Спустя пять лет

В кофейне толпятся несколько подростков и пару фрилансеров за столиками у окна: прекрасная суета летнего утра. Я не могу не улыбнуться, и в итоге резко решаю взять холодный мятный чай вместо горячего сладкого капучино. Солнце бьёт в окна и обманывает: на улице гораздо прохладнее, и я не сразу решаюсь снять кожанку. Пока мой заказ готовится, в кафе заходит ещё одна девушка. Пухлая блондинка с каре в облегающем топе. Какое-то время мой взгляд скользит по ней. «Красивая», — думаю я и выдыхаю, беру свой чай и сажусь у окошка. Одна единственная нормальная кофейня на весь несчастный Мухосранск, и самое обидное — посетителей немного, так как цены в ней для этого маленького, зажатого другими крупными полисами пригородка, завышены. Я выдыхнула, но не смогла не сдержать кривой улыбки. Несмотря на то, что сейчас в Москве (точнее в Подмосковье) мне жилось куда лучше, чем здесь, я всё равно скучала по атмосфере тихого, отчуждённого города, в котором время было бездвижно. Меня слегка передёрнуло. Я ненавидела свое детство и юность, которые здесь провела. Ненавидела мать, школу, людей, которые смотрят на тебя свысока просто потому, что так чувствуют себя менее жалко. Ненавидела свою вымученную беспомощность, когда ты вынужден жить так, потому что выбора у тебя нет. Я глубоко вздохнула. Это все позади. Слёзы, крики, синяки, стена непонимания, страх и боль — все это где-то позади, и сейчас я просто пью чай. Я выдыхаю. Год назад я получила диплом и приехала домой. Мать долго спрашивала меня о работе и учёбе, плавно подходя ко своему основному вопросу. «Ну вот, диплом есть, теперь можно и семью». Я помню, как стучала по кружке, издавая так нелюбимый ею звук. Когда она сделала замечание, я сказала, что семьи в её понимании у меня никогда не будет. После недолгого выговора о моем поганом языке, я ответила, почему так никогда не будет. Я как сегодня помню её угрозы, крики и слезы, тянущиеся ко мне руки и свой страх в эти руки попасться. Мне казалось, что если они меня схватят, то я снова надолго застряну здесь, и эта клетка поглотит меня вновь. Я помню как откинула её руки и сказала, что была такой всегда и меняться не собираюсь, на что она прокричала, что я могу уйти и никогда не возвращаться. Так я и сделала. Иногда я писала, спрашивая, нужно ли ей что-то, но ответов не следовало. Тогда я и забила, посчитав, что если я не нужна человеку такой, какая есть, значит я не нужна ему в целом. И, когда я уже совсем об этом забыла, мне пришло на телефон сообщение. Мама просила простить её, сказала, что нашла мужчину, потом снова просила простить её и сказала, что хочет меня увидеть. Я долго не решалась, потому что боялась. Боялась этих рук, что пригвоздят меня к этому месту, где я, несмотря ни на что, всегда была чужая. Я вздрагиваю и качаю головой. Нет-нет. Я больше не ребёнок, чтобы бояться. А вдруг она хочет, чтобы её мужик «сделал» из меня натуралку?.. Нет-нет-нет. Она не настолько монстр. Или?.. Я глубоко вздыхаю, считаю до десяти и выдыхаю. Единственный способ узнать, это сходить — с собой возьму баллончик, да и сильно ударить и убежать можно всегда. Может, я бы так и не решилась, если бы не мой психотерапевт, который посчитал, что настало время справиться с тем, что долгое время висело на моей душе. Если мама открыта к диалогу, почему бы не попробовать? Всегда можно уйти и уехать назад. Может, прямо сейчас так и сделать? Я качаю головой. Просто страх. Нужно собраться и идти, иначе так и просижу здесь лишние два часа, собираясь с мыслями. Взгляд невольно цепляется за пухлую девушку, которая в итоге выбрала малиновый чизкейк. Кончики её розовых волос очень мило сочетались с этой ягодой. Я представила, как прохожу ладонями под её топ и оглаживаю складки её животика, а после