Коттедж близ Тадфилда

      Ангел ускользал от него, как горячий песок Аравийской пустыни сквозь пальцы — быстро и неумолимо.       Посреди оживлённой улочки Сохо, совсем близко к такому родному, потрёпанному книжному, Кроули стоял и смотрел. Молча. Немигая. Смотрел, как Азирафаэль, в последний раз оглянувшись на пережитки прошлого, заходит в лифт к Будь-Он-Проклят-Метатрону и одним махом сжигает все 6 тысяч лет, проведённые на Земле.       А говорят, демоны жестокие.       Говорят, ангелы, посланники Божьи, никогда не нанесут непоправимого вреда, а если и нанесут, то тут же исправят, сделают в сто, нет, в тысячу раз лучше!       Говорят, у них всегда есть план даже на самое невероятное и несусветное развитие событий — дождя из рыбы или полыхающего пламенем неба, например.       Кроули потерял всякую веру в ангелов и Бога уже очень давно, но последние 6 тысяч лет в его забитой, иссушенной адом душе трепетно рос крохотный росток — маленькое чудо, отголосок чего-то забытого, пронизывающего до самых костей. Он берёг его, как дракон бережёт золото, как замерзающий — пламя. Берёг, как ангел свои звёзды. И с каждым днём крохотное чудо крепло, высилось и давало новые ветви прямо у него на глазах, Кроули не мог уследить за его ростом! Только он отвлекался на пару мгновений, как росток становился выше, зеленел пуще прежнего, давал листья. И его совсем не нужно подгонять угрозами — маленькое растение прекрасно справлялось, зачастую до дрожи пугая Кроули своей самостоятельностью.       Он не знал, что с ним делать.       Демон прятал это чудо так долго, хранил так трепетно, боясь потерять нечто настолько необходимое, что упустил момент, когда его требовалось показать нужному существу. Кроули опоздал. И его личное, персональное Чудо, сверкнув на прощание вымученной улыбкой, скрылось за дверями райского лифта.       В грудную клетку, куда-то к высохшему сердцу, будто вывалили ведро пылающих углей, прожигающих само его существо, и Кроули безмолвно сел в Бентли, тихо захлопнув дверь. Машина мягко тронулась, зашуршав колёсами по мостовой.       В глубинке, посреди «нигде», когда от большого и могучего Лондона с его дряхлым королём и Биг-мать-его-Беном неподалёку от их с ангелом любимого парка, останется лишь воспоминание, Бентли услышит истошный вопль попавшего в капкан зверя, чья расцветшая душа сгинула в горестном пламени, и вся её суть пропитается трауром.       На этот раз Кроули точно знал — Азирафаэль не вернётся, и делать ему здесь больше нечего.

***

      Страшный грохот разорвал застоявшуюся тишину, словно кто-то с размаху ударил оркестровыми тарелками у него над головой — Кроули буквально подкинуло в постели, он сел, тяжело дыша и обливаясь ледяным потом. Сквозняк, гуляющий по комнате, остудил и без того мертвенно холодное лицо; демон поспешил выпутаться из вороха тяжёлых зимних одеял и осмотреться, понять, что происходит, пока разбуженное сознание не разгонится достаточно, чтобы подкинуть парочку воспоминаний о том, где он находится.       Сердце ухало в груди перепуганной птицей, взгляд змеиных глаз ошарашенно метался по комнате, цепляясь за знакомые предметы: горшки с растениями примостились на приземистом чернильно-чёрном комоде и на подоконнике за распахнутыми шторами, а пара особо внушительных фикусов в силу своих размеров — Кроули ими особенно гордился, даже поощрял время от времени, что само по себе было нонсенсом, — была оставлена на полу, в то же время он приметил своё мягкое кресло, на спинку которого несколькими часами ранее сбросил пиджак, подобно змеиной шкуре, и небольшой рабочий стол из какого-то вычурного дерева, название которого в жизни не запомнил бы. За окном лило как из ведра, и через пару мгновений небо вновь разрезало напополам белой молнией.       