Голубиная нежность

Любовь — прекрасное чувство! Но что делать, когда на него накладываются оковы табу и общественного порицания? Вот уже десять лет Андрей Штольц носит в сердце обжигающее влечение к своему другу Илье Обломову. Однако этот срок очень условный, ведь даже сам Штольц не знал, когда дружба сгорела дотла и переродилась, словно феникс, воплощённой в ту самую нежность, какую все его знакомые испытывали к жёнам и девушкам. Они были так давно знакомы, что буквально стали неотъемлемыми частями жизни друг друга. Все хорошие воспоминания немца были так или иначе связаны с этим необыкновенным человеком. Да и у Обломова ситуация была идентичной. Существуя по отдельности, каждый из них чувствовал нехватку чего-то важного, того, без которого и жизнь представить практически невозможно. И лишь встречаясь, проводя время вместе они могли насладиться полнотой эмоций, реальность играла новыми красками и хотелось лишь одного — чтобы это ощущение никогда не прекращалось. Однажды Штольц, впервые за долгое время освободившись от рутинных обязанностей, смог позволить себе вернуться из Франции в родную Россию. Вид знакомых пейзажей, расстилающийся вокруг Андрея во время поездки, вдохновляли его и наполняли душу патриотизмом и ностальгией. Вот они — улицы Петербурга, которые молодой человек знал, как свои пять пальцев. Расплатившись с кучером, Штольц ринулся к дому на Гороховой улице. Он торопился так, как не торопился бы даже на какое-нибудь деловое совещание. Ему не терпелось поскорее увидать знакомое и дорогое лицо. Любой из прохожих и представить себе не мог, на встречу к какому счастью прямо сейчас так рьяно устремился Андрей. Да это вовсе и не обязательно, ведь от осознания таких простых мелочей встреча становиться ещё более интимной. Наконец, он прибыл на место. Отдышавшись, Штольц аккуратно, но настойчиво постучался. Дверь отворил Захар. — А-а-а, Андрей Иваныч! Давненько Вы к нам не заглядывали. Проходите же, не стойте, как неродной. Немец, внутренне обрадовавшись приглашению, вошёл в квартиру. Захар повёл его вглубь помещения. — Сложно сказать, когда мы вас в последний раз видели. Месяца три прошло, не меньше. Барин даже заскучать успел. — Неужто он в самом деле вспоминал меня? — с лёгкой улыбкой спросил Штольц — Да, всё говорил о том, что вот, мол, приедет Андрей и разрешит все проблемы — эту реплику Захар произносил уже шёпотом, так как они подошли к комнате, в которой спал Обломов. От слов слуги Андрею сделалось не по себе. И не понятно, то ли из-за того, что у дорогого ему человека возникли неприятности, то ли из-за того, что в этом доме его ждали только для того, чтобы он оказал свою помощь. Но Штольц решил не делать поспешных выводов. Помотав головой с целью избавиться от навязчивых мыслей, он сказал Захару «Ну, ладно, ступай.» и направился в Сонное Царство. Андрей огляделся вокруг: ничего не поменялось со времени его последнего визита. Всё такой же беспорядок, осевшая толстым слоем пыль и создающийся при этом виде общий дискомфорт. Диван с почивавшим Обломовым находились прямо в центре композиции. Храп Ильи наделял её, насколько это возможно, динамикой и жизнью. Штольц не спешил будить друга. Он склонился над его лицом и стал разглядывать расслабленные, мягкие черты. Счастливый человек! Лежит себе, и нет места в его голове сомнениям о неправильности того образа жизни, которого он придерживается. Порой Андрей даже завидовал Илье и его безмятежности. Но его тут же радовала мысль о том, что он может наслаждаться видом этого пленника Морфея. Приоткрытые губы так и манили к себе. Видимо, почувствовав на себе настойчивый взгляд, Обломов таки открыл глаза. Сначала не полностью, ещё только пытаясь осознавать, что тут происходит. Но потом, когда очертания силуэта перед ним стали чётче, он распахнул глаза так широко, как только мог, и радостно вскрикнул: — Андрей! Тут уж и немец не удержался от проявления нахлынувших эмоций. Обломов кинулся Штольцу на шею, а тот, обхватив его за талию, стал безудержно хохотать. — Как я рад тебя видеть! — воскликнул Илья — Давно приехал? — Да нет, только что. Вот, решил тебя навестить. А я смотрю, ты всё так же валяешься на диване? Обломов несколько смутился. Штольцу нравилось периодически упрекать его в бездействии. Но не с целью самоутвердиться, как можно было подумать, а лишь с желанием помочь и подтолкнуть к выходу из зоны комфорта. Обломов — чистейшей души человек, сама простота. Может, и не сохранилась бы эта его редкая черта, детская непринуждённость, из-за которой Штольц и влюбился в него, если бы Илья претерпевал на своём пути лишения и тягости, а труд был бы таким же естественным, как