кусаю. Наверняка, эта девушка ни чуть не хуже этого тортика. Я качаю головой. Наверное, всё-таки стоило взять с собой пару игрушек. Девушка переводит на меня взгляд. Я смущаюсь и резко смотрю в окно, думая о том, что нужно срочно делать ноги. Боковым зрением улавливаю, как она идёт ко мне. Отличное начало дня. — Привет, — он заправляет прядь за ухо. Слегка улыбается. Чёрт, она ещё милее, чем мне казалось. Я цепляюсь за её пирсинг, но потом думаю, что это неприлично и все же смотрю в глаза. Шикарные, голубые глаза. — Привет, — отвечаю я недоуменно. Может, меня просто неправильно поняли… — Насть, — нежно улыбается девушка, склоняя голову набок и слегка краснея, — Ты не узнала меня? Или я поняла что-то не так… Я всё ждала, что сейчас в голове зажжётся лампочка с нужным именем и я скажу «Да, конечно, Светка с параллельного!» или «О, Ира, тебе так к лицу блонд!», но этого не происходило, и я тупо смотрела на девушку, о которой не очень прилично фантазировала несколько минут назад, пытаясь переварить то, что это кто-то из моих знакомых. — М… нет? — неловко улыбнулась я, на что девушка улыбнулась шире. — Полина. Полина Голубева. — Голубева?! — подавилась я слюной, не веря своим глазам, — Поля, это ты?! Она смутилась, кивнув. Я открыла рот, не в силах смириться с тем, что перед мной, черт возьми, стоит Полина Голубева. Доченька маминой подруги, та девочка, которая до одиннадцатого класса ходила с идеальными двумя косичками-колосками, стройная, излишне худощавая с потерянным взглядом, вечно опущенным вниз. И это… она? Я бы и вправду не поверила, если бы были другие знакомые, которые могли пошутить таким образом. Но ни меня, ни Полину в школе никто особо не знал, чтобы сейчас шутить так. А это значит. Значит, что это девушка, такая пухлая, в облегающем топе, с цветными кончиками и пирсингом в носу, это Голубева Полина, которая до одиннадцатого класса носила обувь на перепонках и туго заплетала косы. Да, отличное начало дня. — Я сильно изменилась, да? — смутилась она, на что я покачала головой, поняв, что молчу слишком долго. — Да, просто… прости, я запомнила тебя… другой. Точнее, другим человеком. Она засмеялась. — Ты надолго здесь? Мы могли бы прогуляться. Я слегка покраснела и отчего-то смутилась. В конце концов, в детстве я недолюбливала Полину и общаться с ней ненавидела, часто кричала на неё и в принципе вела не очень хорошо, а сейчас… А несколько минут назад… — Эм… ну… наверное, можно было бы… Мы вышли в ближайший парк. В нём как всегда половина цветов была завяла, но зато в остальном было густо и уединенно. Помню, как часто сюда приходили парочки чтобы побыть одни. — Здорово, что ты приехала… ты надолго к нам? — Не знаю, может на неделю, — а может уеду сегодня же, — Может меньше… а ты? — Я тоже в гости, на самом деле, — она сжала джинсы на коленках, — Мама сейчас в больнице… я слежу за ней, но, боюсь, что… Она не договорила, впрочем, всё было и так понятно. Бедная тётя Надя. Не то что бы она мне сильно нравилась… Хотя ладно, нет, мне её совсем не жаль, мне жаль Полину, на которую это свалилось. — Поэтому я обрадовалась, когда увидела тебя. За месяц так никого и не встретила, никого знакомого… всё вроде как прежде, а вроде и по другому… Я кивнула, понимая это странное чувство. — Я тоже к маме приехала… но не знаю, как сложится. Она кивнула. — Если вдруг тебе понадобится помощь, ты можешь позвонить мне, — она достала телефон, — Или я тебе. Я задумалась. В случае чего, не считая матери, Полина действительно единственный человек, к которому я могу обратиться. — Хорошо, — я улыбнулась, — Можешь продиктовать свой номер? Полина улыбнулась и кивнула. *** Я дрожала, стоя перед дверью. Я думала развернуться и уйти, несколько раз и вправду спускалась, но потом возвращалась. Если