Обещание

      Он медленно опустил пистолет, глядя на Ацуши со спокойной радостной улыбкой, и никакая вязкая, капающая на землю кровь не могла заставить её исчезнуть с его лица. Парнишка улыбнулся Дазаю в ответ ещё шире и поспешил к нему, постепенно переходя с обычного шага на лёгкий бег. Накаджима был рядом; Дазай убрал пистолет в карман, игнорируя бессознательные тела на асфальте и грязные стены тёмной подворотни, раскинул руки в стороны для объятий.              — Осаму! — оборотень неожиданно ускорил бег, смотря куда-то вниз и тут же сводя брови к переносице, снова поднял взгляд и накинулся на детектива, обхватывая руками его плечи.              Дазай отвлёкся и не заметил, что один из преступников пришёл в себя. В голову даже не приходило, что с таким пулевым ранением и черепно-мозговой травмой от лап Тигра, этот мужчина сможет набраться сил для поднятия пистолета дрожащей рукой и очереди прицельных выстрелов.              — Не двигайся… — попросил Ацуши, отнимая лицо от груди парня и смотря прямо в глаза напуганным взглядом, сменившимся мольбой и решительностью.              В эту секунду ничего не понимающий детектив услышал звуки выстрелов, глаза не отрываясь следили за лицом Ацуши, перекошенным от внезапной вспышки боли. Парень коротко вскрикнул, плотно сомкнул челюсти, зажмурился, стараясь не показывать, на сколько действительно ему больно. Пальцы против воли сжали плечи Осаму, не позволяя ему сдвинуться с места.              Выстрелы прекратились так же быстро, как и начались. Дазай в неверии распахнул глаза, только сейчас позволяя обнять ученика в ответ. Упал вслед за ним на колени, отстраняя его от себя и быстро оглядывая подворотню внимательным взглядом: рука мужчины уже выронила оружие и снова оказалась на земле, он снова потерял сознание.              — Чёрт, Ацуши… — детектив осмотрел себя на наличие ран, но, когда понял, что не услышал ни одного столкновения пуль со стеной позади себя, резко прижал парня к себе, уставился на его спину, по которой ручьями лилась кровь. Вся белая рубашка в дырках от пуль; сердце, лёгкие, печень, позвоночник и рёбра — все они были задеты выстрелами.              Дазай чувствовал тяжёлое дыхание на своей шее и трясущиеся пальцы, вцепившиеся ему в спину. Осаму осторожно помог ему сесть, заглянул в глаза:              — Зачем ты это сделал, Ацуши? Я мог… — слова застряли в горле, когда он увидел, как Накаджима смотрит на него: рассеянно и практически отсутствующе — оборотень терял сознание. — Ацуши!              Его глаза закрылись, голова упала на грудь, тело больше не держалось в вертикальном положении, обмякая в руках детектива.              Дазай вздрогнул, кладя его на асфальт и отпрыгивая в сторону. Он прожигал его фигуру не моргающим взглядом, молился, чтобы способность снова помогла ему, восстановила тело, предотвратила смерть. Парень боялся приблизиться и проверить пульс, ждал, пока способность не засияет в полную силу, вспышка ненадолго ослепила его глаза, но не так сильно, как он рассчитывал. Осторожно потянулся, практически не дыша, прикоснулся к шее Накаджимы, нащупывая пульс.              Его нет.              Сонная артерия, запястья, грудная клетка… Нигде он не смог найти даже малейшие признаки жизни…              Осаму сорвался, кинулся к нему всем телом, нависая над парнем и устанавливая на его груди дрожащие ладони. Непрямой массаж сердца всегда помогал в таких ситуациях.              Только вот жаль, что Дазай из принципа не учил, как делать его правильно, наблюдал со стороны, но никогда не считал нужным запомнить хотя бы малость.              Когда постоянно думаешь о собственной смерти, о жизни других думать некогда.              