"Снова" в последний раз

Снова. Снова призраки минувших дней врезаются в голову, вороша неизгладимое прошлое, лежащее тяжким грузом на худых костлявых плечах. Хочется кричать. Кричать и плакать. Отсутствие возможности что-то изменить распирает изнутри, ломая собой душу на мелкие-мелкие кусочки. Душа... Это всë, что осталось от некогда сверкающей всеми поверхностями столицы. Это всë, что осталось от звона посуды на великолепных балах, которые проводились по поводу и без во дворце, принимающем всех и вся. Это всë, что осталось от, измученного пытками жизни, тела Александра. Больше не Романова. Невского. А осталось ли? Можно ли сказать, что нечто измученное и загнанное в угол-это всë ещё душа, а не сгусток каких-то эмоций-переживаний-мыслей? Можно ли сказать, что после того, как душу ломают, она искажается раз и навсегда? Работает ли здесь принцип "сломанное однажды не сломаешь дважды"? Нет. Однозначно нет. Искалеченная эмоция мечется по всему телу, не находя себе места, и всë больше и больше искажается, искажается, искажается, под градом ударов боли физической, а более того - моральной. Этот век, кажется, не щадит никого. Своими тонкими и холодными блокадными пальцами тянется к шее, пуская волны ужаса по телу, что, того и гляди, не выдержит и провалится в такое желанное неведение. Надеется забрать жизнь, схватившись за глотку, всё сильнее сжимая хватку. Что ж, у него получается. Изнеможенное холодом, голодом и страданиями тело, кажется, держится из последних сил. Зря После расстрела в душе что-то оборвалось, а затем бесшумно летело всë ниже и ниже, создавая ощущение всë большей и большей тревоги, переходящей в ужас и панику. Казалось бы, всё самое ужасное, что могло случиться, уже случилось, и апатии стоило бы ударить в полную силу, но чуйка подсказала ей бушевать ровно настолько, насколько организм может быть измотан для удержания грани сознания. Сложно ничего не видеть. Хотя нет, не видеть намного проще, чем осознавать, что не увидел переломного момента. Не смог оказаться рядом, чтобы поддержать. Не смог нежностью выбить клин жестокости, что был посеян в таком родном человеке, который сейчас, будто бы, совсем чужой. Не смог обнять, прижимая плечи к своей груди, и прошептать, что всё будет хорошо, главное держать себя в руках. Прошлое гнетёт. Сильно-сильно. Невозможно сопротивляться мыслям, что кружатся в голове, словно коршуны, заметившие брешь в защитной оболочке. Совсем убитое тело уже не выносит боли, что Романов Невский причиняет себе самостоятельно. Руки отказываются подниматься, чтобы оставить очередные красные полосы на некогда аристократично светлых щеках, с которых уже сочится кровь, ныне неощутимая Александром. Голосовые связки отказываются подчиняться сигналам, что велят кричать так громко, чтобы коршуны в голове, наконец-то, сдохли.. Хотя бы от звука... Невозможно больше кормить их мрачными рассуждениями. Невозможно терпеть их присутствие, ведь с каждым моментом всё больше и больше летит их на запах израненной души. Она ещё держится, но настолько слабо, что, кажется, тронь её, и обязательно рассыпется, оставляя после себя чёрный пепел, прожигающий дыру в сердце, которое не выдержит температуры углей, что там находятся, суммированной с пеплом. Блокада страшными напоминаниями въелась в спутанные волосы, страшными криками страданий впечаталась в кожу, что хотелось содрать, лишь бы не думать, лишь бы не вспоминать, лишь бы обрести малейший шанс на желанный покой, который даже не снился в тех крупицах сна, что Санкт-Петербург Ленинград собирал с начала этого столетия. Никогда теперь не удавалось увидеть что-то хорошее во сне...если так можно было назвать беспокойное состояние, в которое сложно было попасть более, чем на двадцать минут. Хотя и плохое тоже. Только лишь в лёгкой дрëме, Александру чудились ужасные тени, говорящие родным голосом ужасные вещи. Отвратные тёмные пятна давили на мозг, всë больше и больше ломая Романова Невского. - Александр, нам не о чем разговаривать - проносилось в голове ужасное предложение, заставляя резко распахнуть глаза и открыть рот в безумном крике, означавшем осознание реальности этой фразы, выплюнутой самым главным, близким и любимым человеком в жизни бывшей столицы. Безразличие в глазах, что раньше смотрели с невероятной нежностью, било похлеще плетей, что опускались на тело Романова Невского во время пыток, обрушающихся на него, когда не успевал улизнуть в убежище от очередной атаки немецких войск. Слёзы закончились уже давно. Осталась лишь сильная пульсирующая головная боль, раз за разом