сейчас уйти, какой смысл было приезжать? Я набрала в лёгкие в воздух и резко нажала на звонок. Раздался знакомый свист. Я нервно оглянулась на лестницу и подумала, что всё ещё не поздно убежать. Мама открыла дверь. Я покрылась дрожью, пока она смотрела на меня. Она заплакала и потянулась ко мне. Я отшатнулась. — Прости, — сказала я, сжавшись. Она кивнула. — Проходи, пожалуйста. Я зашла. У входа были две пары мужской обуви. — Гриша пока на работе, — я кивнула, видимо, мама хотела поговорить наедине, — Проходи, я заварила твой любимый чай с мятой. Я слабо улыбнулась. Она помнит. — Я купила твой любимый наполеон по акции, — она улыбнулась, — К сожалению, не такой вкусный, как домашний, но тоже неплохой. — Спасибо, — сказала я, налив чай. На фоне включен телевизор, на минимальной громкости. Сериал «Глухарь». — Гриша очень любит его, и меня подсадил, — она сделала потише. Я улыбнулась в ответ. — Может ты с дороги, супчик хочешь или второе? Может пиццу закажем? Я покачала головой и зацепилась взглядом за рисунок на холодильнике. — Решила заняться рисованием? — улыбнулась я. Она улыбнулась в ответ. — Это рисунок Маши. У Гриши после развода осталась доченька, Машенька, ей десять. Нарисовала на днях… — Ясно. Меня передернуло. Не то что бы я занималась каким-то искусством, но какое-то время увлекалась браслетиками из резинок, и все, что получала я — язвительные комментарии о том, что лучше бы занималась учёбой. Мама увидела это. Она виновата опустила взгляд. — Прости меня, — её голос дрогнул. Нет. Не хочу я никого прощать. Я сжала губы, чтобы не заплакать. — Я была ужасной матерью, я знаю. — Не знаешь, — не выдержала я, и мама заплакала. Я встала, чтобы уйти, но мама заплакала и попросила остаться. — Пожалуйста… я так скучала по тебе… умоляю, не уходи… Я сжала кулаки. Нет, убегать сейчас нельзя. Тогда это все не имело смысла. — Ты, наверное, Машеньку не заставляешь сидеть над учебой двадцать четыре на семь и не орёшь за то, что она не вымыла посуду! Мама заплакала сильнее. Мне было стыдно за себя, потому что не верилось, что эта женщина, с милыми магнитом на холодильнике и детским рисунком, которая признавала свою вину, является той же самой женщиной, которая поприкала меня в том, что родила. И я заплакала. Потому что мне приходилось выгрызать свои границы, и то, безуспешно, а потом чувствовать себя за это неблагодарным ничтожеством, которое не ценит мать. И сейчас, спустя всего какой-то год, перед мной сидит моя мать, которая стала матерью моей мечты. И досталась не мне. — Не хочу я тебя прощать, ясно?! Думаешь, одного прощения достаточно за всё то, через что я прошла?! Ты хотя бы понимаешь, в чём ты виновата?! — на одном дыхании прокричала я. Она заплакала сильнее. И в этот момент, когда я и сама уже залилась слезами, я наконец-то почувствовала, что кричу на совсем другого человека. Не на свою мать, которой я уже давно всё высказала и отпустила. Потому что моя мать никогда бы не попросила прощения и никогда бы искренне не раскаялась. Я продолжала стоять и смотреть, а после, не выдержав, подошла к ней сама, слабо обняв. — Я-я… п-понимаю, ч-что у-уже н-ничего не исправишь, но п-прости меня… я не х-хочу т-тебя б-бо-больше тер-рять… Я заплакала сильнее. Мне сложно было сказать да. Сложно смотреть на то, о чем ты всегда мечтал, и на то, как это досталось кому-то другому. — Х-хорошо, — сказала я, — д-дай м-мне время, ладно? Она кивнула. — М-может, поешь? Я покачала головой, но оторвалась, сев за стол. *** Как оказалось, после моего отъезда мать обратилась к психологу, чтобы узнать, что она сделала не так в моём воспитании. Специалист, не знаю как, но я бы дала ему Нобелевскую за такой успех, открыл ей глаза на то, что она сделала не так. Мой психотерапевт говорил мне тоже самое — все мы жертвы того порочного круга, в котором мы живём, а потому и мать моя, по сути, не виновата в том, что стала такой, хотя ответственность с неё за её действия никто не снимал. Я искренне радовалась, что моей матери хватило смелости понять, что что-то не так и заняться своей жизнью. После сорока сложно начинать сначала, а особенно если это касается мышления и твоих взглядов на мир. Там, она и познакомилась с Гришей, который после развода переехал в пригород за тихой мирной жизнью, и только спустя месяц понял, что дело не только в месте, но и в нём самом. Так, наверное, и построилась самая здоровая семья в этом городе. Я рада за маму, но в то же время… мне злостно от того, что не осталось тем самым злом в моей жизни, потому что так жить было бы проще, зная, что этот человек не заслуживает ни прощения, ни внимания, ни любви, которая, всё же, все равно была в моём сердце к ней. И ещё более горько мне было от того, что такую маму получаю не я, а другой ребёнок, даже некровный, хотя я и понимаю, что это неважно. Мне просто хотелось уехать отсюда и вернуться в тот год, когда я делала вид, что моей матери не существует. Потому что всё, чего я сейчас хочу — это сеанс психотерапии, но мой врач в пяти часах езды а сейчас восемь вечера. Да и я обещала маме завтра зайти. Я не выдержала и написала психотерапевту, получив ответ о том, что так и будет сложно, потому что отношения встраивается заново и давят на старые мазоли. Она посоветовала мне как-то отвлечься, чтобы совсем не загнаться, на что я, конечно, хотела бы узнать как, когда на целый город два торговых центра, которые закроются через час, один парк аттракционов и два обычных парка. — Бухнуть бы, — подумала я и преисполнилась своей идеей. «Одной скучно. К тому же опять вылакаю всю бутылку». Я неуверенно открыла список контактов. Голубева Полина. ну, она проколола нос, может, и пьёт уже?.. Я засмеялась, вспомнив образ пятнадцатилетней Полины, которая бледнела от одного упоминания алкоголя. Попробовать стоило, не думаю, что я много теряю. Раздались гудки. Я подумала о том, чтобы бросить трубку, но я пережила разговор с матерью — переживу и эти неловкие минуты. — Алло?.. Насть?.. — Не хочешь выпить? Выпивка с меня. Раздалось молчание. Я затаила дыхание — неужели всё-таки не пьёт?.. — Было бы здорово. Я улыбнулась, облизнув губы. Господи, я что, сегодня буду спаивать Голубеву Полину? Лет пять назад я бы посмеялась над одной этой затеей. — Что тебе нравится? — Вино. Сухое красное. — Вот это вкусы, — улыбнулась я, — утончённо. В трубке раздался её весёлый смех. — Оке. Может ещё что-то взять? На закуску? — Ну, эм… я могла бы приготовить. Ты ведь любишь пасту с креветками? — Ела только пиццу, но уверена, что и паста понравится. — Отлично. Ты помнишь, где я живу? — Скинь локацию, если несложно. — Хорошо. *** Я захожу в Спар и покупаю самое необходимое, плюсом ко всему ещё и сладкое. В вазе стоит последний букет розовых пионов, и я вспоминаю о волосах Полины и малиновом чизкейке. И беру ещё и цветы. Вроде ещё не выпила, а уже делаю какую-то херню. Я задумалась над тем, что меня могут неправильно понять, а потом забила — да, выглядит это все как прелюдия к перепихону, и не то что бы я против, совсем нет, правда, тот факт что это всё-таки Голубева Полина немного всё меняет… Из мыслей меня отрывает Полина, открывая дверь. Она стояла в кружевных пижамных шортиках и такой же свободной маечке, сексуально подчёркивающие грудь. Под майкой был топ, но через него всё равно при желании можно было разглядеть соски. Я нагло уставилась на её пышную грудь, представляя, как мой язык начинает играть с сосками. — Прости, я смутила тебя? — покраснела она, — Я подумала, было бы здорово устроить что-то вроде пижамной вечеринки, но других пижам у