Реинкарнация

Грохот разбившегося зеркала прошелся по всей площади комнаты общежития и он не удивится, если и до других тоже. Натаниэль не смотрел на себя ни разу после той ночи, когда его разрывали на части. Прошло больше года, все порезы и ожоги зажили, но это не было успокоением, он понимал, что раз его руки находятся в полном беспорядке, то лицо еще хуже. Он не знал, что его пугало больше: эффект от наркотиков, что донельзя изменил его состояние или же копия собственного кошмара. Руку, привычно облаченную в перчатку, сводит легкой болью, пока затуманенные ужасом глаза смотрят на голубоватую плитку, которую до этого старательно скрывало зеркало. Веснински не увидел злосчастного отражения. Ванная комната наполняется прерывными вздохами паники, что уже въелась под корку сознания и была постоянным гостем, что без капли уважения нагло врывалась к нему каждый день. Руки крепко сжимают шаткую раковину, а после освобождаются от постоянных оков, кожа наконец дышит, показывая свое отвратное нутро, что было присуще не только ладоням, но и самому владельцу. Легкие ссадины появились на шрамированных костяшках, но хуже всего не многочисленные рубцы на почти всей поверхности кожи и даже не яро высеченные слова на обеих ладонях, «сукин» на одной и «сын» на второй. Он бы смеялся над этой глупой попыткой выбить его из колеи и оскорбить, но это было настолько грязно, что от такого наворачивались лишь слезы и дрожь вместе с отвратными воспоминаниями. Но было то, что не идет в сравнение. Ногтей не было на доброй половине пальцев. Большой и мизинец на левой и указательный со средним и безымянным на правой показывали на свет лишь грубую кожу, что тщательно прижигали часами, так чтобы ногтевая пластина никогда больше не восстановилась. Тело содрогается в рвотном позыве, но он терпит, не понимая то ли это из-за недостаточной дозы, то ли от вида. Процесс возобновления сознания также был остановлен? Этого добивался Натан? Задумывал свести с ума собственного сынишку? Или хотел навсегда похоронить? Несмотря на то, что они поменялись местами и теперь тело Мясника находится двумя метрами ниже, а может и вовсе на дне самого разъяренного котла ада, это не успокаивало. Разве он может просто взять и вычеркнуть эту главу своей жизни? Разве сможет забыть те кошмары, что приходили наяву? Притворство, что его не сломали было глупостью. Его не просто сломали, его швырнули со всей силы, так чтобы косточки никогда не смогли срастись. Он словно те самые осколки, что лежат под его ногами, рассыпаясь на еще более мелкие частицы от малейшего шага. Словно разбитое вино, что никогда больше не явит в мир прекрасный терпкий вкус, ведь расплескавшись на холодном полу оно престало быть кому-то нужным, скорее наоборот мешающим. Он словно пепел, разлетевшийся по бескрайней Земле и никогда уже не соберется воедино. Натаниэль Веснински слаб. Он самое жалкое творение Бога. Плевать на физическую силу и неумолимые таланты, передавшиеся от отца. Зачем ему это, если он не может даже и прикоснуться к оружию, в трезвом состоянии? Зачем ему сила, которую он не может контролировать в опьянении? Он просто никому не нужный кусок мяса с костями, без адекватного разума. Комок страха и паники, что поглотили его некогда целостную личность. А был ли он когда-то цел? Или это просто надежды? Легкий толчок, приходится на это плечи, пока трясущиеся руки пытаются собрать осколки его беспечности, что только сильнее ранят и без того изуродованную кожу. Ему казалось, что он закрыл дверь? И еще ему казалось, что в своих руках он держит остатки своих надежд на хорошее и спокойное будущее. Грезы до сих пор пламенно горели в его сердце, но этого так мало, чтобы остановить процесс угасания. — Чувак, я слышал грохот, — смуглое лицо Мэтта оказывается рядом, пока чужие глаза с опасением осматривают его действия, — ты в норме, парень? — Я в порядке, — Натаниэль смотрит уверенно, откидывая хрупкое стекло, что теперь навеки окажется погружено в небытие. Тело поднимается, немного грубо отпихивая Бойда, ему не нравится этот парень и он не хочет заводить ничего общего с ним помимо команды, — больше не вешайте зеркало Руки утопают в горячей воде, а после снова укутываются в тьму перчаток, скрывая частички правды и немного прилипая к влажной коже, непонятно от крови или воды.

