кухонная диктатура и чеховская нежность

Александр Петрович Романов читал, удобно устроившись щекой на теплом и нежном. Чеховские складные эпитеты скользили под его пальцами, когда он перелистывал страничку сборника за страничкой, легко перелетая от рассказа к повести. Саша читал сосредоточенно и самозабвенно — как привык с детства, как учил Колю и как читал по сей день. Воображение его рисовало густую пургу «Студента» злобной и вечной, а зеленые сады и прекрасные колонны «Дома с мезонином» радушными и прекрасными. Пока Саша читал, не обращая внимания на внешний мир, мир же продолжал существовать, всё ещё включая в себя Петербург. Хрустели поленья в очаге сахарным хворостом, вываренным в масле, негромко бормотал проигрыватель объявлением очередной «культурной» симфонии. Ручкой что-то вычеркивал Михаил Юрьевич из своего ежедневника, попеременно то хмурясь, то задумчивая покусывая «Паркер», зажатую в пальцах. В очередной раз перелистнув страницу и заметив, что повесть окончена, Александр поднялся с чужого бедра, используемого вроде подушки и аккуратно размял шею, укладываясь обратно, но уже загривком, на чужие мягкие домашние брюки. Корешок книги всё ещё оставался зажат в ладони, а сама она покоилась на груди, облаченной в домашний халат. — Миша, как ты думаешь — Анна действительно является символом жадности? — Саша уперся подбородком в ладонь, рассматривая скрывающую лицо друга кожаную обложку дорогого ежедневника. — Анна? — Михаил Юрьевич рассредоточенно-удивленно поморгал, откладывая блокнот в сторону на диван, и потёр лоб. — Ты про Анюту Камскую? — Нет, — Саша снова упал затылком на свой импровизированный подголовник, теперь смотря на горизонтально растекшееся лицо Московского. Слева направо, от подбородка — к сошедшимся над переносицей светлым бровям. — Не про Анну Петровну, а про «Анну на шее». Вы же читали. — Читал. Уже не помню, дел по горло, Саша, — Москва состроил изможденную мину, игнорируя цоканье Александра. — Вы же знаете, что перепись населения не вы должны вести? Михаил откинулся на спинку дивана, поджимая губы и неосознанно закручивая вокруг пальца кудрявую прядку с чужой макушки. — Миша. Прядь пружинисто соскочила, снова превращаясь в идеальный волнистый локон. — Я планировал день города, Саша, — пальцы скользнули, пряча ладонь почти полностью в чужих волосах. Даже стёкла очков не спасали Москву от нечитаемых серых глаз, похожих сутью своей на воду в Неве — затопит или пощадит? — Двадцать седьмое число скоро. Сегодня они на день спрятались от своих безумно длинных и травмирующих дней. Саша почти не готовил — голову то и дело прихватывало мигренью оппозиционных народных выступлений, — поэтому у плиты был запряжён хмурый Московский с деревянной лопаткой, подверженный кухонной диктатуре Романова. А после как раз расположились на длинном, похожем на бурого крокодила диване в зале Сашиной квартиры — не с лучшим ремонтом и видом, но родной и привычной. — Это мой день города, а не твой. Да и людям сейчас нет дела до этого. — Я не человек. И мне есть дело до тебя, поэтому лежи и читай своего Шиллера Шекспировича. Уже упрятавшийся в томике Саша бросил взгляд из-за оправы на чужой белесый висок, виднеющийся из-за вновь перекрывшего обзор ежедневника: — А ты мне не указывай, Московский. И скажи, чтобы сады хорошенько вымели.