Dancing with your ghost

Holding on too tight, head up in the clouds (Держусь за тебя слишком крепко, витая в облаках) Heaven only knows where you are now. (Только небеса знают, где ты сейчас) Пересохшие и местами потрескавшиеся губы жжёт после очередного глотка чего-то терпкого и приторно — что аж до тошноты — сладкого. Чифую сейчас уже и не помнит, чего именно, если честно. Яд алкоголя обжигающей волной проходит вниз по горлу, по всему телу, выжигая след, будто раскалённое в углях железо, лишая способности дышать и здраво мыслить — на деле же, способность к этому парень потерял еще, по меньшей мере, полчаса назад, когда слегка подрагивающей рукой уже привычным движением потянулся за штопором. Казутора сегодня вызвался сам закрыть зоомагазин после смены и разобраться со всеми бумагами. Чифую не стал препятствовать и, пожелав хорошего вечера, направился к остановке. Он заметил, ещё когда они только начали работать вместе, что для Ханемии любая муторная деятельность вроде разбора бесконечных чеков и документов на недавно привезённых в их магазин котят — способ отвлечься от мира; от всё ещё преследующих его даже спустя столько лет навязчивых мыслей, частенько выливающихся в ночные кошмары, о которых Тора однажды рассказал ему, когда явился утром с огромными синяками под глазами. И Чифую не стал бы кривить душой, он тогда всерьез подумал, что парня кто-то хорошенько избил. И если Ханемия предпочитает заваливать себя работой чуть ли не до потери сознания, чтобы хоть как-то справиться с этим, то единственное, что до сих пор не давало Мацуно погрязнуть в бездне воспоминаний окончательно — это тишина. Каждый раз, когда становилось совсем плохо, он уходил, закрывался в себе, позволял восполённому и измученному мозгу отдохнуть некоторое время, пока не станет хоть капельку лучше. Хоть немного, пожалуйста. Он позволял мыслям беспорядочно штурмовать его мозг, больше не сопротивляясь их безудержному потоку, прежде чем вновь закрыть чувства на огромный ржавый от времени и редких слез замок, и выбросить такой же проржавевший насквозь ключ куда подальше. За последние двенадцать лет, пролетевших, словно дни, он привык справляться со всем в одиночку, и боль от воспоминаний — не исключение. Часто ведь говорят, что время лечит? Так вот, Чифую со всей своей искренностью хотел бы хорошо врезать тому, кто однажды решил высказать подобную мысль на радость людям. Мацуно не единожды убеждался в обратном: время не лечит — вместе с ним приходит лишь иллюзия того, что всё прошло. Время заставляет думать, будто так больно уже не будет, и вот, когда ты вновь можешь смеяться и думаешь, что наконец-то выбрался из этой пучины отчаяния, оно в самый неподходящий момент вновь бросает тебя обратно. И при этом бросит обязательно с размаха, убедившись, что пришибло сильно. И ни за что не пожалеет ведь, как бы тяжело потом ни было. И, зачастую, справиться с этим может быть даже сложнее, чем впервые. Со временем зияющая чёрным дыра на том месте, где по всем законам анатомии должно стучать наполненное жизнью и энергией сердце, становится лишь незаполнимым чувством пустоты, с которым ты учишься жить и думаешь, что в груди всё ещё что-то так же громко и неизменно бьётся, как и всегда до этого. Время лишь снисходительно позволяет привыкнуть, но оно не лечит. Не обрабатывает свежую рану, не прикладывает подорожник и не гладит успокаивающе по голове. Время не забирает всю боль себе, вновь наполняя волей к прежней жизни. Никогда. Оно оставляет лишь грубый неровный рубец, готовый в любой момент начать вновь кровоточить, стоит по неосторожности приоткрыть скрипящую и готовую вот-вот сорваться с петель дверь, что до этого закрывала болезненные воспоминания. Чифую сидит на широком стылом подоконнике, прислонившись к стеклу щекой и подогнув ноги. Он предусмотрительно оставил недопитую бутылку на полу: всё-таки завтра среда, а не воскресенье, и ему всё так же нужно открыть магазин в восемь. Дождь за приоткрытым окном льёт так, что, кажется, ещё пара часов, и холодная вода затопит весь Токио к чертям, а по новостям вечно собранные ведущие начнут перечислять номера экстренной помощи. Но, в общем то, оно и к лучшему — не придётся больше лицезреть до жути жизнерадостную повседневную суету этого города. Звенящая тишина пустой квартиры сводит с ума, Чифую устало прикрывает глаза и, тихо выдохнув, облокачивается затылком о холодное стекло позади себя. — Чифу, — Баджи обнимает его сзади, мягко обхватывая плотную ткань домашнего худи руками и слегка наклоняется, чтобы уткнуться носом в изгиб его шеи, пока парень тянется за чашками. — Ты умеешь танцевать? — … — После секундного ступора в голове Чифую сразу же появляется список «Две тысячи безумных идей Кейске Баджи» — который он на полном серьёзе обещал составить, если брюнет выкинет ещё хоть одну глупость — потому что… С чего вдруг он это спрашивает? — К чему это сейчас? — Ни к чему. — он осторожно разворачивает блондина к себе, и коротко целует, упираясь рукой в столешницу позади него. — Просто подумал, что мы можем попробовать. Чифую наконец-то достаёт чашки и ставит их на стол, выбираясь из объятий парня под его недовольное ворчание. И, в целом — думается Мацуно, пока он разливает кипяток по чашкам — идея, может, и не такая плохая: им ничего не мешает сейчас устроить хоть танцевальный батл посреди кухни, показывая свои умения обходить стулья, но, почему-то тут чувствуется какой-то подвох. Всё же, он знает Баджи не первый день, и знает, что — к сожалению, или к счастью, неизвестно — в его голове ничего не может быть просто так, и на что бы то ни было у него всегда есть свои причины. Или сегодня какой-то особенный день, и он просто хочет подурачиться немного? Кто ж его знает, этого безбашенного… Мацуно подозрительно смотрит на парня и показательно не подходит ни на шаг. — Ты хочешь? — через несколько секунд всё-таки сдаётся он, и отодвигает дымящиеся чашки подвльше от края стола — на всякий случай. — Только если ты тоже хочешь. — Баджи улыбается так мягко и нежно, показывает, что никаких скрытых мотивов у него нет, можно не беспокоиться. Подходи, мол, бери — чист как лист из нового альбома. А Чифую от этой его улыбки ведёт основательно. Колени, конечно, не подгибаются, а щёки не заливаются ярко-алым, как у главной героини сёдзё манги, перечитанное количество которой он уже и не помнит, но парень чувствует, что он сейчас опасно близок к этому состоянию. Красная предупреждающая черта запрета, что мигает как в последний раз, давно пересечена, назад не повернуть — остаётся только вперед в неизвестность, и главное без сожалений, иначе неинтересно. Раньше Чифую всё гадал, чего все так прицепились к этим улыбкам, будто до этого люди так не умели, и вот вдруг внезапно научились и ходят теперь радуются. Чего в этом особенного нашли? А вот сейчас смотрит, не отрываясь, и всё понимает. Особенно понимает то, почему говорят, будто на улыбку любимого человека вечность смотреть можно, и то мало будет. Так, словно пол из-под ног уходит, и остаётся лишь парить в невесомости, цепляясь взглядом за эту самую улыбку искусанных губ, в надежде не провалиться в пропасть без неё. Парень подходит к Баджи, вновь возвращая объятия. Утыкается носом в грудь, вдыхает слабый, немного терпкий запах мокрого леса — любимый одеколон брюнета — уже успевший стать для Чифую слишком привычным. Зарывается пальцами в складки его футболки на спине и расслабленно выдыхает, прислушиваясь к его размеренному сердцебиению. Кейске на это тихо, бархатисто смеётся, целует светлую макушку и прижимает парня ближе к себе, окутывая теплом полностью. И это действительно ощущается для них обоих так по-домашнему… Дом — то место, где чувствуешь себя в безопасности, так ведь говорят? Баджи медленно ведёт руками вниз, с лёгким нажимом проводит по узкой спине Чифую, затем поднимается к рёбрам, чувствующимся даже через ткань одежды, и вновь опускается вниз, останавливая ладони чуть выше линии бёдер. — На плечи. — тихо, почти шёпотом, подсказывает он, и до Мацуно не сразу доходит смысл. Через пару секунд он всё же понимает, что имел в виду брюнет и, чувствуя себя невозможным дураком сейчас, немного отстраняется, чтобы устроить ладони на широких плечах Баджи. Стоять так, на удивление, оказалось очень удобно, Чифую поднимает немного растерянный взгляд на парня, и тот в ответ смотрит спокойно и обнадёживающе, так, будто всю жизнь только и делал, что танцевал, хотя Мацуно проще поверить в то, что Кейске наконец-то за ум взялся и перестал творить не пойми что. Баджи на пробу делает небольшой шаг назад, улыбается, показывая аккуратные белоснежные клыки, и тянет Мацуно на себя. Выходит немного более резко, чем он ожидал, его горячие ладони всё ещё лежат на спине Чифую, из-за чего тот буквально наваливается на него, а Кейске сразу же машинально прижимает его к себе, не давая упасть. Несколько секунд они всё так же молча стоят, и Чифую, не выдержав, первый заливается неловким смехом. Звучит приглушенно из-за футболки брюнета — он всё ещё не отстранился — и оттого тихо, но Баджи, пытающийся стойко выдержать всё это время, тоже подхватывает. И вот, теперь они вдвоём, стоя в обнимку на маленькой кухне, пытаются унять накативший внезапно приступ смеха — у Чифую даже еле заметные слёзы в уголках глаз заблестели. — Ты уверен, что это была хорошая идея? — наконец, немного отдышавшись, спрашивает он. — Ну… — Баджи