Спутник, который всегда рядом

Стояла тихая летняя ночь. Плеск волн за бортом убаюкивал, прохладный ветерок нашёптывал что-то ласковое, а луна тусклым светом озаряла морские просторы. Не спали, пожалуй, только нёсшие вахту, но и те клевали носом. Под этим звёздно-синим небом бодрствовал только один: капитан судна без флага, Кнёрр. Он стоял на носу корабля, вглядываясь в тёмную даль, и сна у него не было ни в одном глазу. Ветер перебирал его короткие тёмные волосы, трепал рубаху, холодил горячую кровь пирата. Кнёрр ждал. Ждал того, кто всегда неизменно возвращался назад — своего верного спутника во всех странствиях, белого буревестника Авеля. Семь лет тому назад, будучи ещё матросом, Кнёрр подобрал белоснежную птицу, раненную её же собратом, выходил и дал имя Авель. С тех пор они были неразлучны. Однако, Авель был птицей — хоть и не простой, но птицей, и вся натура его требовала просторов высокого неба, трепета ветра в каждом пере, требовала долгих и стремительных полётов. Чаще всего днём Авель кружил над судном, реже отставал от него, охотясь за рыбой, совсем редко улетал надолго и далеко, туда, где кроме небосвода, сливающегося с морем, не было ничего. Кнёрр редко отпускал его в дальние полёты, но сегодня отпустил. Улетевший утром Авель должен был вернуться с закатом, но солнце село уже давно, а буревестника всё не было и не было. И вот теперь, стоя на носу судна и вглядываясь с тёмную даль, капитан ждал своего Авеля, ждал со смутной тревогой, ибо за спутника своего он тревожился всегда. Наконец, в небе замаячило светлое пятно — это летел к судну белый буревестник. Но что-то плохое, изломанное было в его полёте, прежде стремительном и быстром. Авеля кренило, видно было, как тяжело ему даётся каждый взмах крыльев. Кнёрр, сощурив глаза, вглядывался в приближающуюся птицу, пытаясь понять, что же не так с его верным спутником. Когда же Авель, спланировав на предплечье Кнёрра, уселся на нём, капитан наконец понял. Белоснежные перья на правом крыле потемнели, покрылись липкой тёплой кровью. Когда Кнёрр осторожно коснулся раненого крыла, Авель дрогнул всем телом, но не издал ни звука. Сжав губы в узкую полоску, Кнёрр пробормотал негромко: «Глупое создание», после чего быстрым шагом направился в свою каюту, унося потупившую взгляд птицу с собой. Кнёрр зажёг лампу, освещая помещение вокруг: то была небольшая комната с постелью, письменным столом, комодом и парой кресел, стоящих друг напротив друга. Стоило фитилю загореться, как Авель спорхнул с руки Кнёрра и перелетел на обитый бархатом подлокотник. Капитан, проследив за его полётом, отвернулся к комоду — там, в одном из ящиков, лежали бинты и бутыль спирта. Когда же Кнёрр повернулся обратно к креслу, буревестника на нём уже не было: вместо птицы там сидел нагой мужчина, спокойным взглядом смотрящий прямо на капитана. Правая рука его была окровавлена; неприятного вида рваная рана ярким алым выделялась на бледном плече. — Я же говорил тебе не драться больше, — обращаясь к сидящему, произнёс Кнёрр, — Ты же этого совсем не умеешь. Никакой реакции на это не последовало. Всё теми же глубокими чёрными глазами мужчина смотрел на капитана, и Кнёрр, подойдя ближе и взяв его за раненую руку, уточнил: — Ты слушаешь меня, Авель? Мужчина резко отвернулся от Кнёрра, его белоснежные волосы хлестнули капитана по руке. Затем, не смотря на капитана, Авель тихо произнёс: — Больно. — У тебя порвано плечо, — усмехнулся Кнёрр, бережно собирая растрепавшиеся белые пряди и отодвигая их в сторону, чтоб не мешались, — Конечно, тебе больно. И сейчас будет ещё больнее, потому что я собираюсь обработать твою рану. Ответом капитану послужило молчание. Смочив чистую тряпку спиртом, Кнёрр принялся осторожно смывать кровь с кожи Авеля. Тот молчал, не издавал ни звука, хоть капитан и видел, как плотно сжимаются его бледные губы, как хмурятся белые брови. Лишь когда Кнёрр добрался до самой раны, коснулся её влажной тряпицей, оборотень болезненно застонал. Впрочем, капитан не обратил на этот звук особого внимания — звук был вполне ожидаем. Закончив с перевязкой, Кнёрр закрыл бутыль спирта, убрал на отведённое ей место, затем опустился в кресло напротив Авеля. Тот