Привет, другая сторона

Теперь Гуаньшань всегда ходит в шлепках. Как бы, он носил их и раньше, так что, не особо что поменялось. Только вот зимой он так не разгуливал. Но сейчас все немного иначе. Добежать по холоду в магазин за углом не проблема, а вот дальше - да, просто потому что засунуть ноги в кроссовки он больше не может. Попробовал раз - и выл от боли. Но он часто теперь воет. Когда через день, когда через два, подолгу собираясь с духом за маленьким кухонным столом с разваленными на нем перевязочными материалами, пока все же не кладет сначала левую, а потом, спустя двадцать или тридцать минут, как повезет, правую ногу на колени матери, когда не отказывается от ее помощи. Все началось с маленькой царапины. В очередной потасовке он не заметил, как и обо что содрал кожу на взъёме. Неглубокая ранка не стоила даже внимания по сравнению с синяками и травмами на других частях тела, тем же разноцветным фигналом на пол-лица. На нем все всегда заживало быстро, как на собаке. Все, кроме этой царапины. Ей очень понравилось торчать на белой коже, которую так любил трогать Тянь. Сейчас он тоже трогает, но делает это так осторожно, едва ощутимо ведет кончиками пальцев около самодельных повязок. Самодельных потому, что иногда болело так, что клейкий край по периметру аптечных пластырей невозможно было без крика не только отклеить от воспаленной кожи, но и приклеить. Ранка очень незаметно становилась больше изо дня в день, Мо не обращал на нее внимания до тех пор, пока не стал испытывать острый дискомфорт, когда обувался и затягивал шнурки. Однажды стало ясно, что рана эта какая-то странная. Сначала подумалось, что где-то набрал в кроссовок воды, может, треснула подошва. Когда он вытащил ногу в абсолютно мокром носке, на нее уставились все четверо и даже болтающаяся с ними на большой перемене Цзыси. Шань в недоумении уселся на поребрик, стаскивая промокшую ткань с ноги; стелька тоже была насквозь. Всех одинаково интересовало, что это за херня, и Хэ Тянь, присев на корточки рядом, осторожно поднял его влажную ступню, рассматривая. Кожа на ней выглядела плохо, воспалённо, и быстро покрывалась словно испариной крупными каплями сукровицы и лимфы, а рана, - это именно была уже не просто царапина, - рана тоже мокла и текла. Нужно было пойти в медпункт тотчас же, но Рыжий не был бы Рыжим, если бы так легко согласился. Тогда на выручку неожиданно пришла Цзыси. Попросила не смеяться, ведь у нее есть гениальная идея, которая могла прийти исключительно в женскую голову! Покопавшись в рюкзаке, она протянула их импровизированному консилиуму синенький конвертик с кошачьими мордочками - маленькую прокладку в индивидуальной упаковке. - Что? Впитывает и не присыхает! - сказала она, опередив все вопросы. Озадаченные лица парней посветлели не сразу, постепенно. И это была дань девчачьей смекалке. Первым нашелся Цзянь, который, несомненно, моднее всех в сандалиях на желтые носки, - тут же снял их, пожертвовав для друга. Шутки шутками, а техника с женскими прокладками после выручала не раз, когда из ран начинало лить, а идти на занятия все-таки было нужно. Когда Мо с ужасом обнаружил и на второй ноге небольшой характерно поврежденный участок, собирающийся в скором времени занять еще большую площадь, судя по болезненной коже вокруг, он не стал тянуть с походом к врачу. Хотелось орать "что это за хуйня?!", без очереди ворвавшись в кабинет, но Рыжий терпеливо ждал в душном коридоре среди страшно кашляющих людей в масках и кричащих детей, чтобы по итогу получить беглый осмотр с бесцеремонным тычком в едва подсохшую кромку раны, спасибо, блять, что в перчатке: - Гранулируется, значит заживает. Крик его был слышен во всем корпусе районной больницы, напугав всех без исключения мамаш и стариков. Диагноз "трофические язвы" звучал страшно, с отголоском дремучей