неоднозначно поправляет шелковистые волосы и улыбается на одну сторону. — Ничего ведь не случилось, так что, да. Ты так не думаешь? — Я в принципе ни о чем не думаю сейчас. — Мацуно вновь прижимается чуть ближе к его груди и сонно прикрывает глаза. Баджи хмыкает и покорно обнимает его, медленно поглаживая вверх-вниз по спине, иногда задевает кончиками длинных пальцев край его домашней, такой любимой им, Баджи, кофты, и Чифую в его руках полностью расслабляется. Свет от фонаря, одиноко стоящего напротив их балкона, бьёт прямо в окно, перемешиваясь с домашним уютом и тишиной и, почему-то в этой, казалось бы, самой обыкновенной вечерней атмосфере идея потанцевать вдруг вновь кажется Чифую довольно привлекательной. Он слегка отстраняется и, сонно потерев глаза, смотрит на Кейске. — Давай продолжим? — Всё-таки понравилось? — брюнет смотрит с хитрым, будто кошачьим, прищуром, и в янтарной глубине его глаз Чифую улавливает озорные огоньки. Тот тем временем снова перемещает одну ладонь на поясницу блондина, а свободной берет его руку в свою. Мацуно согласно кивает и переплетает их пальцы — у Баджи руки сухие и тёплые, согревают его холодную ладонь, и он невольно улыбается, чувствуя разливающееся от этого тепло. Они пробуют начать ещё несколько раз, пока не поймают подходящий и удобный для обоих ритм, всё ещё немного неловко посмеиваясь и останавливаясь время от времени. Кейске ни на секунду не выпускает мягкую ладонь Чифую из своей, и забывается в чарующей радужке лазурных глаз, мечтая лишь навсегда утонуть в их океане спокойствия. Он наклоняется, оставляя практически невесомый поцелуй на порозовевших губах парня, будто боится, что может навредить ему своим прикосновением. А Чифую мягко на этот порыв улыбается и тянет ближе к себе, позволяя целовать молочную кожу на щеках, а после сам чуть потягивается и прижимается к парню губами. Их музыка — едва уловимое через раскрытое настежь окно шуршание сухих листьев, кое-где еще оставшихся одиноко висеть на деревьях. Их музыка — шум мелких камней под колесами изредка проезжающих под домом машин. Их музыка — тихие, едва различимые шорохи соприкасающихся в танце тканей их футболок. Их музыка — размеренное, спокойное дыхание друг друга и редкие тихие смешки. Каждый звук кажется утонченной мелодией, способной ввести в транс, и каждый из них согласился бы отдать все, что имеет и имел, только бы остаться в этом трансе — этом сне — навсегда. Крупные и наверняка холодные, как кажется Чифую, капли стекают по стеклу снаружи, переплетаясь, оставляя прозрачные следы, и он не позволяет ни одной стечь вниз по его щекам. Слёз больше нет — он попросту перестал в них нуждаться. Да и совершенно бессмысленно это всё, как ему кажется. Сегодня тридцать первое октября. Ну, если точнее, уже вчера: слепяще яркий сейчас, в темноте пустой гостиной, экран телефона показывает, что уже почти час ночи, а значит Мацуно просидел на этом отбитом подоконнике почти три с половиной часа. Он нехотя встаёт и, подобрав с пола бутылку, идёт в спальню: всё-таки нужно поспать хоть немного, не станет же он заставлять Казутору работать не в его смену второй раз за неделю. Ханемия, безусловно, всё бы понял и сразу же согласился, но Чифую в таком случае совесть загрызла бы окончательно. Всего через несколько дней, третьего ноября, они вместе пойдут на кладбище, как делают последние четыре года. Заменят старые цветы и поедят лапши, обязательно оставив порцию и для Баджи. Тора, как всегда, будет отстранённым, мрачной молчаливой тенью останется ждать в стороне, пока Мацуно устанавливает букет сухоцветов на месте предыдущего, пожухлого и дряхлого, а затем пойдет домой раньше, оставив Чифую наедине с Кейске. Пусть поговорят, им уж точно есть о чем. И Чифую до сих пор не может себе ответить, каким вообще образом они с Ханемией сошлись спустя столько лет, да и вряд-ли когда-нибудь сможет. Он уже просто свыкся с тем, что Казутора теперь практически всегда рядом, и менять ничего не собирается, раз они уже к этому пришли. Вдвоём им проще справиться со всем этим — даже смогли сработаться и открыть зоомагазин, как всегда хотел Баджи — вот и держатся друг друга как последнюю возможность не опуститься на тягучее дно с головой. А всё-таки судьба любит иронию. Чифую обессиленно падает на одеяло, так и не сняв футболку, и устремляет пустой взгляд в потолок. Сейчас он поспит — словно мантру, въевшуюся в подсознание, прокручивает он в голове — и утром всё вновь будет хорошо. Как и каждый раз до этого. Never got the chance to say your last goodbye (У нас никогда не было шанса попрощаться в последний раз) I gotta move on, but it hurts to try. (Мне нужно двигаться дальше, но больно даже пробовать)