по-прежнему смотрел в куда-то в сторону, на стену, и это совсем не устраивало Кнёрра. — Эй, — окликнул он его, — Куда ты летал? — На северо-запад, — не поворачивая головы, ответил Авель, — Там был островок. Чужая территория. Меня прогнали. — Твои собратья? — Нет, простые птицы, — качнул головой буревестник, — Мой народ в этих водах не встретишь, я тебе говорил… — А вдруг чудо случилось, — ухмыльнулся Кнёрр, откидываясь на спинку, — И смотри на меня, когда со мной говоришь, а то чувство такое, что сам с собой разговариваю. Авель долго молчал, не отрывая взгляда от стены, затем всё же повернулся к Кнёрру: — Извини, — сказал он, — Я нарушил своё слово. — Ты не нарочно, — покачал головой Кнёрр, — Я уверен, ты не хотел драки, так что и извиняться тут не за что. Просто в следующий раз будь внимательнее. — Ладно, — кивнул Авель, — Когда я смогу летать? — Когда крыло заживёт, — пожал плечами Кнёрр, — Я не врач, уж прости, точно сказать никак не могу. Авель вновь отвёл глаза. Теперь он смотрел не в стену, нет — он смотрел в иллюминатор, на тёмное море, в чьих волнах плясали отблески лунного света. Кнёрр тоже посмотрел туда, но это зрелище не заинтересовало его: слишком спокойным оно было. Поэтому капитан стал рассматривать Авеля. В эти минуты он был прекрасен, как никогда. Мягкие белоснежные пряди красивым каскадом спадали с его плеч — Кнёрру нравилось брать их в руки и гладить, перебирать, заплетать в хитрые узлы… Волосы Авеля на ощупь были приятней, чем волосы сотен женщин, что готовы были развлекаться с пиратами ночи напролёт. А его глаза… Кнёрр видал много глаз: синие, как море, зелёные, как ранняя трава весной, карие с озорными пятнышками, что были как солнечные зайчики на стенах каюты в ясный летний полдень. Но таких глаз, как у Авеля, не было ни у кого. Радужки буревестника были черны, как ночь, как бездна, в которую уходит всё сущее, и эта бездна манила к себе, безвозвратно затягивала… Каждый раз, сталкиваясь взглядом с Авелем, Кнёрр падал в неё. Голос у Авеля тоже был особый — негромкий, всегда будто бы приглушённый, бархатный и обволакивающий. Кнёрр готов был слушать его сутками. А как Авель пел… Ещё долго Кнёрр, сидя в этой спокойной тишине, мог бы вспоминать достоинства своего Авеля, расписывать для себя самого его красоту и обаяние, если бы сам буревестник не прервал его размышлений. — Когда я летаю над островами, я вспоминаю дом, — неожиданно начал он, — Как я летал вместе с братьями и сёстрами над скалами, как ловил рыбу, как месяцами не принимал людского обличья. Я тогда терпеть не мог быть человеком. Это было холодно, странно, и я не был так свободен: я не мог летать. Только мать могла заставить меня: она говорила, что я так совсем птицей стану. — Молодец твоя мать, — хмыкнул Кнёрр, вглядываясь в точёный профиль Авеля, — Человечье обличье тебе идёт. Буревестник улыбнулся одними лишь уголками губ, но улыбка эта была вовсе не весёлая. — Я бы так и прожил всю жизнь, наверное, если бы не… Авель запнулся, и Кнёрр, поднявшись с кресла и потянувшись, закончил за него: — Если бы твой братец не решил бы, что ты никуда не годишься и не искалечил бы тебя, тогда ещё безымянного, до полусмерти. А если бы на корабле, на борт которого ты рухнул, не было бы меня, точно бы помер… Я знаю эту историю лучше тебя самого, Авель. К чему мне её слушать? Авель ничуть не обиделся на подобное замечание, скорее всего, даже не заметил его. Он заговорил, никак не ответив на вопрос Кнёрра: — Я думаю, если бы я вернулся туда… Если бы встретил снова свою стаю… Я бы, наверное, улетел бы с ними. Кнёрр, в два шага сократив расстояние между ними, рывком развернул кресло Авеля, вынуждая буревестника встретиться с ним взглядом. Секунду назад пират был спокоен, по сейчас всё в нём бурлило от безудержной ярости, от безнадёжного отчаяния. — Улетел бы с ними? От меня?! — воскликнул Кнёрр, — Что ты придумал, птица? Ты забыл, кто дал тебе имя?! — Напомни мне, — прошептал Авель, глядя в глаза капитана. Во взгляде оборотня плясали весёлые искорки, и Кнёрр, пусть и не сразу, но заметил их. — Ах ты, паршивец! — выдохнул он, чувствуя, как отступает ярость. — Я просто слишком хорошо тебя знаю, — улыбнулся