Постепенно всё вставало на свои места, шестерёнки в голове с громким «клик-клак» работали, перемалывая воспоминания, и до Кроули дошло — он в безопасности, это его спальня в его собственном доме, который они с Азирафаэлем купили пару месяцев назад по чистой случайности — подобные случайности случаются, разве что, в дешёвых романтических комедиях, когда главная героиня сталкивается с любовью всей своей жизни под дождём, и у юноши по чистой, разумеется, случайности оказывается с собой зонт, — близ Тадфилда, когда впопыхах бежали из Лондона как можно дальше от Метатрона и его заманчивых предложений.       И Азирафаэль был с ним. Сидел на своём любимом пассажирском сидении и всё поглядывал и поглядывал в зеркало заднего вида с таким лицом, будто весь рай вот-вот двинется на них войной. И Кроули было плевать — рай, ад, да пусть хоть сама Богиня отправится в погоню, он защитит Ангела во что бы то ни стало, спасёт, укроет, как делал десятки сотен раз до этого, ведь Азирафаэль выбрал его.       Кроули помнил оскорблённое лицо Метатрона, полное странного гнева и непонимания — «как он мог отказаться от такой должности?! Я преподнёс ему корону на золотом блюдце, кто динамит такое предложение?!» читалось на нём, — помнил, как хлопнула дверь книжного магазинчика, и как Ангел кинулся ловить посыпавшиеся с полки фолианты, грозившиеся развалиться в его нежных руках. Кроули помнил вкус победы и горячие слёзы, выступившие в уголках глаз, когда Азирафаэль повернулся к нему со стопкой тяжеленный старых книг и выразительно кивнул на них, мол «не поможешь?». И на душе вдруг стало так тепло и одновременно так горько, что демон сполз с разворошённой постели и пошлёпал босыми ногами вниз, на первый этаж их уютного коттеджа, не в силах сдержаться.       Ангел нашёлся на их маленькой светлой кухне, уткнувшийся в очередную книгу и задумчиво жующий какое-то печенье — Кроули помнил, как Азирафаэль долго рассказывал ему, что можно есть во время чтения, а что — нет, ведь от некоторых продуктов на страницах могут остаться жирные следы, а то, не дай Бог, и какие-нибудь пятна. Кроули давно не видел на его солнечном лице такого умиротворения.       Внутренний демон требовал прервать чтение, обратить на себя внимание, но ему совсем не хотелось грубо вторгаться в чужое личное пространство. По совету Мэгги и Нины Кроули поговорил с Азирафаэлем, и разговор этот длился пугающе долго — они обсудили всё, от а до я, за и против, и пришли к нескольким выводам:       Во-первых, никакой спешки. Ангел уже просил его притормаживать и сигналить на поворотах, но Кроули не до конца понимал, про отношения он или про вождение. Тем не менее, это не помешало ему кивнуть и записать себе на подкорку сознания «НЕ СПЕШИ, ДАЙ ЕМУ ВРЕМЯ, ИНАЧЕ ПОТЕРЯЕШЬ».       Во-вторых, они не будут спать в одной спальне, потому что Кроули вечно холодно, а Азирафаэль не любил спать в принципе. Ангел считал дрёму абсолютно бесполезным занятием, а змий, напротив, получал от неё кайф и не брезговал проспать век-другой, когда было совсем уж нечем заняться. Не сказать, что Кроули расстроился из-за этого пункта их нового Соглашения, но он определённо предпочёл бы тихонечко исключить его, и желательно как можно скорее.       В-третьих, каждый волен заниматься, чем хочет, пока не нарушает покой другого. Справедливый, понятный обоим пункт, на котором они очень быстро сошлись и так же быстро распределили домашние комнаты для своих занятий — Кроули занял сад — даже если он не совсем комната, — Азирафаэль же предпочёл свободную комнатку на втором этаже, которую быстро обставил под уютный, пахнущий пылью кабинет заядлого букиниста. Ангел не знал, когда сможет вернуться в свой дорогой книжный, потому устроил в кабинете временную базу, направленную на поддержание его изрядно пошатнувшегося психологического состояния. Кроули был не против. Ему нравилось наблюдать за Азирафаэлем, читающим за столом в маленьком кабинете, хотя для совместного времяпрепровождения они всё-таки выбирали гостиную с большим искусственным камином — оба сошлись на том, что открытого огня им хватило на несколько тысячелетий вперёд.       