древности, откуда родом бубонная чума и холера, а рекомендации мазей и таблеток на разноцветных листочках для заметок выглядели несерьезно, будто из детской игры в доктора. - Давай помогу, - предложил Тянь, когда застал его за перевязкой вместо сборов к первому уроку, и начал помогать постоянно, когда Шань позволял. Со своими кривыми руками он на удивление быстро научился аккуратно и правильно бинтовать; после, не туго завязав, гладил его ноги там, где не было больно, целовал колени. Но боль была почти всегда и везде, и Мо, сначала принимавший обезболивающие по схеме, недолго думая, удвоил дозировку, и стало немного легче до тех пор, пока язвы, на время замершие в одной поре, не решили, что им нужно больше Гуаньшаня. Тянь тоже говорил своими действиями, что ему нужно больше, и Мо не имел ничего против, что его, злого и издерганного, с нервами, висящими на самой ниточке, кто-то хочет касаться и гладить, целовать не из жалости.       В затяжном больничном, почти не освободившем его от учебы, Гуаньшань все же имеет чуть больше времени на отдых. Как старый дед он сидит на скамейке около дома, наблюдая за соседской суетой во дворе, слушая отдаленные звуки с проезжей части, и гул самолетов идущих на посадку. И так хорошо понимает Шэ Ли в его медлительности. Некуда спешить, у него теперь освобождение от физкультуры и он даже не может поплавать в бассейне, не то, что поиграть в баскетбол. Куда ему, блять, с такими ногами. Не к ночи упомянутый, Змей предстает перед ним собственной персоной. У Мо по старой памяти бросается в кровь адреналин, заставляя сердце болезненно заходится. Что сподвигло его приползти аж до чужой норы? - Сидишь? - спрашивает, остановившись на границе света и тени. - Слышал, у тебя ножка болит, - Змей кривовато улыбается, лениво разжевывая кислотного цвета маленькие конфетки, что таскает из кармана. Рыжему вдруг дико хочется пить, он с трудом сглатывает вязкую слюну, и наверное не откажется от кислых мармеладок, если предложат. - Смотри, что приберег для тебя, - сахарное дыхание касается лица, а на раскрытой ладони, рядом с полупрозрачными зверятами оказывается пакетик с шестью белыми таблетками. - Ну, когда, знаешь, совсем невмоготу будет, - он подмигивает, блеснув лимонной радужкой, такой же яркой, как та мармеладная божья коровка, которую Шань съедает первой. Он не произнес ни слова, Змей сам прекрасно пообщался без лишних участников, а теперь его след растворяется в переулке, ощерившимся кондиционерами, счетчиками, загроможденном ржавыми фрагментами велосипедов, старыми тумбами и ничейными цветами в сколотых вазонах. Шань вовсе не думает, что Змей так неизысканно подошел бы к вопросу прекращения его существования, но вместо того, чтобы закинуться его угощением, дожидается рецепта от врача на наркотические обезболивающие. Первый раз его накрывает медленно и надолго, и кажется, что он лежит головой на коленях у Тяня целую вечность. Боль он чувствует все равно, но так далеко, будто бы она не его. Впервые за долгое время ему спокойно и не раздражает бесконечный галдеж Цзяня. Пусть болтает где-то на периферии, только бы его не трогали и не пытались втягивать в разговор. Ощущения у него один-в-один из детства, когда перед долгой поездкой ему дали таблетки от укачивания. Они подействовали странно - было немыслимо трудно сосредоточиться, чугунная голова не поднималась, но в то же время внутри нее словно бы гулял ветер. Во рту пересохло так, что не ворочался язык, говорить не представлялось физически возможным. Единственное было хорошо - его больше не тошнило. Так и сейчас, ему удается что-то сказать только шепотом, с трудом выговаривая слова. Но Тянь, мягко перебирая рыжие волосы, все равно его слышит. Впрочем, в следующие разы уже не было настолько тяжело. Переносилось все легче, пока не перестало действовать