Авель, касаясь ладонью груди Кнёрра и нежно проводя ею до самого пояса. — Авель, ты ранен, — произнёс Кнёрр, глядя в глаза мужчины напротив. Буревестник, вместо ответа лукаво улыбнувшись, опустил руку на пах капитана, чуть сжал полувозбуждённый член через штаны. От одного прикосновения Авеля Кнёрр почувствовал резкий прилив возбуждения. Так оно бывало всегда: этот белобрысый суккуб умел заводить одним лишь касанием, одним взглядом этих своих дьявольских глаз. Негромко рыкнув, капитан, наклонившись, впился в мягкие губы своего Авеля жарким, напористым поцелуем. Авель впустил его в свой рот, обнял за шею, притягивая к себе и отвечая не менее яростно. Сегодня он был другим. Кнёрр заметил это сразу же, но ничего не сказал. Обычно Авель предпочитал вдумчивые, нежные поцелуи этим животным, кусачим, которые так любил Кнёрр, но сегодня оборотень и сам кусался, да так, что на языках обоих скоро появился металлический привкус крови. Тогда Кнёрр оторвался от желанных губ и, кое-как отстранившись от нежелающего его отпускать Авеля, рывком поднял его с кресла, развернулся и плюхнулся в него сам, буревестника же усадил себе на колени. Авель, тяжело дыша, пробормотал: — Ловко ты это… Кнёрр в ответ лишь усмехнулся: говорить тут было нечего, потом припал губами к белой шее Авеля, оставляя на ней быстро наливающиеся кровью отметины. Застонав, оборотень откинул голову назад, подставляясь под поцелуи. Кнёрр, с наслаждением втягивая чуть солоноватую кожу в рот, покусывая её, запустил пальцы в волосы Авеля, крепко схватился за них, оттягивая ещё сильнее. Авель ничуть не возражал, напротив, ему нравилось: это Кнёрр понимал по тому, как дрожало тело этого очаровательного мужчины в его руках. Второй, свободной рукой капитан скользнул по груди оборотня, задел сосок, затем вернулся и слегка сжал его в пальцах, извлекая из уст любовника ещё один потрясающий стон. Впрочем, долго Авель не выдержал. Тряхнув головой, он легко высвободил пряди из хвата Кнёрра, на удивление сильными руками обхватил его за шею, притягивая к себе и целуя, почти что кусая. Кнёрр, схватив его за плечи и силой отстраняя от себя, произнёс, с трудом переводя дыхание: — Ты сегодня слишком нетерпелив, Авель. Буревестник пару секунд изумлённо смотрел на капитана, словно не понимая, о чём он, затем, расплывшись в улыбке, поёрзал, потираясь задницей о весьма возбуждённое достоинство Кнёрра. — Ты и сам, похоже, долго терпеть не намерен, — жарко прошептал он, наклоняясь к уху капитана. Кнёрр, шумно выдохнув, ладонью огладил упругие ягодицы Авеля, скользнул пальцами меж ними, толкнулся в сжатый вход… — Смазка, — шепнул ему Авель, — Ты забываешь про смазку… — Чёрт бы её побрал, — отозвался Кнёрр, но за маслом потянулся: благо, оно стояло тут, рядышком, на столике подле кресла. Когда уже смазанные, скользкие пальцы Кнёрра оказались внутри, Авель, приглушённо застонав, уткнулся носом в шею любовника. Ощущения были невероятные. Чувство наполненности и само по себе нравилось буревестнику, но Кнёрр за долгие годы их знакомства научился в считанные секунды находить внутри простату. Вот и сейчас нашёл… Капитан, услышав стон своей птички, тихо усмехнулся и толкнулся пальцами ещё раз, а затем ещё и ещё, каждый раз проскальзывая по той самой точке, вызывая новые и новые вскрики наслаждения у его обожаемого Авеля. Он довёл его до исступления своими ласками: Авель, постанывая и бормоча что-то совсем непонятное, тёрся членом о живот Кнёрра, иногда, глуша стоны, впивался острыми укусами в плечи капитана. Кнёрру нравилось, как Авель делал это — от наслаждения становился почти невменяемым, терял свою холодную маску, как кусал до бусинок крови на коже. Всё это демонстрировало его доверие, преданность, любовь… Когда оборотень, дрожа всем телом, с трудом простонал невнятное «Я… сейчас…», Кнёрр вытащил пальцы из его очаровательный задницы и пережал возбуждённый до предела член у основания. Авель разочарованно застонал, а пират, усмехнувшись про себя, пробормотал: — Потерпи немного, я сейчас… Приподнимись-ка. Авель покорно приподнялся, опираясь на плечи Кнёрра, и тот быстро приспустил штаны (снимать их полностью у него не было ни времени, ни желания), высвободил