Кроули тихо вздохнул и прошлёпал вглубь кухни, отодвинув от стола второй — и единственный свободный — стул, прежде чем бухнуться на него. Тело после резкого пробуждения не успело полностью очухаться, отзываясь тянущей болью в мышцах, хотя, казалось бы, у демона не может болеть что-либо по такой глупой причине. «Совсем отуземился,» — осуждающе шикнул Вельзевул где-то в памяти. — Всё в порядке, дорогой? — не отрываясь от книги, Азирафаэль приметил его появление. Родной голос грел иссохшуюся душонку, и Кроули захотелось растечься по столу бесформенной массой, а ещё лучше — обратиться змеёй и обвиться вокруг Ангела. Он наверняка был ужасно тёплым, — Ты никогда не просыпаешься посреди ночи по своей воле.       Кроули нахмурился, положив голову на сложенные на столе руки. — Тот кошмар? — осторожно спросил Ангел, сняв маленькие круглые очки. Кроули считал, что они ужасно ему идут, зачастую жалея, что Азирафаэль использует их лишь для чтения.       Демон кивнул, подняв золотистые глаза на Ангела, ловя каждое его слово, каждый нежный взгляд. Он знал, что Азирафаэль, будучи эфирным созданием, прекрасно чувствует масштаб его любви и любезно молчит об этом. Благодарность всё сильнее цвела в Кроули день ото дня, подобно растениям в его саду. — Я здесь, дорогой, и никуда не ухожу, ты же знаешь, — мягкие слова ножом резали искалеченное сердце, Кроули поджал губы, видя, как Ангел закрывает книгу и поднимается на ноги. Он верил, что Азирафаэль никуда не денется, не теперь, но беспокойство роем злобных насекомых жевало его изнутри, — Позволь соблазнить тебя какао, раз уж ты встал. Мы могли бы посидеть у камина.       Золотистые глаза уставились на светлое лицо Ангела. Его Ангела, предлагающего вместе выпить какао у тёплого камина в их гостиной. Кроули почувствовал, как всепоглощающее, несвойственное демону чувство затапливает его изнутри, согревая внутренности, как вдруг Азирафаэль поменялся в лице — улыбка на секунду сменилась удивлением, но быстро вернулась обратно, став ещё шире, ещё мягче и нежнее. Ангел будто светился, освещая их маленькую кухоньку благодатью. — Твои глаза снова делают… штуку, — многозначительно изрёк он, неопределённо поводив рукой у своего лица. Щёки Кроули обдало лёгким жаром, он быстро сообразил, что к чему, но отворачиваться не стал, продолжая глядеть на Своего Ангела по-змеиному расширенными зрачками, затопившими золотую радужку. Он был влюблён. Влюблён до изнеможения.       Пухлая Ангельская рука вдруг легла на его лохматую голову и мягко погладила, перебирая огненно-рыжие волосы. Все сомнения, все страхи в то же мгновение отступили, уступая всепоглощающей любви и с таким трудом вырванному счастью — Кроули готов был продать несуществующую душу, лишь бы этот момент продлился подольше. Он столько лет мечтал о чём-то подобном, столько времени молчал и сдерживался, что настоящая нежность со стороны Азирафаэля казалась прекрасным сном. Неужели они действительно победили?..       Но ничто не длится вечно. Рука Ангела исчезла так же неожиданно, как и появилась, и Кроули протяжно недовольно застонал, но не смел перечить, вслушиваясь в чужой тихий смех — Азирафаэль всё-таки отошёл к электрической плите, чтобы сварить им какао. Он кажется сонным, самую малость уставшим, и Кроули хочется утащить его в свою постель, больше напоминающую змеиное гнездо, чтобы его персональное Чудо немного отдохнуло, но вариант с какао и камином ему тоже нравится.       