вовсе. Теперь одной таблетки, что раньше хватало для обезболивания часа на три, было достаточно только чтобы перестали течь сопли, слезы, дрожать руки и прекратился мучительный озноб. Еще совсем недавно внушающая некоторое спокойствие упаковка из двадцати таблеток, стала заканчиваться очень быстро. Шань увеличивал понемногу, по полтаблетки, и существовал человеком, мог что-то делать, пока действие не шло на спад. Язвы не заживали. Шань перестал даже пытаться надевать носки и нормальную обувь, обходясь только едва держащимися на пальцах шлепками. Каждый шаг доставался с трудом, будто бы он ходил по шипам, протыкающим его ступни насквозь. - Что вы хотите, это трофика. Здесь нужно только терпение. И правильное лечение, - сказал ему врач и, сославшись на ограничения и изменения в законах, стал выписывать рецепт на спасительный препарат лишь раз в месяц. Стратегические запасы, накопленные за первое время умеренного употребления растаяли быстро. Он никогда не подумал бы, что помимо естественного желания жить без боли, будет чувствовать зависимость, хоть и знал, что опиоиды тот еще мрак. Они велят тебе: больше! И ты даешь больше, потому что прежняя доза уже не снимает ни тремора, ни рвущей пульсирующей боли. Он больше не может бродить как раньше, меряя шагами огромный красивый город, поэтому их прогулки сменились статичными посиделками с доставкой их задниц на такси прямиком к очередному месту отдыха, к кафешке или какому-нибудь торговому центру. Гуаньшань злится, что из-за него столько всяких проблем, а Цзянь только радуется, по простоте душевной стрясая с Хэ ништяки, которых тот и не замечает. С Хэ их пустят даже в самый фешенебельный ресторан, не то, что в обычный. Помнится, они сидели как-то раз в подобном месте в трениках и вытянутых майках - и всем было на это плевать. Всем плевать и сейчас на парня с перебинтованными до щиколоток ступнями, будто только что прибывшего из горячей точки, зря он переживает. Но Рыжий переживает много и из-за всего, особенно, когда ловит внимательный взгляд Тяня. Он не знает, что у него за пазухой его сомнительное недолговременное спасение, которое тот не решается отдать - рецепт на имя старшего брата. Не знает Рыжий и о недавнем разговоре между ними в машине, где Тянь смотрел на протянутый ему бланк и боялся взять его в руки. - В любом случае, пусть будет. Надеюсь, мне не нужно тебе проводить лекцию о вреде наркотиков? - листок отправляется на приборную панель. - Он подсел, Чэн... - Тянь качает головой. - У него страшные боли и... - Я знаю, как это бывает. И все же, Тянь верит в своего Рыжего, поэтому на следующий день рецепт оказывается у него на письменном столе. - Пообещай мне, что воспользуешься им только в крайнем случае, - он хочет ему только добра и готов бесконечно целовать эти ноги поверх повязок, если бы это помогло. Рыжий кивает, ведь деньги-то у него не лишние. Да, он достанет это, когда станет невмоготу. У него уже лежит кое-что для этого случая в глубине выдвижного ящика... И он не может приложить ума, каким образом Цзянь узнает про этот импровизированный тайник. Когда он, как гостепреимный хозяин, соображает обед на троих из чего есть, - он и рад заниматься любимым делом, хоть теперь и с шипением ковыляя по кухне, - в его шкафах по-тихому проходит обыск. Но И, будучи таким внимательным в одном, рассеян и поверхностен в другом - Мо благодарен за это богам. Новенький рец теперь у сердобольного белобрысого, возомнившего себя спасателем, но Змеевы таблетки все еще лежат, где лежали, под старыми исписанными тетрадями за предыдущие годы обучения. Смысла прятать это тщательно не было, мама никогда не открывала его шкафы и не трогала вещи без спросу. Он мог оставить пакетик с таблетками прям около компа в пенале и не волноваться, что она полюбопытничает. - Этот долбоеб Цзянь И спиздил у меня