истекающий смазкой член и, придерживая Авеля за талию, помог ему опуститься на него. Тонкие, но сильные пальцы буревестника сжались на плечах Кнёрра. Член входил в Авеля туго, как в первый раз; впрочем, оно всегда было так. Восхитительная тесная теплота обволакивала со всех сторон, ощущение это было настолько ярким, что Кнёрр, не сдержавшись, издал громкий отрывистый стон. Авель сначала лишь покачивался из стороны в сторону, привыкая, затем пару раз поднялся и опустился, ища нужный угол. Кнёрр, откинув голову назад, наслаждался этими ощущениями. Стоило члену внутри задеть простату, Авель вздрогнул и, издав приглушённый гортанный стон, стал двигаться быстрее, куда быстрее. Лицо его раскраснелось, волосы окончательно растрепались, глаза были полуприкрыты, но, когда оборотень взглянул на Кнёрра, тот захлебнулся той невероятной страстью, что читалась в этих чёрных зрачках. Очень быстро обоим стало мало той скорости, которую давал Авель. Кнёрр начал подаваться бёдрами навстречу, проникая в любовника куда глубже прежнего, затем, после авелевой полупросьбы-полустона «быстрее!..» и вовсе стал помогать себе руками, буквально насаживая любовника на свой стояк. Первым в оргазм сорвался Авель. Его член, всё это время зажатый между двумя телами, запульсировал и излился полупрозрачным семенем, запачкав Кнёрру рубашку, а оборотню — живот. От того, как восхитительно сильно сжимался Авель, кончая, с гортанным рыком кончил и Кнёрр, заполняя обожаемого любовника изнутри. Некоторое время они, прижавшись к друг другу, молчали, приходя в себя. Кнёрр задумчиво поглаживал мозолистой ладонью Авеля по спине, буревестник перебирал его короткие волосы. — Как твоя рука? — нарушил тишину Кнёрр, осторожно отрывая от себя любовника, и осматривая его рану. — Не болит, но ноет, — отозвался Авель, лениво поводя перевязанным плечом, — Не волнуйся… Лучше скажи, ванна полна? — Остыла уже, должно быть. Кнёрр, едва касаясь бинтов, провёл по едва заметному красному пятнышку на повязке — рана, ожидаемо, кровила. Не сильно, что было хорошо. — Я привык купаться в холодном океане, — усмехнулся буревестник, — Остывшая вода мне не почём. Проводишь? — Провожу, — улыбнулся в ответ Кнёрр, ссаживая с колен Авеля и тоже вставая, — От чего бы и нет? Авель, немного потоптавшись на месте, развернулся к пирату спиной и направился в сторону ванной. Кнёрр, чуть поотстав, полюбовался собственным семенем, стекающим по внутренней стороне бедра его птички, после чего, догнав любовника, под руку довёл его до самой ванны. Вода оказалась довольно тёплой, и Авель, опустившись в неё, блаженно вздохнул. Кнёрр уселся на колени прямо на пол и, положив руки на бортик, устремил задумчивый взгляд на буревестника. Тот на капитана не смотрел. Авель расслабился, размяк, растёкся в ванне, откинул голову назад, так, что вода смочила его белоснежные пряди, прикрыл глаза. Молчание длилось с десяток минут, и время это протекло для Кнёрра незаметно. Затем, не меняя позы, буревестник сказал: — Я солгал тебе, Кнёрр. Прости. Кнёрр, грустно усмехнувшись, отозвался: — Я понял, что солгал… Ты слишком легко читаешься. Я не злюсь. Ни один мускул не дрогнул на лице Авеля, но капитан жизнь бы поставил на то, что на этом лице промелькнуло облегчение и тихая радость: «Он не злится!..». — Я встретил не обычную птицу — то был мой родич, — после недолгой паузы продолжил Авель, — И он, учуяв на мне запах человека, предложил улететь вместе с ним. Думал, что меня насильно держат… Оборотень тяжело вздохнул и Кнёрр, выхватив из воды его руку, несильно сжал её в своих ладонях, затем прижал к губам, коротко целуя. — Я сказал, что на то моя воля, — едва заметно улыбаясь, продолжил буревестник, — И он наказал меня за предательство… — А говорил, что улетел бы, — усмехнулся Кнёрр, — Дважды лгун, выходит. — Да, — согласился Авель, из-под полуприкрытых век лукаво косясь на Кнёрра, — Но за вторую ложь извиняться не буду: вины что-то не чувствуется… В ответ на это Кнёрр лишь хмыкнул и, подавшись вперёд, легко поцеловал этого очаровательного мужчину в губы. В душе его, прежде неспокойной, ныне царил штиль: в эту секунду, в этот миг он точно знал — Авель навсегда рядом.