В Азирафаэле всё ещё чувствуется толика неуверенности. Столько тысячелетий служить раю и вдруг остаться на Земле, будучи абсолютно отрезанным от конторы, к которой привык за множество веков… Это пугало. Кроули понимал его, как никто другой. Но змеиные зрачки продолжали следить за движением Ангельских рук, колдующих им приятный вечер — ночь, если точнее, — и чувство одиночества, впившееся в его сердце во время сна, как рукой сняло.       Они дома. И нет на этом — и том — свете силы, способной разрушить их маленькую идиллию.       Кроули заставил себя подняться со стула и проползти к полкам с чистой посудой, минуя занятого Ангела — он уже поставил сотейник с молоком на плиту и теперь педантично замерял количество какао. С недавних пор они решили, что подобные вещи, требующие крайней степени внимательности и чётких замеров, будет делать Азирафаэль — Кроули уже несколько раз перебарщивал со специями и портил еду, причём портил ощутимо — никаким чудом не поправишь, а какао получался настолько горьким, что Ангел весь оставшийся день ходил с кислой миной. Разумеется, он это тщательно скрывал, но демон знал его слишком хорошо, чтобы не распознать изменений в поведении.       Любимые кружки оказались на столе, какао медленно подогревался. Между ними повисла тонкая, уютная тишина, наполненная молчаливыми чувствами, и нарушать её совершенно не хотелось. Кроули поглядывал на задумчивого Азирафаэля, методично помешивающего молоко в сотейнике, и наслаждался простой, почти человеческой жизнью. Даже после отвратительного кошмара одна лишь компания Ангела возвращала его в строй. — Чудесный, — тихо выдохнул демон, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. Он не преследовал цели поведать Азирафаэлю о своих мыслях, но сказанного не воротишь. — Да, Кроули? — Ангел поднял на него небесно-голубые глаза, улыбнулся мягко-мягко, почти невесомо, и у Кроули вновь закололо где-то под рёбрами от количества невысказанных чувств. — Нет, ничего. Просто чудесный.       Азирафаэль слегка помялся, его щёки обжёг едва заметный румянец, и Ангел, смущённо улыбаясь, поспешил отвернуться обратно к плите — они рисковали проморгать какао.       Подобные маленькие, незначительные моменты наполняли их новую жизнь счастьем: Кроули перестал скрывать чувства — насколько мог, будучи демоном, — а Азирафаэль наконец начал привыкать к мысли, что между ними есть нечто большее, чем обыкновенная дружеская привязанность. Подумать только, а ведь совсем недавно Ангел называл их дружбу «братанием» и отрицал её. Кроули после тех слов ужасно злился, до бьющих во все стороны молний, но, к счастью электриков и прохожих, продлилось это не долго.       Гостиная встретила их треском искусственного камина, его приглушённый тёплый свет заливал комнату, окрашивая мебель во все оттенки рыжего, будто они вновь укрывались от ночного холода в одном из каменных домов посреди Аравийской пустыни за пару тысячелетий до рождества Христова. Это было время первых соблазнов, милосердия и душевных разговоров. Хорошее время, пусть и немного неловкое.       Ангел кротко кивнул на мягкий широкий диван с безвкусными — по мнению Кроули, Азирафаэлю они уж больно нравились — клетчатыми подушками, прежде чем аккуратно поставить кружки с горячим какао на журнальный столик — под них чудесным образом появились деревянные подставочки. Пока Кроули послушно шлёпал к дивану, Азирафаэль, больше похожий на напыщенную сову, чем на посланника Божьего, рылся в одном из многочисленных книжных шкафов, которыми был заставлен почти каждый свободный уголок их небольшого коттеджа — даже договорившись о содержании бесчисленной Ангельской литературы в кабинете и его спальне, Кроули не мог избавиться от постоянного привкуса пыли на языке. Казалось, Азирафаэль решил превратить их дом в новый букинистический магазинчик и вполне неплохо с этим справлялся. Тем не менее, Кроули не слишком возмущался, и Ангел с превеликим удовольствием пользовался его молчанием. — Ты там клад ищешь? — с беззлобной усмешкой бросил Кроули, когда поиски затянулись на добрые десять минут, — Какао остывает, Ангел!       