сейчас — лежание на диване. Он рос в любви и сам был способен на безграничное обожание. Андрей знал его природу, берёг его по возможности, словно тепличное растение, но хотел во что бы то ни стало привести Обломова в нормальное состояние. Сам Штольц был деятельным и принципиальным человеком, всё его существо источало мощную энергию. Уверенная походка, прямой взгляд, рациональность мысли — все эти детали рисовали его угловатый и точный портрет. По убеждениям Андрея партнёр, достойный его любви и жизни, должен, если не соответствовать ему полностью, то хотя бы поспевать за динамикой жизни, не знать апатии и стагнации. Обломов был для Штольца самородком, которому нужно лишь придать необходимую форму. И тогда, дай Бог, они смогут сплести воедино свои судьбы. Счастливое будущее казалось вполне реальным. Штольц для лучшего понимания ситуации сосредоточил её в ёмком термине — Обломовщина. Это слово лучше всего прочего отражает суть проблемы, с которой ему суждено бороться, не только самого Обломова, но и в целом рода, к которому он принадлежит. — Скажи, Илья, чего бы тебе хотелось от будущего? — Не знаю даже, я как-то об этом не задумывался — Обломов пожал плечами — меня вполне устраивает нынешнее положение дел. — Эх, а ведь по юности ты легко отвечал на этот вопрос. Вспомни, как тебе был интересен этот мир. Как тебе хотелось его изучить. И ведь вообрази, тебе уже тридцать с лишним лет, а ты так и не увидел, какой бывает жизнь. — На что мне эта жизнь, Андрей? Можно подумать, в иных странах совершенно другие люди ходят. И нет, мол, среди них проблем и забот, пустого дворянского сословия; поверхностных писателей, только и знающих, что изобличать грешников… — Но ты ведь не можешь утверждать этого наверняка, пока не увидишь всё сам! Кроме того, Илья, поверь мне — человеку, пробывшему за границей достаточно много времени, что мир неоднороден. Надо лишь пойти ему навстречу, совершить хотя бы небольшой шаг и тогда, уверяю, ты найдёшь в нём место. Твоей душе, что дороже всякого золота, выпадет возможность остаться бессмертной. — Звучит, конечно, заманчиво, но… это ж придётся прилагать усилия… — А как иначе? Зато результат окупит все трудности. Что скажешь? — Штольц взял Обломова за руки и стал пристально смотреть ему в глаза. В тех глазах читалась надежда, практически мольба. Молчание. — Андрей, я не уверен, что это хорошая идея, — мямлил Обломов. Штольц наклонился к уху друга и ласково прошептал: — Просто доверься мне. Ты же знаешь, что я готов преодолевать с тобой любые трудности. После того, как я наконец-то подниму тебя на ноги, тебе же самому будет хорошо. Нет, нам будет хорошо… Губы Андрея начали скользить по белой мягкой шее, а руки хватались за чресла. Дыхание Обломова участилось, на лице выступила краска. Он вопрошал: — Ты ведь будешь со мной нежен? — Буду, Илюш О, как же долго Штольц ждал этого мгновения! Сейчас он каждой клеточкой кожи чувствовал тепло своего возлюбленного, дышащего неровно и сбивчиво прямо под ним. В Андрее проснулось желание обладать, сплестись с Обломовым в единый чувственный, пульсирующий клубок. Тот, кажется, это желание уловил и ответил на него взаимностью, прижимаясь всё ближе к грубому телу немца. Обломову нравилось ощущать себя находящимся полностью в его власти. Сближение после длительного расставания наконец-таки произошло. Теперь для этих двоих не существовало ничего: ни неразрешённых дел в имении, ни необходимости в ближайшее время ходить на разные деловые встречи, ни даже Захара, который мог сидеть в соседней комнате и слышать все последствия жаркой ночи господ. Штольц однако между делом произнёс: — Но знай, я не привык ждать. Запомни один простой принцип: теперь или никогда! Ты должен принять окончательное решение уже сейчас. — Андрей, не останавливайся, продолжай. — А ты пойдёшь за мной? Ты готов разделить мой жизненный путь? Илья умоляюще застонал: — А-ах, да!.. Я твой, Андрей, с тобой всюду Штольц ухмыльнулся, как ухмыляются обычно поймавшие добычу хищники. После своего маленького апогея он крепко поцеловал Обломова. Тот прижался щекой к Андреевой мощной груди и почувствовал биение его сердца. Больше всего Илье хотелось быть понятым и защищённым тем единственным на свете человеком, которого он любил и которому безоговорочно доверял. Этот самый человек и раньше упрекал Илью в бездействии, но только сейчас решился на радикальные меры, может быть даже оттого, что по-настоящему его полюбил. — Хороший мальчик, — произнёс Штольц, довольный собой — если будешь меня слушаться, то я смогу удовлетворять тебя каждый день. Сегодня пока отдыхай, а завтра я приду и помогу тебе в новых начинаниях. До завтра!