меня нет, поэтому… Но я могу надеть… — Да всё нормально, — прерываю её, полностью осознавая, что да, передо мной абсолютно точно Голубева Полина, которая всегда со всего смущалась и краснела. Моё лёгкое возбуждение даже прошло. Хотя кого я обманываю, оно, сука, как будто стало больше, потому что теперь мне даже интересно — это вправду так, что никакой другой пижамы нет, или это наглый пиздёж, и неважно, первое или второе, я охренею и от того, и от другого. — Последний букет был, — я пихнула цветы ей в руки, — Решила взять, он подходит твоим волосам. Она покраснела сильнее, вдохнув запах пионов. Она прижала цветы к себе и улыбнулась, чем и меня немного смутила. — Извини, но, мне кажется, здесь будет пить немного неудобно… — Ой, прости, пожалуйста… заходи, — она отскочила и быстро побежала на кухню. Я разулась и пронесла пакет с вином на кухню. Прошло столько лет с тех пор, как я здесь была, а ничего не изменилось: разве что запах малины, как я теперь понимаю, какой-то запах духов Полины витал в воздухе. Приятный запах. — Спасибо тебе большое за цветы, они прекрасные… Я смутилась: Полина благодарила меня так, словно я ей в Африку бутыль воды завезла. — Да не за что… Она набрала в вазу воды и поставила цветы в них. — Это моя любимая ваза. Бабушкина ручная работа, очень красивая, тоже розовенькая, мама не разрешала мне её брать, но, думаю, для таких красивых пионов ей бы было не жалко. Она поставила цветы на стол. — Я сейчас положу тебе пасту… может, тоже переоденешься? — Да, было бы неплохо. Полина, словно ветерок, изящно пронеслась мимо меня в комнату. Думая, идти за ней или нет, я всё-таки остановилась в дверях её комнаты. — Идём, выберешь, что надеть. Я неловко переступила с ноги на ногу и подошла к ней. Всё-таки она не врала: у неё действительно среди пижам один кружевной секс. — Блин, я боюсь, они тебе все будут большие… — смутилась она. Я неожиданно вспомнила старый баян в вк с года эдак 2007. Снаружи монашка, внутри шлюха. Я усмехнулась и, смотря на задницу Полины, что выглядывает из и без того ничего не прикрывающих шорт, невольно признала, что сейчас этот баян лучше всего описывает разрыв шаблонов в моей голове. — Могу предложить кружевную сорочку, — она достала чёрный кусок кружева размера xxl. — А может футболки какие?.. — с надеждой спросила я, потому что не очень бы хотелось сидеть перед такой богиней в трусах со спанч бобом. — У меня всего две, и обе в стирке, — виновато сказала она, — Могу предложить топы, но с шортами будет проблема… — Ну, хорошо, — улыбнулась я, — Сорочка так сорочка. Она улыбнулась в ответ. — Пойду положу тебе пасту. Я кивнула. Она прикрыла дверь. Я разделась и, надев сорочку, почувствовала приятный запах, запах Полины. Она надевала её раз, но видимо забыла, но и к черту, этот запах прекрасен. Я невольно потянулась к трусам. Мне ужасно захотелось кончить, я снова возбудилась. Взяв всю волю в кулак, я подумала о том, что, если доеду сегодня до гостиницы, то обязательно это сделаю. Выдохнув, я ощутила запах горячей еды. Полина замерла, посмотрев на меня: это сделало ситуацию ещё более неловкой. Она покраснела, а после отвела взгляд. — Т-тебе идёт. — Эм… спасибо. Поскорее бы добраться до вина. Полина, услышав мои мысли, уже открывала его штопором. — Ого, как ловко, — улыбнулась я. Она улыбнулась в ответ и налила мне вина. Самое настоящее свидание, правда, то, во что мы одеты, должно было быть в конце. — Как с мамой? — спросила Полина после недолгой тишины. — Нашла новую семью и счастлива, — я залпом осушила первый бокал. Я улыбнулась, глядя на сочувствующее лицо Полины. — А злодейка, испортившая мне детство, осталось в нём навсегда. Это, конечно, хорошо, но обидно, что плюшки в конце игры достаются кому-то другому, — фыркнула я. Полина