Невнятное бормотание Азирафаэля, увлечённого разглядыванием коллекции томов Рэя Брэдбери — с автографами, между прочим! — заставило Кроули закатить глаза и непринуждённо махнуть рукой над кружками — противная плёнка, корчась, исчезла с поверхности напитков, а белый ароматный пар вновь взвился ввысь. Он готов был ждать Ангела хоть целую вечность — образно говоря, — а вот какао — нет.       Кроули никогда бы не признался, что наблюдать за Азирафаэлем, трепетно перекладывающим книги с места на место, было одним из его любимых занятий. Сосредоточенный Ангел казался совсем другим и в то же время таким родным и знакомым, что демон не мог отказать себе в удовольствии молча следить за движениями нежных рук, виртуозно управляющихся с тяжёлыми томами. Азирафаэль будто гипнотизировал его, как обыкновенную Земную змею. Что бы он делал без него… — …Кроули? Кроули, дорогой, всё в порядке? — перед глазами щёлкнули, и Кроули встрепенулся, уставившись на вернувшегося Ангела непонимающим взглядом, — Витаешь в облаках?       Азирафаэль сел рядом, совсем близко, прижавшись тёплым боком к угловатому демоническому бедру, и у Кроули разом вымело все мысли из обычно гудящей головы — умиротворение накрыло его волной, утопив в нежности. Он хотел обвиться вокруг Ангела, прижаться щекой к его плечу, шее, макушке, невесомо поцеловать за ухом и никогда не отпускать, хотел цапнуть за мягкую Ангельскую задницу и прижать к себе так крепко, чтобы дышать стало невозможно. Перегруженный мозг не справлялся с анализом всех проходящих через него чувств, вызывая двойственные желание — Азирафаэля хотелось взять на руки и обнять так мягко, будто он рассыплется от дуновения ветра, но в то же время разум настаивал на том, что от чего-то настолько милого и невообразимо прекрасного необходимо избавиться как можно скорее, иначе у бедолаги-демона попросту остановится сердце.       Кроули моргнул, прогоняя марево мыслей. — Всё тип-топ, Ангел. Задумался на мгновение, — отмахнувшись, он сцепил руки в замок и откинулся на спинку дивана — отголоски напряжения и беспокойства как рукой сняло. Кроули не сразу заметил, что Азирафаэль протягивал ему одну из кружек, уже успев отпить из другой. Холодные пальцы обдало приятным жаром, стоило принять чашку, — Спасибо. — Позволь узнать, о чём?       Кроули моргнул ещё раз. Тяжёлый вздох сам собой вырвался из груди. — Всё о том же, — в его обычно расслабленном, несколько надменном голосе проскакивали искорки странной печали, Азирафаэль не мог их не заметить. Кроули совершенно не шла грусть — будто она шла хоть кому-то, — Ангелу каждый раз становилось беспокойно на душе при виде его задумчивого меланхоличного лица. Под рёбрами начинало тянуть, словно сама ангельская натура пыталась перенять хотя бы часть той боли, что носил в себе демон, и к концу дня оба ходили с кислыми физиономиями. Но Азирафаэлю было отрадно видеть, как лицо Кроули светлеет, когда он замечает его старания — толика переживаний правда испарялась из грудной клетки, облегчая ношу. — Ты же знаешь, что можешь поведать мне обо всех своих беспокойствах, дорогой, — Ангел отставил кружку на журнальный столик и отодвинулся на противоположный край дивана, слегка напугав Кроули. Спасительное тепло исчезло, и сердце демона комом встало в его же горле. Он вновь тонул в беспокойстве, но молча ждал развития событий, как вдруг Азирафаэль, слегка помявшись, легонько похлопал по своему бедру.       