Жёлтая кухонька.

Уставший как псина, с разбитыми костяшками и синяками на рёбрах, с кислотным привкусом блевотины на языке и съеденными в мясо губами, с ожогами от сигарет на руках, да со звериным оскалом и страхом, со ржавыми волосами и такими же бровями, которые вечно искажённые ненавистью и болью. Таков он, Мо Гуань Шань. Честно, когда он съехал от мамки, пошёл в первую попавшуюся шарагу и стал пахать, как проклятый, он не учёл одного факта. За ним ходил один, такой небольшой, двухметровый хвост. У хвоста даже имя было: Хэ-уебан-Тянь. Ну знаете, такое классическое китайское имя. А если честно, он, всё-таки, немного понял, насколько он дорог Тяню. Особенно, когда тому проткнули руку, когда тот, несмотря на то, что уехал, вернулся и готов жить с ним в их микро хате. Ну знаете, такой классический броманс. Броманс с перерывами на поцелуи в плечи, шею, щеки, пальцы, вообще везде, куда Тянь мог дотягиваться. Шань, конечно, никогда не скажет, что он плавится от этих прикосновений. Никогда не скажет, что это почти так же заставляет его жить, как и окурок, который прожигает его грубую кожу. Тянь и шрамы целует постоянно. Смотрит своими грустно-щенячьими глазками из-под чёлки, аккуратно дотрагиваясь губами. Говорит обычно только его имя и вздыхает постоянно. Они никогда не говорили о своих отношениях. Просто за последние пять лет привычкой стало. Конечно, двухлетний перерыв дал о себе знать, но быстро сошёл на нет. Всего-то, Шань полгода его избегал. Не впервой. И если по секрету, на ушко, прикрывая всё ладошкой и используя вместо имён какие-то глупые клички, то он чувствует себя последней мразью. Потому что Хэ выглядит зависимым от него, потому что тот готов так много сделать для Шаня, что иногда страшно становится. Потому что Тянь готов пожертвовать нормальной жизнью в большой квартире, ради его загонов, готов из петли его вытаскивать, готов, блядь на всё. А что Шань? Шань может лишь не спать ночами, потому что того кошмары мучают, может сидеть на их мега лакшери вечерах, в компании Чена, может готовить ему, напоминать, что ему надо поесть, обнимать иногда, ещё реже невесомо целовать куда-то в уголок губ. Хэ делает гораздо больше. А он ничего. Он, блядь, как обычно ничего не делает. Когда с матерью жил, был лишь на её шее, его подработки не помогали. Какая разница, что ты пашешь на двух работах и в школу ходишь, если от тебя нет пользы? И сейчас. Тянь покупает какие-то вычурные продукты, смирился с тем, что они платят коммуналку пятьдесят на пятьдесят и при этом, тот пытается его «баловать». — Четыре утра, — его вырывает из мыслей мягкий голос и тёплая рука, которая ложится на плечо, — прекрасное время для рефлексии. Шань поднимает взгляд на Тяня. Огонёк на сигарете мягко освещает пальцы, а руки так и чешутся затушить его. В прямом смысле. Ожоги всегда адски чесались во время заживления. Хз смотрит на него внимательно, со скрипом присаживаясь на соседний стул. Маленькая кухонька в жёлтых тонах, умиротворяет своим тихим спокойствием. Рассвет за окном не видно; оно плотно завешенные шторам, которые не пропускают солнечны свет. Он ловко выхватывает давно тлеющую сигарету, сам затягиваясь. — Малыш Мо, я так тебя люблю, ты знал? — Хэ нежно подхватывает его руку, целуя побитые костяшки. Всегда знал.