опустила взгляд, не зная, что сказать. — Прости. Не будем об этом, а то я готова ныть хоть целую вечность. Лучше расскажи, как у тебя дела, — я улыбнулась, — Как прошла учёба? Я думаю, весёлые у тебя были годки… Она грустно улыбнулась. Походу, мы здесь не для того, чтобы забыться. — Если помнишь, мне не хватило баллов на хирурга, но хватило на психотерапевта, так что… — Правда? — я напрягла мозг, пытаясь вспомнить, — Ты разве не на гуманитария пошла? — Нет, — улыбнулась она. — Ой. Прости, — подруга года просто, — продолжай. — Это было очень здорово, особенно психотерапевтический год… Я остановила бокал на полпути. Теперь всё становится более-менее ясно. — Во время учёбы многое во мне поменялось. Теперь я такая, какая есть, — улыбнулась она, — Хотя, я во многом всё ещё продолжаю себя искать… — Понимаю, — я налила ей ещё немного, — Давай выпьем за это. Она улыбнулась. Мы стукнулись бокалами. — У меня примерно та же история. Правда, я начала работать и ходить к психотерапевту раньше, прямо на первом курсе, но согласна: поиск себя, особенно когда выплывает всё больше новых проблем, это та ещё хрень. Мы выпили. Я съела немного пасты. — Ух ты! Вкусно. — Спасибо. Любимый рецепт. Какое-то время мы молча ели, пока мне не захотелось ещё выпить. Я предложила выпить за нас красавиц, что мы и сделали. — Тебе к лицу чёрный, — улыбнулась Полина. — Спасибо, — я улыбнулась. Немного осмелев и почувствовав, как алкоголь начинает брать вверх, я, не успев остановить себя, все же спросила, почему у неё все пижамы кружевные. Полина смутилась. — Когда я поступила, я поначалу сильно нервничала из-за учёбы и переедала. Я начала аномально набирать вес, так как раньше мама следила за моим питанием… а потом я словно сорвалась. Потому и набрала… столько. Но… если честно, мне никогда не нравилось моё тело так, как сейчас. Несмотря на, казалось бы, лишний вес, мне нравится то, как я выгляжу. Иногда мне стыдно от чужих взглядов, и даже сейчас немного перед тобой, но облегающая одежда и кружевное белье помогают мне понять и принять, что я также красива, как и остальные, даже те, кто весом меньше. Я засмеялась. Полина непонимание посмотрела на меня, словно я резанула её по самому больному, но я поспешила объясниться: — Когда я увидела тебя сегодня в кафе, я подумала о том, что ты чертовски хороша и привлекательно, и я бы хотела познакомиться с тобой. Запоздало я подумала, что последнее было лишним и решила проскочить в другое русло. — Даже не думай о том, что что-то не так. Ты чертовски горяча и сексуальна, в этом кружеве или без него. Полина покраснела, опустив взгляд вниз и закусив губу. Я мысленно стукнула себя по башке, надеясь, что завтра об этом никто из нас не вспомнит. — Эм… с-спасибо. Я выпила остаток в своём бокале. Полина смотрела исподлобья, словно очень хотела что-то спросить, но стеснялась. — Ты большая молодец, — улыбнулась я, — Это чертовски сложно выкинуть из головы то, чем жил большую часть сознательной жизни… Она кивнула, улыбнувшись, и слегка покраснела. — Но у тебя всегда это получалось. Я сделала небольшой глоток и приподняла бровь, удивлённо уставившись на неё. — Ты никогда не боялась быть той, кем являешься и всегда шла вопреки всем и всему, не предавая себя. Я всегда восхищалась твоей силой. Я смутилась. — По моему я была той ещё сукой. И с тобой вела себя как последняя мразь, мне очень стыдно сейчас. — Нет, нет, ты что, ты вела себя так, как должна была… это я была невыносимой зазнайкой, которой нечего было сказать, кроме формулы дискриминанта… — Нет, просто ты всегда была слишком мягкой и правильной, а меня это бесило, потому что я считала, что должна быть такой же… Полина замолчала, а после улыбнулась. — Я просто была трусихой, которая только и могла говорить то, что ей вбивали