***

Тяжело. Пот струится по шее, очерчивая кожу и края острых ключиц. Ноги заплетаются, вот-вот норовясь упустить опору. Тяжелое дыхание обжигает легкие, Натаниэль был готов распластаться по корту, забиться в скаредности к стойко стоящему на воротах Миньярду и утонуть в разочаровании к себе. Наркотики уничтожили всю его выносливость и выдержку, он больше не может свободно бегать, не может радоваться, не может жить. — Да я знаю!, — рявкнул Веснински, уже не в силах терпеть красноречия Дэя по поводу его ущербности. Он знал и прекрасно понимал, что мешает вздохнуть ему полной грудью и выпустить всю мощь адреналина, который должен был быть. Но его нет. Нет восторга от долгожданного выхода на поле, нет жажды рвать всех противников на пути. Нет той детской любви и того стремления стать лучше. А ведь раньше он мечтал. Мечтал выйти на корт, показать всю свою силу, что боязливо таится внутри. Удрученность скребет душу, разрывает на части и хочется выть от боли, от усталости, от вечного самокопания, которое казалось никогда не уйдет. Он сам закапывал себя глубже и глубже, не позволяя остановиться, пока не станет слишком поздно. Тело обрушилось на паркет, больно ударяясь ребрами о гладкую поверхность вместе со шлемом, но это не имеет значения. Заслужил. Он сам виноват, что променял свою любовь к экси, променял свою силу и бескрайнюю страсть к спорту. Глаза закрываются, а помещение застилается темнотой, но не на долго. Клюшка лежала где-то рядом, напоминая о приказе Хозяина. Когда-нибудь ему обязательно надо будет подняться. Или смириться. Стало тихо, лишь сердце громко дрожало внутри, а потом он оглядывается, замечая перед собой лишь Кевина. Он мельком кидает взгляд, так же находя мирно стоящего у ворот Эндрю, что пристально вглядывается в чужое лицо. Раздражает. Пиздец как. У него нет даже блядского увлечения игрой, но он отбивает голы так, словно от этого зависит его мир. Сука. Почему неимоверный талант достается тому, кто этого даже не просил? Какого черта все молитвы, что читал Натаниэль не были услышаны? Он молил, каждый раз надеясь на помилование со стороны отца, а сейчас. А сейчас его отчаянию уже нет предела.

«Суки. Суки. Все блять. До единого. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Вас. И экси. И наркотики. Чтобы вы все сдохли МРА-»

Натаниэль кричит, зарываясь ладонями в рыжие волосы. Кричит, вырывая на всеобщее обозрение свою ненависть, ломая голос до неузнаваемости, пока эхо разносит гул, что отскакивает от стен, донося ту безысходность, что таилась внутри до каждого живого, что находился поблизости. Он не видит застывшего на лице Кевина ужаса, не видит, как тот отходит от него на несколько шагов, словно тот заживо горит огнем. Он кричит, пока звук сам не становиться тише и острее. Хрипит, а горло выжигают паяльником. Ушли.

***

Уставшие шаги медленно ступают на асфальт. Сигарета в зубах тлеет, окрашивая запахом гари и едким дымом улицу. По которой одиноко идет человек, но вместо его глаз — ртуть, и свинец вместо крови, и жжет ему вены, и слепит глаз, а под сердцем покоится щель, пропуская мимо себя всех тех, что были с ним рядом, не давая попасть и задержаться на долго в больной душе, что ноет каждый раз, растворяясь все больше в глубинной тоске. Он тихо заходит в комнату, что делит вместе с Мэттом и Сетом. Забавно, теперь здесь покоятся три наркомана, два бывших, а один еще как нынешний. Натаниэль замечает девочек на диване, слыша, как резко затихла оживленная беседа, тихо хмыкая про себя. Отрезвел. Стало похуй. На всех и на все. Плевать, что о нем думают, плевать, что все слышали, плевать. Плевать. ПЛЕВАТЬ. Парень выходит снова, оказываясь перед железной дверью, легко расправляясь с ней, а после и ощущая легкий подкрепляющий сознание ветер. Фигура сидит на краю крыши. Одиноко опустошая пачку сигарет. Миньярд не поворачивается и он тоже не уходит, приваливаясь спиной к промерзшей охранной будке и ставя на колени ноутбук, с легкостью находя незаконченный файл. Он замечает, как стремительно падает память и на осмысливание перевода уходит намного больше времени, нежели раньше. Они молчат, а гнетущая тишина не давит, наоборот приводит в чувства. Перчатки легко опускаются на бетон, а пальцы тихо стучат по клавишам смешиваясь с легким потрескиванием сигареты. Это не было чем-то вроде проявления доверия. Нет. Разве он уже не опозорил себя настолько, чтобы волноваться о каких-то там руках? — Ичиро попросил передать, что скинул новые документы тебе на перевод, — негромко раздается легкий японский со стороны, так спокойно, что он с самого начала и не понял, что обращаются к нему, оглядываясь подле себя, но после все же впечатывая взгляд на белокурый затылок, — купи себе чертов телефон, я не ебучий посыльный В чужой речи не было и намека не злость, несмотря на грубые речи, хриплый прокуренный голос сквозил умиротворением, что было наравне с апатией. Они в первый раз общаются один на один. — Я не привык ходить с телефоном, — Веснински хмыкнул, стараясь контролировать практически до предела севший шёпот, отрываясь от испанской рукописи и видя, как Эндрю выпустил окурок из рук, позволяя ему упасть в пропасть над ними. В бегах, да и после он не особо пользовался техникой, ему даже сейчас было тяжеловато разобраться с ноутбуком. Да и телефон — средство связи с людьми, которые бок о бок связаны с его прошлым и матерью. Вместе с ней он похоронил и дряхлую раскладушку без симки. Но сейчас он слишком устал для очередной тревоги. — Значит придется, — чужое тело зашевелилось, тяжелыми шагами подходя ближе, не прерывая японского красноречия, наконец устремляя янтарные глаза в тускло голубые, — я почту за честь отдать свою жизнь за жизнь моих братьев Натаниэль хотел что-то сказать, но фигура испарилась так же неожиданно, как и началась эта беседа, оставив его стоять одного на холодной крыше и вглядываться в металлическую дверь. Эндрю настолько сильно привязан к клану? Или они были семьей?