рецепт. Думает, что сделал лучше, - Шань записывает голосовое, когда обнаруживает пропажу, именно тогда, когда наступает то самое "невмоготу", но отправляет его не тому, кому намеревался. Ему не настолько плохо, он просто ошибся, с кем не бывает, и сразу же удалил отправленное сообщение из диалога, но вот беда - оно уже прочитано. Прослушано. - Рыжуля, - мягко стелется в трубку, и Мо привычно пробирает мурашками, - у тебя же есть я. - Мне не нужна твоя помощь, - сквозь стиснутые зубы произносит Мо, его трясет так, что он не может разжать челюсти. - Ты зря так думаешь. Меня же можно прикладывать к больным местам, как кота. У него уже бред или он на самом деле это слышит? Рыжий таращится на экран, на котором отсчитывается пятая минута разговора, и очень хорошо представляет себе Ли, вцепившегося в его щиколотки длинными пальцами с кольцами, прижавшегося щекой к его несчастным взъемам ног. Они выглядят так, словно он давно гниет заживо, но Змея это не отталкивает. - Ты наверняка пахнешь стерильными бинтами, - слышится в трубке, и остановить свое воображение невозможно. - Мне нравится... - Прекрати это, - Мо, как и раньше, боится этого ненормального, без возможности предугадать его действия, но не может спутать ощущения, добавляющие уже совсем иной дрожи. Тянь чует посягательство на свое, вклинивается вызовом на второй линии, - и все это в третьем часу ночи. Мо сбрасывает обоих.       Одна шестая Змеева подарочка отправляет его гулять далеко и надолго, собирать себя по крупицам, возвращаясь тем же путем, как падал - сквозь перекрытия, ниже и ниже, на новые несуществующие подземные этажи своей старой пятиэтажки. Проскальзывая как привидение через чьи-то потолки, вздрагивая от школьного звонка, вдруг обнаружив себя задремавшим за партой или прямо на кассе. Ах да, он ведь уже не работает - помещение магазина тает, и вот он уже в пиздатом холле дома Хэ, но его не пропустят, ведь сюда нельзя разваливающимся на части. Здесь дискриминация гниющих заживо, дискриминация слепых и калечных, хромых и неходячих, - они смущают и портят презентабельный вид, - он понял и выйдет сам, не надо его трогать. - А я все равно буду. Тебе же нравится, - Тянево дыхание обжигает ухо, как некогда конфетное Змеево. - У тебя стоит. При свете настольной лампы Хэ выглядит очень усталым и осунувшимся, и Рыжий протягивает руку, чтобы погладить его по щеке. Тот прикрывает глаза, прижимаясь к ладони. - Я сожрал таблетку Ли, из тех, что он мне принес однажды. - Мне Цзянь рассказал. - Откуда он знает? - Он заметил какие-то, когда проводил свою спасательную миссию, но, говорит, не придал значения. - В этом весь И. За плечом Хэ, в проеме двери, он различает маму, но лица ее разглядеть не может. - Я не слезу, пока это дерьмо не начнет заживать. А оно, кажется, не собирается начинать. Процесс идет по кругу, я заебался, Тянь. - Знаю, малыш. - Все, что назначал этот кретин, испробовано, включая, блять, народные методы, до которых я с роду бы не додумался. Оно болит всегда: когда не трогаешь, когда трогаешь. Не обрабатываю - болит, обработаю - и тогда вообще на стену лезу. На мои вопли уже не раз приходили соседи, - еще долго не угасла бы исповедь против воли, но Тянь не ждет: - Попробуем еще? К кретину больше не понадобится идти, Шань, у Чэна есть знакомый врач... - Ты уже помог. Только отбери у И рецепт, пожалуйста. - Это была не совсем правильная помощь. Я должен был подумать раньше, что нужно просто сменить хирурга и, если потребуется, то не одного. Прости меня... - Блять, - Шань садится рядом, чуть оттолкнув Хэ. Помятый и сонный, больной и на отходняках, он щурится от света, пытаясь вглядеться в его лицо, мотает отрицательно головой. - Ты мне нихуя не должен. И не смей извиняться. - Ты ведь не откажешься? Но Мо уже забыл те времена, когда на полном серьезе отказывал ему.