заставляющая молить о пощаде. Головная боль... Да плевать на голову, когда не выходит терпеть очередные фразы Московского, режущие сердце и подрывающие душу. Не выходит выносить несносность Москвы, который своим "значит заслужил" точным ударом бьёт на бесчисленные мольбы к Господу-богу, чтобы немножечко облегчить груз на плечах, "заслужил абсолютно всё" на попытки выговорить душу самому себе в бреду, что, по надеждам Саши, должен быть последним увиденным в жизни. Пылающие ярким пламенем ненависти, красные глаза, прожигают своей бездушностью, оставляя шрамы, что никогда не зарастут. Потому что просто не суждено. Холодные по природе, но горячие от крови пальцы, сильнее и сильнее скользят по шее, уже не оставляя не процарапанного места, горячими каплями, кровоподтёки бегут всë ниже и ниже к ключицам, текут по запястьям, перебравшись по ладоням, что переняли ужас бытия вместе с кровью от кончиков пальцев, лишь скользящих по телу, из-за невозможности процарапаться во внутрь, из-за отсутствия силы. Тесно, как же тесно душе в этом теле. Невозможно находиться здесь, раненой птицей мечется сознание из одной конечности в другую, создавая жар, струящийся по венам. Душно. Как в этом теле душно. Не снаружи лупит жара, изнутри. Хочет пахну́ть жаром на волю, высвобождая что-то огромное, что не может больше ютиться в этой оболочке. Расплескаться по всему доступному пространству, подобно волне, что перерастает в смерч, готовый убить и затопить всех, в первую очередь пожертвовав собой. Пожертвовав ли? Такое чувство, что если помочь этой силе, то станешь только больше, сильнее и властнее. Все проблемы отойдут на второй план. Зрение, что не желает восстанавливаться, кажется сейчас настолько жалким, что хочется смеяться ему в лицо, а дыра в груди, то ли от чьей-то пули, то ли от слов Московского, ноет сильно-сильно, будто призывая расширить начавшую заживать рану, чтобы открыть поток боли, что грезит вырваться наружу. Жарко из-за переливающейся крови? Нужно просто охладиться, нужно просто законтактировать с воздухом, он должен заморозить и облегчить. Ветерок свободы просто обязан пронестись спасительным холодком по венам. Осталось совсем немного. Чуть сверкающее лезвие, кажется, только того и ждёт, маняще мерцая отблесками едва горящей лампы, словно призывая высвободиться и улететь от этих глупостей, что разрывают изнутри, моля выпустить наружу. Казалось бы, свет лишь немного блещет, и темнота окутывает со всех сторон, однако, если повернуть голову, кажется, что становится совсем светло. Донельзя светло. Светло и пусто. Будто бы ничего в комнате нет. И комнаты самой нет. И потолка. И пола. Бесконечное белое пространство посреди "нигде", спасительная тишина и спасительный свет. Так рядом, уже совсем в зоне досягаемости, но так далеко... Тесно. Тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно тесно... Просто невыносимо тесно. Хочется взорваться, ровно разделяясь по частям, тем самым высвобождая себя же из плена этого жалкого тела. Жалкого тела, которое не может справиться с банальными вещами. Боже. Что за дурацкая оболочка. Почему такая маленькая? Из-за чего такая слабая? Какого чёрта здесь так мало места для бури, что может вытворить больная и стёртая в хлам душонка? Почему здесь негде разгуляться, и лишь кровь бежит по телу всë быстрее и быстрее, всë сильнее распаляя азарт? Её становится больше? Как иначе объяснить желание выплеснуться наружу из-за нехватки места? Почему вены стало так сильно жечь? Почему они пульсируют? Нужно с этим что-то сделать. Нужно срочно остудиться. Но как? Щёлкает входная дверь... Ключи были только у Москвы. Паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника паника От входа до этой комнаты, исследуя каждый уголок, в попытке найти Ленинград, время появления рассчитано с точностью до секунд. Лезвие сверкает, словно насмехаясь: На свободе так здорово. Нет рамок, в которые заточен. Нет осуждающего холодного взгляда. Нет голода и сложностей. Нет состояния пустоты, граничащего с чрезвычайной переполненостью. Жарко, тесно, плохо... Вены сильно дëргаются, передавая удары сердца, бьющегося в конвульсиях. Железка не с первого раза даëтся, тёплые капли всë никак не уступают и не уходят с тонких пальцев, однако, ничто не может сопротивляться вечно. Ни кусок металла, блеснувший на полу в последний раз для измученного сознания, ни кожа, что только так расходится под остриём лезвия.. Ничто больше не имеет смысла, когда оглушающая свобода пропускает через светлую пелену последние пару шагов, выстрел и возгласы, кажущиеся смутно знакомыми.