Парень, задыхаясь, направлял весь свой вес в ладони, с силой давил на чужую грудную клетку, переусердствовал в панике, чувствуя под руками сильный хруст.              — Чёрт… Чёрт! — вскрикнул Дазай, отнимая ладони от неподвижного тела. Впился пальцами в плечи ученика, тряся его. — Ацуши! Ацуши! — его голос сорвался на бессильный крик, сменяясь дрожащим шёпотом: — Ацуши… пожалуйста… Проснись, проснись, проснись, проснись!              Он поднял парня на руки, прижал его к себе, глубоко вдыхая любимый запах. Размытым взглядом вперился в лицо оборотня, с губ которого медленно стекала тёмная струйка крови. Его плечи дрожали, подрагивали от переполняемых чувств. Сердце испуганно с перебоями билось в груди. Как же Дазай желал, чтобы эти удары отдавались в теле Накаджимы.              Время летело слишком медленно, прямо противоположно тому, как быстро всё случилось. Только Ацуши смог мгновенно среагировать и спасти его жизнь, воспользовавшись способностью.              В этом не было смысла — он всегда выживал, в отличие от других…              По асфальту одна за другой бились водные капли. За минуту они превратились в полноценный дождь, пропитавший одежду детектива насквозь. Уличная пыль смешалась с водой, пачкая светлые брюки и полы плаща грязью. Пачкая грязью Ацуши.              Дазай взял его на руки, встал и отнёс под навес давно неработающей забегаловки, бережно устраивая тело парня на сухом крыльце, наклоняя его к стене, будто тот сидит, оперевшись на неё и подтянув к себе ноги.              Осаму некоторое время смотрел на него нечитаемым взглядом, не проронил ни звука, стоя под стеной дождя. Резко обернулся, шагая к развалившимся на асфальте телам, по привычке сунул руки в карманы плаща. Его лицо исказила тихая ярость. Губы растянулись в злобном оскале, а взгляд окончательно почернел, когда он пнул лежащего без сознания мужчину наотмашь по лицу, по груди, носу, заставил того с помощью боли открыть глаза.              — Прошу, прекрати… — сдавленно молил мелкий бандит, продолжая принимать безжалостные удары.              — Зачем?.. — безэмоционально спросил Дазай, шарясь руками по карманам. Кровь смешалась с лужами; детектив продолжил избивать его, давя мокрым перепачканным ботинком на чужое горло.              — М-не… больно… я-я н-не мо-гу… — просипел мужчина, сжимая ногу парня слабой хваткой, пытаясь убрать её от себя.              — Мне плевать.              Он присел перед ним на корточки, доставая пистолет. Задумчивый взгляд был прикован к потёртому оружию, руки вертели его из стороны в сторону, пока бандит в ужасе медленно отползал от Дазая. Парень игнорировал его попытки спастись, нажимая на кнопку и вытаскивая пустую обойму, тут же доставая новую и вставляя её вместо предыдущей. Раздался щелчок перезарядки.              — Нет… Нет-нет-нет! Пожалуйста! — завопил мужчина, замечая, как быстро меняется взгляд детектива.              Дазай глубоко вздохнул, ударив его по лицу металлическим корпусом пистолета. Удар, один за другим, попадал точно в цель, методично превращая нос и губы в однородное кровавое месиво. Он встал на затёкшие ноги, разминая их парой несложных движений, с силой надавил ботинком на солнечное сплетение, практически вдавил в землю, цедя сквозь зубы:              — Заткнись.              Дуло пистолета было направлено ровно в изуродованное лицо. Послышалась череда выстрелов, эхом отражающаяся от бетонных стен переулка.              Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.              Глаза Осаму были полны безумия. Зрачки неестественно широкие, губы растянуты в самой радостной улыбке, на которую они только были способны.              — Ха-ха-ха-ха-ха.              Парень развернулся в сторону Ацуши, предварительно бросив через плечо хриплым голосом:              — Увидимся в аду, мразь.              

