях.       И вот сейчас, бегая по просто неприлично огромному магазину профессиональных музыкальных инструментов, Антон светился так, что этот свет точно было видно за много-много километров отсюда. А все потому, что сегодня, в свой двадцать второй день рождения, он проснулся, разбуженный лишь одной фразой: собирайся, мы едем за скрипкой.       И Арсению сейчас кажется, что ничто больше не сможет потушить эту вечную лампочку.       И Арсений даже не догадывается о том, насколько сильно ошибается. ***       Вокруг слишком много черного цвета. Черная одежа, черные от скорби лица и черный гранитный камень, надпись на котором будто выжигателем проделывает дыру прямо в сердце:       «Шастун Антон Андреевич. 19.04.2001 — 23.04.2023»       Арсений стоит в самом конце всей этой огромной толпы друзей-родственников и просто не верит в реальность происходящего. Ведь Антон — яркий луч солнечного света, который ну никак не должен был погаснуть. Но судьба уже давно доказала нам, что чувство юмора у нее просто отвратительное.       Ноги в один момент подкашиваются, и он медленно оседает на мягкую и слегка мокрую после дождя землю. Он не плачет, не вопит в голос и не пытается протиснуться вперед, хотя лучше бы делал все это.       Он хоронит всю эту боль в себе. Засовывает как можно глубже, просто не в силах поступить как-то иначе.       И вот могила закопана. А вместе с ней закопана и часть самого Арсения, хотя, даже не часть, наверное — весь он сейчас там.       Люди разъехались кто куда, ухал и Арсений. Вот только сейчас на той самой могиле, помимо цветов, венков и лент аккуратненько в углу стоит маленькая новая скрипка со смычком, на обратной стороне которой выцарапана лишь одна фраза:       «У меня все еще к тебе чувства, а ты когда-то любил искусство»