Кроули до сих пор боялся перейти черту, поспешить и доставить дискомфорт, потерянный взгляд метался с бедёр Ангела на его лицо и обратно, прежде чем демон решился выдохнуть и подползти поближе. Была не была. — Можно я?.. — он не закончил фразу, но по полному нежности взгляду Азирафаэля быстро понял, что всё в порядке. Чуть загорелое лицо обдало смущённым жаром — демон не привык к проявлению чувств в столь интимной и доверительной обстановке, для него всё было в новинку. Они провели вместе столько времени, столько раз касались друг друга, но никогда до этого в их действиях не было такого количества искренней и чистой любви. На щеках Ангела проступил знакомый лёгкий румянец, он казался ещё прекраснее в тёплом свете искусственного пламени, и некоторое ощущение единения добавило Кроули уверенности. Он всё делает правильно.       Новый уровень их отношений казался странным, но удивительным подарком на Рождество, Пасху, День Святого Валентина и на все остальные тысячи тысяч праздников, которые они успели справить вместе. Кроули всё не мог поверить, что не спит. Он аккуратно завалился на бок, устроив голову на любезно подставленных Ангелом коленях, и нежная рука в ту же секунду вновь зарылась в его волосы, поглаживая, массируя кожу головы самым приятным из возможных образом. Азирафаэль был ужасно нежен, настолько, что у Кроули сводило лицо от попыток сдержать улыбку. В таком положении даже сама мысль о возможной потере Ангела, о его выборе другой стороны казалась бредом сумасшедшего, но Азирафаэль выжидающе поглядывал на него невозможно голубыми глазами и явно хотел помочь.       Кроули потёрся щекой о мягкое Ангельское бедро, обтянутое хлопковыми домашними брюками, и прикрыл глаза. Нежные пальцы терпеливо перебирали его слегка отросшие волосы. — С того злополучного дня мне снится один и тот же тупой кошмар, ты знаешь, — он позволил себе перевернуться, уткнувшись лбом в живот Азирафаэля. Ангел не возражал, — Он о…       Демон отчаянно пытался подобрать слова, чтобы описать свои опасения и переживания, но у него получалось очень, очень плохо. Молчаливая тишина, нарушаемая треском искусственного камина, убивала его. — Не спеши, — заботливые руки успокаивали, Азирафаэль продолжал поглаживать его по волосам, свободна ладонь легла на костлявое плечо, — У нас есть время целого мира, мой дорогой.       Никогда до этого Кроули не рассказывал Азирафаэлю подробности кошмара, преследующего его вот уже несколько месяцев, и начинать, честно говоря, не хотел. Ему казалось, будто ужасающие происки воображения, облечённые в слова, непременно станут реальностью, и его Ангел, запутавшийся, желающий сделать всё правильно и настолько любящий всё живое, что готовый пожертвовать своим собственным счастьем ради чужого, вернётся на Небеса, чтобы попытаться управиться с огромной бюрократической машиной. Он знал, как она работает. Видел всё изнутри, «попробовал на вкус», так сказать, и оказался перемолот её громадными безжалостными жёрновами, как мышь, брошенная в зерно на муку. Падать было больно. — Он о нас. О том, как всё могло повернуться, не откажи ты Метатрону, — до слуха донесся прерывистый вздох; Ангел слушал внимательно, Кроули чувствовал, как он напрягся, — О том, какие мы оба придурки, о необходимости больше разговаривать, а не надумывать себе хрен знает что, о желании сделать всё правильно и в то же время задеть настолько сильно, что сердце разрывается. Это отвратительный кошмар, который мог стать реальностью, если бы мы меньше говорили о чувствах и, ну… Нас. Самый худший из исходов.       Азирафаэль, казалось, перестал дышать, боясь спугнуть порыв Кроули пооткровенничать о чём-то настолько сокровенном. Его руки недвижимо покоились на голове и плече демона, оказывая поддержку, но не отвлекая, чужое горячее дыхание щекотало кожу живота сквозь тонкую домашнюю футболку — их маленькая идиллия продолжалась. Забытый какао вновь стремительно остывал на журнальном столике. — Он всегда выглядит так реалистично, будто смотрю на нас из другой вселенной, — Кроули невесело хмыкнул и приподнялся, прежде чем обхватить Ангела худыми руками, продолжая лежать у него на коленях. Положение