***

      

      Он прекрасно знал, что не может умереть. Чёрт, как же он хотел сдохнуть! Отправиться в самые недра ада, сгореть заживо, раствориться в кислоте, сгинуть в отравляющей тишине, но не мог!              Как Дазай не пытался жить дальше, как не вспоминал слова Ацуши, не был способен выполнить простое обещание: жить, несмотря ни на что. Он лез на стены, морил себя голодом, угрожал каждому, кто приближался к двери их комнаты. Не подпускал никого, запивая боль потери литрами алкоголя. Добился появления галлюцинаций, в каждой из которых Осаму видел своего ученика, его грустный и осуждающий взгляд, слышал слова, закапывающие ещё глубже в яме безнадёжности, ненависти и отчаяния. Каждый раз он обнимал Ацуши, прижимал к себе до хруста костей, целовал каждый сантиметр его тела, игнорируя ноющую боль в предплечьях от измельчённых в мясо кровавых участков кожи. Как же Дазай ненавидел свою выживаемость: он буквально изрезал руки в сетку с шагом в один миллиметр, но так и не смог познать долгожданную смерть; напился яда, но выблевал его на пол спустя пару часов, мучась в лихорадке; осушил четыре бутылки виски за вечер, но почему-то остался жив; пытался задохнуться газом, включив все конфорки на максимум, как жаль, что Куникида выломал дверь и спас его.              Он был на похоронах… Стоял неподвижной статуей перед чёрным лакированным гробом, сверлил его пустым взглядом, пытаясь выдавить из себя хоть одну слезинку. Его чуть не стошнило от огромного количества соболезнований. Неужели каждому было так необходимо высказать свои переживания ему в лицо?! Надавить на открытую рану, а потом свалить в закат — поминальный банкет — с такими же горюющими.              Теперь его бросало в дрожь даже от мысли о кладбище.              Зачем встречаться на земле, истыканной каменными плитами, если можно увидеться лично на той стороне?              Его тошнит при мысли о жизни.              Связки окончательно повреждены заржавевшими лезвиями, руки не слушаются, дрожат, роняют предметы на пол. Так он лишился пяти бутылок сакэ.              Это его вина. Произошедшее — полностью его вина и ничья больше.              Великий стратег, вундеркинд, гений шантажа, мастер пыток, безжалостный убийца, безудержный паяц. И ни один из его талантов не помог спасти одну единственную жизнь, всё оказалось бесполезным перед ликом Смерти. Черепушка в чёрном плаще нагло смеётся ему в лицо, пальцем манит за собой, скалясь белоснежными челюстями, сочувствует утрате бездонными глазницами.              Как бы выглядел его скелет? Кости, с которых окончательно слезла кожа, сгнившая в дырявом дешёвом гробу?              Уж к нему на прощание не придёт ни один человек. Он довёл всех, специально добился их безразличия к его смерти, чтобы им не было так же плохо, как ему сейчас. Пусть коллеги и дальше думают, что он придурок, болван, редкостная сволочь, которой лишь бы бездельничать и изрекать плоские шутки про суицид. Уж их скорби по своей прогнившей душе Осаму точно не вынесет. Он не достоин этого.              Пошатываясь, Дазай надел постиранную, но уже впитавшую в себя запах спирта, рубашку, кое-как застегнул брюки и жилетку, небрежно накинул плащ и вышел из комнаты, даже не пытаясь запереть её на замок. Зашёл в ближайший магазин за сакэ и верёвкой, вернулся обратно, спотыкаясь о разбросанный всюду мусор.              Петля получилась на удивление с первого раза. Закрепил другой конец верёвки на крючке вместо люстры, проверив, выдержит ли она его вес. Он горестно вздохнул, понимая, что снова выживет, напряг всё своё воображение, внимательно осматривая комнату в поисках чего-нибудь подходящего. Точно… Бутылки… Дазай отчаянно схватил одну из них и, замахнувшись, швырнул её в стену, собрал мелкие осколки в ладонь. С блеском надежды в глазах закинул их себе в рот и проглотил, запивая только что купленным алкоголем. Зажмурился от сильнейшей раздирающей боли в горле, глотал и глотал, чтобы уж точно не было шансов проснуться. На языке моментально появился привкус крови, Осаму захлёбывался ей, давился сакэ, пока дёрганные руки с разорванными связками натягивали на шею петлю. Парень едва смог встать на табурет из-за закатывающихся глаз.              В этот раз он точно исполнит своё желание.              — Прости, что не сдержал обещание, Ацуши, — прохрипел Дазай, зажмуриваясь от рези в горле; глаза перестали что-либо видеть от пелены слёз. Он мягко улыбнулся, давя в себе всхлип. — Я люблю тебя.              Нога пнула табурет, позволяя телу рывком упасть и повиснуть в воздухе.