в голову… потому только ты могла вправить мне мозги и… дать веру, что когда-то и я смогу стать настолько же смелой. Я икнула. Потом снова и снова, забыв о нашем разговоре, и пытаясь сосредоточиться на том, как прекратить икать. — Я умоюсь, если ты не против. — Конечно. Я зашла в ванную и открыла кран. Умыв лицо, посмотрела в висевшее зеркало и улыбнулась во все зубы — хорошая привычка, прививает хоть какой-то позитив. На полочке зеркало лежала странная, бросающаяся в глаза кислотная куча каких-то цветов. Я приблизилась и увидела, что это был браслетик из резинок: резинки в нём уже были во многом порваны, а застёжка слетала несколько раз, но было видно, что её бережно вставляли снова и снова. Я вспомнила этот браслет сразу же. Может, не триггерни меня сегодня, я бы и не заметила и уж тем более не вспомнила, но я хорошо помню ещё и именно этот, так как он показался мне самым удачным, так красиво в нём сочетались фиолетовый и розовый. — Какие красивые! — улыбнулась Полина, разглядывая кучку браслетов, — Я так и не смогла научиться… — Неужели, — фыркнула я, — Ты и не смогла? Полина пристыженно опустила взгляд. — Этот очень красивый, — она достала фиолетово-розовый и улыбнулась. — Не лучший, но можешь забрать, если нравится, — пожала плечами я, — Мама всё равно выбросит. Полина сразу надела его на руку, улыбнувшись. Я улыбнулась тоже, потому что была рада, что хоть кому-то понравилось то, что я делаю. Я возвращаюсь и сажусь, понимая, что она хранила эту хренову резинку почти пятнадцать лет, хотя она вся изорвалась и уже плакала по мусорке. — Всё в порядке? — Да… или нет. Не знаю, — я покраснела от её прямого взгляда. Полина хлопает глазами. Я сажусь напротив и не понимаю, что делать. — Мы же никогда не были близки, — буф, пик напряжения, когда у меня срывает катушки, точка невозврата, — Почему ты так мила со мной, хотя я всегда вела с тобой как последняя тварь? Зачем ты хранишь браслет тысячилетней давности? Полина краснеет и теряет дар речи, уставляясь в пол. — Эм… просто я… — Какого хрена ты вообще сидишь передо мной в этом белье, такая милая и невинная, такая же беззащитная, с хрупким, но чертовски, до раздражения добрым сердцем, что тебя даже ненавидеть хрег! — я разозлилась на свою опечатку, так как язык уже не хотел так напрягаться, — Грех! — Я… просто… — Выдави из себя уже хоть что-то, блядь! Хватит бояться не быть нежной и очаровательной, сама же сказала, что… — Ты мне нравишься! — кричит она на всю квартиру, и я замираю, пытаясь понять, правильно ли я всё поняла. — Э?.. — С детства. Я была уверена, что всё прошло, а потом приехала сюда, и всё внутри как будто заныло, когда увидела тебя — всё снова проснулось… и понимаю, что это просто лавина, порыв, но не могу не наступить на эти грабли, не могу не обойти, потому что ты — тот человек, который изменил мою жизнь, человек, от которого я все ещё схожу с ума столько лет спустя… — Господи, боже, блядь, получается, ты тоже лесбиянка? Полина резко замирает. Мне становится неловко от того, что из всего этого без иронии красивого монолога я вычла именно это, но моему мозгу сейчас необходимо уточнять непрямые вещи. — Скорее бисексуалка… Наступило молчание. Однако я, когда нужные кусочки паззла сошлись в моей голове, не выдержала и прооралась. Полина смущённо посмотрела на меня, ожидая ответа. — Прости, просто… боже, блядь, ахахах, Полина Голубева, которая до одиннадцатого класса краснела от слова секс, не просто не асексуалка, да ещё и бисексуалка!.. Я не понимала, почему мне так смешно с этого, но я чувствовала, как вместе со смехом уходило всё моё напряжение. Полина краснела и смущалась сильнее. — Блядь, боже, в жизни бы не подумала, что это может быть так… Меня выносило ещё минут пять, после чего я остановилась, встала