Небо превыше всего

      Небеса ему помогут — он уверен. Он чертит на полу призывную пентаграмму, впервые за долгое время пачкая белые рукава.       Синий небесный свет вонзается в потолок прожектором и являет голову — голову Метатрона. Как когда Азирафаэль звонит Кроули, и его переводит на автоответчик. Обладатель телефона сейчас занят (но Кроули всегда отвечает ему в конце концов, иначе и быть не может).       И автоответчик... Это верно: у Всевышней ведь много дел, как он мог забыть? С другой стороны, что может быть важнее уничтожения мира прямо сейчас?       Позже, остановив Армагеддон, они пьют с Кроули, и возвращаются к этому разговору длиной в тысячи лет.       — Что-то вне времени и пространства, очевидно — вот, что занимает ее внимание, — отвечает ему Кроули, залпом допивая шестой стакан виски. Он уже не совсем собран: волосы растрепались больше обычного, узел галстука съехал до середины груди, а на шее заметно бьется жилка. Он махает стаканом, словно кистью, словно рисует созвездия, как в давние, давние времена. — Что-то не-пос-ти-жимое, ангел. Настолько далекое от нашего разумения, что мы даже не в силах представить. Ха-ха.       — Ты зря саркастичен, — журит его Азирафаэль. — Великий Замысел...       — ...да-да — Велик и Непостижим. Знаешь, что я думаю? Это просто обман. Нет, не так — это Обман. Слышишь заглавную букву? Вот такой вот огромный, вселенского масштаба Обман. Может, Всевышняя сама не знает, что хочет сделать, и просто сказала, что он непостижим, чтобы не выдать свою некомпетентность.       — Прекрати! — Азирафаэль в неожиданной вспышке бьет кулаком по столу. И сам же выглядит испуганным от такого поведения.       — Ого, — Кроули смотрит на него поверх очков. — Не знал, что в тебе есть такое.       Он улыбается.       — Ты не можешь такое говорить!       — Что ты чуть-чуть, совсем капельку злой?       — Нет! Про Всевышнюю, — Азирафаэль дергает лацканы пиджака, чтобы успокоиться. — Так нельзя говорить.       — Какой ты ангел, — Кроули растягивает губы в улыбке-которая-не-улыбка. — И что со мной сделают? Низвергнут? Плохие новости — я уже демон.       — Я не за тебя беспокоюсь... — отвечает Азирафаэль и через секунду понимает, что сказал. — Я имею ввиду...       — Я знаю, что ты имеешь ввиду, — Кроули откупоривает новую бутылку, и тяжелая струя, пачкая брызгами белую скатерть, опускается им в стаканы.       — Я...       Кроули сует ему в руки стакан, на секнуду обжигая своими горячими грубыми пальцами, и смотрит в окно.       — Посмотри на этих глупцов. Напились и цепляются друг за друга. В самом деле: люди такие смешные.       

***

             — Уриил?       — Нет. Есть только один подходящий человек. Ты.       На секунду Азирафаэль больше не может соображать. У него кружится голова.       — Прошу прощения. Я?       — Ты.       Мататрон говорит: ты получишь чрезвычайные полномочия. Ты поможешь воплотить Великий План.       Ты сможешь сделать Кроули ангелом снова.       Азирафаэль так рад, что не может соображать. У него трясутся руки и с лица не сходит улыбка. Он врывается в книжный магазин, не зная, с чего начать.       Зато Кроули знает. И чем закончить — тоже.       Обжигающий темный поцелуй навсегда остается на губах Азирафаэля печатью неисполненных обещаний и разбитых надежд.       Но Небо превыше всего.       Так что он оставляет свой книжный магазин, чай за столиком под навесом, танцы и фокусы — всю свою земную жизнь — и уходит. Ведь там что-то непостижимо Важное.       А непостижимое дороже известного.       

***

             Сияющий божественный свет изливается на Иова, и Иов почти сгибается под его тяжестью. Голоса, сложные и давящие, окружают его, как приказ.       Азирафаэль переносит вес с ноги на ногу и тяжело дышит. Что-то сложное происходит внутри него. Этому нет названия.       — Не завидуй, ангел, это того не стоит.       Азирафаэль оборачивается на Кроули, испуганный, но полный праведного гнева.       — Я не!.. — он трет пальцами переносицу и на секунду прикрывает глаза. — Иов достойный человек. Наверное, достойнейший. Поэтому бог говорит с ним.       Кроули склоняет голову к одному плечу, потом к другому, не споря, но и не соглашаясь, и они вместе смотрят, как Иов, пошатываясь, бредет к себе домой.       Кроули снимает очки, протирает их краешком балахона, проверяет чистоту, взглянув через них на солнце, надевает обратно и говорит:       — Знаешь, если цена любви бога — потерять все самое дорогое, я рад, что он меня ненавидит.