Под стеблями ликориса

У Блэйда перед глазами — круги. Алые, бешенные, в два ярда и дальше до краёв резиденции, марево крови-крови-крови. Руки в крови на вкус, как мёртвое море – Блэйд кусает до хруста эпифиза, клыками в лучевую артерию, разрывая связи нервов. Чужая боль обливает его анестетиком. Этого недостаточно. Он рвёт за волосы до уродливых плешин, упирая в пол и кулаками в кадык, руками голыми по груди, пока под ногтями не начинает гореть от сопротивления чужой кожи. Соль облизывает старые-свежие раны, соль на его стороне — растворяет свежий эпидермис, даёт дотянуться до хитросплетений сухожилий и плоти. У Блэйда перед глазами круги от агонии и злости. Под его ладонями мёртвое в ужасе тело, но в слоях новой кожи ни следа Пожирателя Лун. Море обгладывает их по родному – лишь одного, всегда одного — и тянет в спокойное лоно, связь надрывается близостью. Блэйд смотрит в породистое лицо и не видит того, чего хочет. Море обгладывает их до костей. Его здесь нет. И Блэйд просыпается. Маркирует новый путь сквозь межзвездное ничего раньше, чем успевает сменить старый бинт. Монитор покладисто принимает коррективы. Большой плюс мёртвых суден: никто не задаёт лишних вопросов. *** Бирюза на бордо смотрится мерзко. В этом сне море не пенится подле ног, волна раскатисто замерла — девятая из десяти, монумент трещащего терпения, нависающая над их головами. У Дань Хэна мученически сведены зубы, рука трепещет на древке копья, и он весь зафиксированное в моменте «подойдёшь ‐ убью». На его лице узнавание. Не то. Этого недостаточно. Он помнил муку от когтей и хрипящую ненависть в глотке, но не узнавал ни лица, ни имени. Не помнил вина из кубков. Как удобно было предавать того, кого не знал столетие. Блэйд чувствует – хлыстом запах водорослей и бурлящую силу за спиной, способную проломить пианино позвонков. Морской пеной дышится легче. Она напоминание, что тот, кого он ищет, ещё здесь. Он делает шаг и Дань Хэн ведётся – внутри воет разочарование, о н бы не повёлся, не сравнивать ежесекундно невозможно —, режет копьём горький воздух. Всё его тело струна и сопротивление, ломай не ломай, как не складывай, а деталей не хватит. Блэйду ломать не впервой. Когда сон закончится, он умоется кровью перерождения видьядхары и утонет лицом в кленовых листах. Под кромкой волны бьётся связь длиною в жизнь. Если долго слушать, она сольётся с твоим сердцебиением. Если долго слушать, можно сойти с ума. Блэйд засыпал под её рокот не первое десятилетие. Наверное, терять рассудок было слишком поздно. *** — Убирайся. Холодно. Неотрывно в глаза, акт злости – выдрессированной и покорной, как хиганбана. Дань Хэн с годами лишь этим и промышлял. Как покрепче ухватить поводья контроля над самим собой, как не спустить бешенство в самоволку. Какая жалость. Ты становишься слишком похож на самого себя. Под ним Блэйд замерзает. Ступня на его груди, северно-ядовитые воды в загривок. Молот и наковальня, умирать от копья в глотку или захлебнувшись в чужом прошлом. Волна крепнет за плечом Дань Хэна тревожным предзнаменованием, готовая разбить их, поглотить со всей ненавистью и желанием. Какая жалость. Уйти со сцены в её кульминации невозможно. А потом вспышками, маревом перед глазами и это как лезвием катаны по венам — с брызгами, болью где-то внутренне, но привычно и от того харкает отравой, что Дань Хэн распустил в нем. Это подло и абсолютно в его стихии. Надрез по сердечному механизму, игра на струнах, после которой не сжать пальцы и меч опадёт в волну. Всё это было его. *** В путеводной карте Дань Хэн был отмечен маячком, до которого оставалось протянуть руку и не хватало совсем чуть-чуть. Во снах Дань Хэн не мог сбежать с очередной попуткой и был раскрыт на ладони клёном Бургера. На месте их прошлой смерти ликорис распустил мясистые стебли. Дань Хэн лежал в нём — безбожный, отпечаток старой истории — и вынуждал себе поклоняться, не ведая. Как обросший мхом монумент Бога, чьими касаниями благословляли детей, а ныне забыли к нему тропу. Он не замечал в себе былого величия, но оно шло с ним рука об руку сквозь время. Оно цвело — ранами, побоями и сожалениями. Блэйд сделал шаг. Копьё, лежавшее под рукой, не сдвинулось. — И͝н͠сӥн͌ — свело виски. заныло под рёбрами. не сердце, уверен блэйд, всего лишь старые шрамы, утром снова менять повязки. это привычное, если много раз повторять, смиряешься. — ка͜к м̐н͡о͜го̆ л̕етͅ проͅш̍ло̕? Он садится рядом. Легче списать гул в голове на душный запах ликориса, чем — Дольше отведённого. — обрывает Блэйд. Он хотел его убить. Нестерпимо. Смерть гарант, что больше тот не ускользнет, не испарится, не сплавиться с новой оболочкой. Блэйд оставит его труп в галерее трофеев и наконец выдохнет Мару из своих лёгких. — Сколько же пришлось тебя ждать. Цикл за циклом. Блэйд прикрыл глаза. Голод изводил, как в самые худшие годы: хотелось пятнами по коже, под самый загривок. Бусами крови по шее. Он вдохнул глубже, успокаивая разогнавшуюся кровь. Стоило стерпеть, в реальности оставалось преодолеть лишь несколько световых лет. Для него — пару секунд. Мёртвый ликорис прорастает сквозь них. Дань Хэн просыпается, впервые не помня собственных снов и испытывает лишь абсолютный, первородный ужас. *** Реальность похожа на морок, густой непроходимый кошмар. Дань Хэн смотрит равнодушно — глаза полумесяцы, глаза поволока морского дна. На тебя обратил взор Бог, который не знал в жизни сожалений или вины. Вытеснил иные веры с мимолетной жестокостью. Когда-то Блэйд играючи приклонил бы перед ним колени, в шутку. Когда-то. Излишне давно, чтобы пытаться считать. В полусне он ведёт по холёной — сухой, теперь постоянно сухой — губе. Рассечена до мясистых каналов, Блэйд вырисовывает их пути в карте памяти на сохранение. Пальцами, языком, клыками. Кровь пульсирует на кончике. У Блэйда кружится голова. Ему нравилось, как особенно мучительно изгибались черты, стоило надавить на излом рога. Провести по трещине кости. Дань Хэн отказывался баловать даже такой мелочью. С его свирепостью могло тягаться только его упрямство. Воистину драконья гордыня. Он не смог заставить Дань Хэна просить. Заставить Пожирателя и подавно. Но чем еще занять свою вечность, чем попытками достичь невозможного?