Спирали, утопленники и ещё немного аналогий

Кроули нравилось думать, что он не пал, а спустился по наклонной. Пара вопросов там, пара вопросов здесь… В его цели не было ничего плохого. Он даже никому не врал, никого не убивал (убийств тогда ещё не придумали), он просто спрашивал. Любопытство — грех. Он не хотел скоропостижно потерять то, над чем так трудился. Он хотел, чтобы его работу, всю эту красоту, видели другие, чтобы наслаждались этим зрелищем так, как это было задумано. Оказалось, привязчивость к вещам (пусть даже эти вещи — звёзды да туманности) и желание делиться прекрасным — тоже грех. Никто его об этом не предупредил. После падения Кроули нравилось сравнивать положение дел с утоплением. Он упал с неба, где прежде невинно порхал, прямо в воду, и постепенно захлебнулся в ней. Однажды и к нему пришёл тот момент, когда уже перестаёшь заполошно молотить руками и ногами, когда покидает лёгкие последний кислород и холодная вода уже не кажется такой холодной, она уже температуры твоего собственного тела. И вот он так погружался в эту воду, погружался… Вот только в отличие от остальных он умудрился развернуться на глубине. И вот Кроули с комфортом устроился на самом дне, буквально, но его вечно запрокинутая голова утопленника будто не перестаёт смотреть вверх, ловить жадными до света змеиными глазами блики солнца на водной глади, а возможно, иногда и тени тех, кто летает там так же невинно и беззаботно, как он когда-то. Со дна ему было прекрасно видно как всю толщу воды, так и то небо далеко наверху, где он раньше был. И это было неоценимым преимуществом — видеть всю систему сразу, насквозь, от края и до края. Пусть не каждую шестерёнку, но все общие процессы точно были различимы и, спустя тысячелетия, до боли заезженны. Мир — огромная спираль, если смотреть на неё с правильного — задуманного — угла. Уж точно не это планировал Кроули, когда закручивал попросту визуально красивые узоры спиралевидных галактик на заре времён — конечно не об этом, но созданная в одной из этих спиралей, в Млечном Пути, жизнь и правда оказалась до смешного такой же цикличной. И за всем этим наблюдением он как-то совершенно забыл — позволил себе забыть, — что Азирафаэль эту самую спираль никогда и не видел. Не видел цикла неизбежности, который со спокойствием подводного мертвеца созерцал Кроули. Ничего не меняется, как ни старайся. Даже если что-то сделаешь, то максимум — увеличится амплитуда следующего завитка, но не более. Кроули пытался — один Бог ведает, сколько раз и какими методами. Но ничего. Ничего не меняется. Азирафаэль едва ли мог заметить кусочек этой спирали краем глаза, лишь потому, что он спускался к водной глади, потому, что беседовал иногда с утопленником и пытался — неверняка ведь искренне пытался — его услышать и понять. Но вода искажает звуки. А слух временами чертовски подводит, когда дело касается личных идеалогических убеждений. Чтобы увидеть спираль во всей красе, нужно утонуть, а Азирафаэль этого сделать не мог. Да и Кроули ему не позволил бы — слишком велика цена за сакральное знание, так было всегда и будет дальше, во веки веков: за всё нужно платить, чтобы противоположная ветка спирали оставалась симметричной. Кроули лишь надеялся, что его слов достаточно. Что с годами его ангел всё же научился различать ложь, привычно и легко срывающуюся с раздвоенного змеиного языка, и правду, срывающуюся не менее легко, но куда как более серьёзно в своей сути. Ведь каждому из нас где-то в глубине души хочется верить, что наши ошибки не будут повторять, правда? Что люди вокруг умнее, светлее, догадливее, что им хватит ваших слов и вашего пересказанного опыта, чтобы пойти изначально верной дорогой, а не набивать собственные шишки на тех же местах, где так страдали вы. Чтобы сделать правильный выбор. Кроули чувствовал себя опекуном, который не усмотрел за ребёнком, а тот теперь не знает базовых правил этого жестокого мира. Он всегда думал, что Азирафаэль спустился достаточно, чтобы видеть то же, что и он, чтобы довериться его словам и не сомневаться в них, но… Очевидно, Кроули ошибся. В голове истошно билось: «Очнись, ангел, очнись, я ведь говорил тебе об этом, ты ведь со мной соглашался!» «Мы ведь столько говорили об этом! Я рассказывал, ты понимающе кивал, хмурился, пытался понять». «Ты… так не хотел меня обидеть?» Кроули нечего терять. Ну не старушку-Бентли же ему жалеть, в самом деле. С ней ничего не случится, даже если Кроули не будет. Всё, что у него на самом деле есть, — ангел и их общие воспоминания. Наивный Азирафаэль спускается к проклятой воде и слушает не менее проклятого утопленника, который кажется всезнающим мудрецом… Вот только Кроули не мудрец. Он совершает слишком много ошибок. И это — одна из них. Когда терять нечего, а в голове звенит от боли, это толкает на совсем не мудрые поступки. Кроули так больно, что он не может удержать всю эту боль в себе — как обычно в нём плескалась эта веками невысказанная любовь, так теперь её будто в мгновение отравили. И он, как истинный Змей, не может не поделиться ядом на остриях своих клыков. И шагает вперёд, к замершему от неверия и испуга Азирафаэлю. Люди целуют по многим причинам, и не всегда из-за радости. Иногда они целуют для прощания. Когда до отправки поезда остаётся две минуты, а командировка закончится так нескоро. Когда на пороге война, а долг зовёт служить всей стране и народу, а не себе и любимому человеку. Когда сердце остановилось, и надо проводить в последний путь хоть чем-то. Кроули вкладывает в свой поцелуй всё отчаяние, всю боль и всю горечь, что чувствует сейчас и чувствовал всегда, потому что знает — вот сейчас он отвернётся и уйдёт. Нацепит очки, откроет дверь, шагнёт за порог. Это неизбежно, потому что они всё ещё друг друга не понимают. Если им и предстоит ещё раз сойтись, как это бывало раньше, спустя век или полтора порознь, то стоит пользоваться моментом и брать от него всё. Вряд ли у Кроули в ближайшее время будет ещё один такой шанс поцеловать его и так передать все неидеальные эмоции — со словами он всегда справлялся плохо, как показывает время. Азирафаэль тоже чувствует, что это прощание, ему передаются боль и отчаяние Кроули, он выглядит совсем потерянным и разбитым — наверняка демон сейчас не лучше. Хлопает за одиноким ушедшим дверь книжного магазина. Звенит колокольчик. Ты слишком быстр для меня, Кроули. Конечно, быстр, ангел. Всего лишь шесть тысяч лет наблюдений со дна за проворотами спирали, которые я все сразу пытался выложить тебе за наши недолгие встречи, а потом за всего пару жалких лет постоянной жизни в Лондоне. Конечно, это слишком быстро. Поэтому я подожду ещё столько же, если это нужно. Даже больше, я должен выдержать. Ведь кто знает, а вдруг с самого верха всё видно так же хорошо, как с самого дна. Только прошу тебя, ангел, умоляю всем, что нам обоим дорого. Когда поднимешься на самый верх, кто станешь выше Уриил, Михаил и Метатрона, когда выше тебя будет лишь Он… Не забудь оглянуться вниз. Потому что утопленник никогда не опустит голову, как бы глубоко на дне он ни был, и продолжит смотреть на обе системы сразу. Не забудь его. Сделай так же. И тогда ты тоже увидишь её. Спираль.