и подошла к Поле вплотную. Она испуганно подняла голову, глядя на меня: её явно бросило в жар. — Да ты всегда была таким ангелочком, — я прошла пальцами по плечу, приспустив лямку маечки, — Просто сейчас расправила крылышки. Полина смиренно сидела, смотря на меня. Я чувствовала тепло её тела, и хотела прочувствовать всё. — У тебя никогда никого не было? Она качает головой, на что я ухмыляюсь, пытаясь стянуть майку и наконец-то увидеть её потрясающие сиськи. Полина ойкает и издаёт неловкий стон, после чего поджимает губы, когда я начинаю играть с сосками. — В… с-спальню. — выдаёт она, хотя, кажется, совсем не хочет прерываться. Я укладываю её и сажусь сверху, после чего жадно обхватываю её грудь своими ладонями. Она издаёт слабые стоны и ёрзает, но я не могу оторваться от того, чтобы целовать всё вокруг ореол. Я веду языком по соску, играя с ним. Губами слегка посасываю ореол, а после снова резко двигаю сосок под язык. Другой рукой зажимаю сосок между указательным и средним пальцами, слегка покручивая. Полина стонет уже громко, и какая-то часть меня невероятно возбуждается от сокращения такого ангелочка. Я снимаю её сорочку и свой лифчик, с каким-то сожалением смотрю на свой несчастный первый размер, и крепко прижимаюсь своей грудью к её, упираясь ладонями в кровать. Полина стонет, а после хватает меня за бедра, спсукая трусы. Я и сама начинаю стонать, чувствуя, как она сжимает ягодицы. Я покрываюсь дрожью, когда её соски, такие большие и красивые, сталкиваются с моими, небрежно задевают, а её руки продолжают блуждают по ягодицам, очерчивая вход. Я прижимаюсь своей грудью к одной её, чувствуя, как её сосок проходит по ложбинке, а мои щекочут её. После я не выдерживаю и жадно хватаю бусину ртом, посасывая одними губами. Полина стонет, сжимая и царапая мои ягодицы. Она спускается ниже, и я ощущаю подушечки её пальцев на внутренней части бедра. Мне ужасно хочется большего: я глубже беру сосок, позволяя ему щекотить нёбо, и языком провожу по ореолу. Полина издаёт стон и шлёпает меня по ягодице, отчего я тоже начинаю стонать, сильнее посасывая сосок. Полина бьёт ещё раз, и я отрываюсь от её груди, начиная протяжно стонать. Она бьёт ещё и ещё, я слышу и чувствую, как ягодица начинает неметь, но мне слишком хорошо: я смещаюсь выше, шире расставляя ноги, Полина начинает бить другую ягодицу, одновременно поглаживая предыдущую. Она заканчивает, а я раставляю ноги шире, ощущая, как приятно тянутся мышцы. Я прижимаюсь половыми губами к её животику и начинаю нещадно тереться. Я наклоняюсь, опираясь на локти, и продолжаю, чувствуя, как волоски щекочут её кожу. Я ускоряюсь, но в какой-то момент чувствую усталость и просто ложусь, удобно укладывая голову на грудь Полины. Она гладит меня по спине, по позвонкам: я ощущаю приятную дрожь и медленно погружаюсь в сон. *** Просыпаясь, я ощущаю, как кто-то оглаживат мои ягодицы. Я смотрю на Полину, улыбаюсь: в голову приходит лишь то, что я всё-таки закадрила ту красотку из кофейни. Поля улыбается, проходит по линии меж ягодиц, и я вспоминаю. Меня резко бросает в жар от всего произошедшего и, что ещё хуже, от осознания того, что всему этому предшествовало. Я смущённо улыбаюсь, не зная, что делать, на что Полина тихо смеётся и целует меня в нос. И после этого становится тепло и спокойно, словно не было никакой неловкости, недосказанности и недопонимания: есть лишь Полина Голубева — ангел, который нежно проводит ладонью по спине, мягко улыбаясь. Я расслабленно улыбаюсь и тянусь к её губам. Полина отвечает, слегка постанывая, когда языком сплетаюсь с её. Теперь, кажется, нет никаких проблем: есть только покой, который, как ни странно, я нашла здесь — в городе, где постепенно умирало моё невыносимое прошлое, сменяясь таким прекрасным настоящим.