подпись “ily” на воздушном змее из самодельных плакатов

Звёздный ночник покажет

Всю глупость наших дум,

Ведь я всю свою молодость

В тебя ужасно был влюблён

...погода обещает быть дождливой, синоптики же предполагают о затяжном ливне на всю неделю. Не забывайте зонты, с вами было радио... От ветра качались самодельные ловцы снов, фенечки, флажки с плакатами и уверенность. Днём чердак наполнен самодеятельностью, рисунками, печеньем, конфетами и чуточку — ответственностью. Радиоприёмник вместе с голосом диктора барахлил. О дождях бабушка говорила целый день, пока заваривала чай, пекла что-то тёплое, достаточно вкусное, и встречала внука. Летом Чонвон свободен от школы, правил, наигранной заинтересованности и наказаний учителей. После отправления его к ближайшей родственнице покупка радиоприёмника на накопленные и сохранённые деньги стала первым же делом. Очень сложно было прятать их почти год, ведь выпускники к тому времени наглели и отбирали у более мелких жалкие пару купюр и монеток, присланных родителями. Все делали вид, что всë хорошо. Чонвон устал играть в эту проигрышную игру. Он хочет плести фенечки, писать стихи не в подаренных кем-то тетрадях для уравнений и столбиков, а в своей личной книжке, которую бы не показывали остальным. Он хочет слушать музыку из собственного проигрывателя или, хотя бы, радиоприёмника. Он хочет коллекционировать пластинки, ходить на концерты с друзьями и жить. Дружить, смотреть, слышать, слушать. Ему так надоело быть никем. Техника на подоконнике играла иностранные, приятные слуху песни. Рядом сидел весь такой опрятный и улыбчивый Джей с фиолетовыми ладонями. Он гудел и кряхтел, хотел испачкать штаны Чонвона тоже: — Самолёт туда рисуй, иначе тебя разукрашу! Он выглядел здоровым и счастливым. — У меня школа закончилась. Плакаты не по моей части. И любимым. Чуточку. — Я вызвался помочь, наш горе-художник заболел. Да и нам не обязательно стараться. Напиши что-то типа: “Занимайтесь спортом, так вы сохраните деревья!”, а рядом нарисуй довольных птиц и цветущую траву. — В этом нет логики, — жуя печенье, отвечает Чонвон, — ты не спасёшь деревья, даже если будешь вставать очень рано. — Но читающие этого знать не будут. Наша задача — доделать и сдать его как можно скорее. Из меня художник так себе. Плакат, изначально посвящённый теме здоровья, стал украшен ладонями Джея, его фиолетовыми и большими ладошками. Светло-серая футболка сверкала блёстками в форме звёзд, гуашью разных цветов. Помимо плаката Чонвон плёл фенечку и успевал отвлекаться на ловца снов. — Ты как, кстати? — Джей, осматривая шедевр, хмурится. — Как год прошёл? Резкий ответ неприятен, ведь: — Обычно. — Может, что-то иль кто-то новый? — Ты же знаешь, мне нечего тебе рассказать. И он это знает. И ему от этого на стенку лезть хочется. Ведь он прекрасно знает, что ничего общего, кроме него, Джея, между ними нет. Чонвон — мальчик, учащийся и живущий в обычной школе-интернате, где скудные приёмы пищи три раза в день по расписанию, где достаточно сложно завести что-то вроде дружбы, где выжить, а точнее, жить счастливым, невозможно. Чонвон — мальчик, родители которого сняли с себя ответственность за его воспитание, на тяжким трудом заработанные деньги, которых хватило, чтобы отправить ребёнка далеко, оплатили его обучение в пугающем заведении. Бабушка, к счастью, жила в городе, куда его выбросили, но даже приютить на лето согласилась из жалости. Жалко было — единственный внук. Чонвон копил годами ради трёх месяцев лета, испытывал недоверие ко всему, что встречал, и любил творить своими руками в тишине. Любил носить огромные свитеры, скрывающие рукава и сердце. Он сильно отличался от Джея, выросшего в полной, достаточно богатой и любящей семье. От Джея, учащегося в хорошей гимназии, с добрыми, понимающими учителями. Он не особо выделялся среди учеников, но хорошо дружил с несколькими, активно участвовал в конкурсах, соревнованиях, уважительно и тесно общался с учителями. Его школьная жизнь была загадкой, мечтой и завистью Чонвона, который сильно отличался от Джея. Ведь Пак мог поехать с товарищами на лето в путешествие, мог отдыхать на морях, общаться и танцевать, а не сидеть на пыльном чердаке, обустроенном под комнату мальчишки-сироты, и выдумывать предлоги для разговора с ним, прикрываясь просьбой. Они жили по-разному всегда. Они абсолютно не похожи. — Расскажи мне о чем-нибудь новом у вас, — просит его Ян. И он рассказывает. Тайна пропавшего со столовой пирога раскрывается, делятся впечатления о новеньком и теперь близком человеке — Ники. Джей рассказывает, как участвовал в олимпиадах, когда понятия не имел, на какой предмет шёл. Рассказывает о поздравлении классного руководителя с днём рождения, о походе тридцати учеников и трёх учителей, о будничных шутках и подвохах. Он делится своей жизнью, и Чонвон влюбляется в неë, пока Джей — в него. “Люби меня, а не мою жизнь”, — стучит сердце. — Я спокойно позвонил ему, — шипит размеренно голос, о чём-то повествуя. Чонвон слушает и завидует. Чонвон слышит свои мысли и стыдиться их. Ведь Джей — единственный его друг, помощник, экскурсовод по внешнему миру. В конце концов человек, которому просто повезло родиться в хорошей семье с золотой ложкой во рту. Это ещё не значит, что и живётся ему хорошо, но явно лучше, чем Чонвону. А Джей пытается сказать ему, что наплевать на школу и злых учеников с учителями, наплевать на злую судьбу, лучше давай смотреть из окна за падающими огоньками, собирать разноцветные звезды на наших потрëпанных свитерах и футболках, давай пачкать гуашью свои ладони, оставляя след на бумаге, и греть сердца. Давать жить, любя? Любить, живя? “Ты живёшь слишком счастливо, зачем тебе серое пятно вроде меня?” — плачет взгляд младшего. — Влюбляйся не в мою жизнь, а в меня, — кашляет сердце старшего. Наверное, они понимают, что в жизни друг друга являются яркими, никак не стирающимися пятнами. Они вырезают флажки из бумаги, чтобы обклеить ими комнату, из старых, сделанных по таким же причинам плакатов создают воздушного змея, на котором Джей тайно и быстро пишет “ily”. Старая кровать скрипит под их ду́шами и мыслями, ночник размазывает по потолку кляксы света, от ветра покачиваются вырезанные флажки, ужасный незаконченный плакат “Спорт — это жизнь” и уверенность в том, всë будет только хуже.