было не самым удобным, но демон ни за что бы не согласился сменить его. Азирафаэль слегка приобнял его, погладив по спине, — Знаю, это всё ужасно тупо, но я не могу избавиться от мысли, что… — Что я могу выбрать Небеса? — Кроули внутренне похолодел от тихих слов, невольно стиснув Азирафаэля в объятиях костлявых рук. Даже думать о подобном исходе было непереносимо страшно, на языке начинало горчить, — Ох, Кроули. — Я верю, что отныне всё будет хорошо, Ангел, искренне верю, но иногда невольно задумываюсь о том, сколько нам осталось жить вот так. Спокойно, в глубинке близ крохотного Тадфилда. Рай и Ад схлестнутся в битве, с нами или без нас, и «предатели» полягут в первую очередь. Я не хочу вынуждать тебя жить перебежками, Ангел, — открыв глаза, демон глянул на задумчивого Азирафаэля со смесью вины и беспокойства. Ему хотелось устроить их совместную жизнь самым комфортным образом, чтобы Ангел ни в чём себе не отказывал и никогда более не думал о необходимости сбежать из родного дома, но реальность тяжёлым грузом давила на его плечи. Какое бы чудо они ни сотворили, рано или поздно их найдут. Паковать вещи всегда было трудно, особенно в спешке. Каждый раз нечто важное непременно пропадало и оставалось где-то там, позади, образуя в груди новую зияющую дыру, — Я хочу, чтобы этот дом, доставшийся нам таким трудом, даже пальцем не тронули. Клянусь всем сущим, сделаю всё возможное, чтобы обезопасить это место, но мне может не хватить… времени.       Азирафаэль знал — Кроули не боялся потерять время. Он боялся, что ему не хватит сил защитить то, что он так трепетно любил. — Кроули, мой дорогой, — демон вновь поднял на него глаза, поджав губы. Пальцы Азирафаэля с нежностью огладили его лоб, перешли на висок, слегка задержавшись на вытатуированной змейке, провели по впалой щеке. Он всем своим видом излучал уверенность, стойкость и такое количество привязанности, что Кроули делалось физически дурно от переизбытка чувств, — Мы защитим это место. Вместе, как полагается. Ты сам говорил, «пока мы вместе, нас ничто не остановит», помнишь?       Отрывисто кивая, Кроули глядел на Ангела во все глаза, не веря собственному счастью. Он правда пошёл против Небес, против своих собственных устоев, которым следовал столько веков, чтобы наконец сделать счастливым себя — и Кроули заодно, — и теперь успокаивал обычно уверенного, неприступного демона. В их гостиной. У их камина. 6 тысяч лет Кроули ждал этого, надеялся и верил, что когда-нибудь они действительно смогут быть самими собой, быть ими, что Азирафаэль перестанет оглядываться на свою ангельскую суть и примет более простую человеческую сторону. Их сторону. — Я очень хочу тебя поцеловать.       На губах Ангела расцвела мягкая смущённая улыбка, он убрал руки, позволив Кроули сесть. В рыжем свете камина его прелестно порозовевшее лицо казалось ликом самого солнца, небольшой, но такой тёплой и ценной звезды, без которой на Земле было бы невозможно выжить. Азирафаэль был Солнцем для Кроули, самой дорогой и любимой из звёзд, и держать его в руках было сродне величайшему чуду.        Их губы соприкоснулись лишь на пару мгновений, мягко и целомудренно, слишком по-ангельски, но Кроули хватило и этого: он не торопил, ждал, когда Азирафаэль будет готов к большему. Губы Ангела не были ни слишком мягкими, ни слишком упругими, идеально подходили для долгих, полных любви поцелуев. Он весь подходил для поцелуев, с ног до головы, Кроули ни на секунду в этом не сомневался. И даже когда Ангел открыл книгу, ознаменовав завершение вечера откровений, Кроули никуда не делся: привалившись костлявым боком к мягкому Ангельскому, он устроил голову на удобно подставленном плече и прикрыл уставшие глаза.       Поцелуй с привкусом какао окончательно согрел его успокоившуюся душу, надолго прогнав самый страшный из кошмаров — одиночество.