Последнее лето

      Парадоксально, но жизнь от сна до сна не гарантирует полноценный ночной отдых. У меня даже, будто бы, это работает как раз наоборот: чем сильнее я хочу забраться в кровать и провалиться в самую пучину своих размышлений и страхов, тем труднее мне будет даваться столь долгожданный сон. Сегодня под утро я по обыкновению просыпался с тревожными мыслями о предстоящем рабочем дне — они насильно бодрили меня, и даже казалось, что заснуть вновь уже не выйдет — но я совсем скоро возвращался в мутную дремоту, родившую в решающий момент, который огласил отвратительный звон будильника, ощущение всеобщей неполноценности. Чертов понедельник.       Стоя в душе, я тщетно пытался собрать по кусочкам колючие сны. Кипяток приятно обжигал спину, а болезненные воспоминания — разум. И мне не стоило большого труда догадаться, почему они вдруг вновь начали пожирать меня изнутри. Я запрокинул голову, зажмурившись из последних сил: сегодня 15 февраля. Досадно.       Этим утром я отчётливо почувствовал что-то помимо бесконечной усталости от происходящего день за днём — еле заметное покалывание в груди и сухость во рту начали преследовать меня по пятам все чаще. У меня постоянно сводило ноги, руки, болели суставы, и я без конца щёлкал пальцами, кистями и локтями, пытаясь усмирить нервы, но они разыгрывались все более и более. Моё тело меня отвергало, оно пыталось сбежать от меня: далеко-далеко, лишь бы не плесневеть в дождливом городе среди этих людей — нет, не людей — тоже плесени, мха и слякоти. Я всегда любил Петербург. Наверное, именно любовь к нему давала мне моральные силы все эти годы, взращивала во мне частичку человеческого и чего-то возвышенного. И я пользовался этим: сейчас я будто бы мог смотреть на мир с высоты птичьего полёта. Что видят птицы каждый день? Впечатляет ли это их? Вряд ли. Наверное, они даже не смотрят вниз, где бетонные муравейники, бесконечные церкви с золотыми куполами и железные насекомые самых разных цветов. Я любил Петербург. Но сейчас он казался мне тесным сырым подвалом, из которого не видно ни неба, ни какой-либо надежды.       Февраль выдался капризным и дождливым. Погода переменно становилась по-зимнему холодной, превращая воду в лёд, но потом вновь решала разрыдаться, и грязная скользкая корочка таяла, смешиваясь со слякотью. Я шёл, атлетически перепрыгивая через глубокие лужи и каждый раз думая о том, что было бы, упади я прямо в них. Наверное, тогда бы мне не пришлось тащиться на работу в этот проклятый магазин? Вряд ли… Так я и подошёл к вышеупомянутому месту, вызывающему, разве что, тошноту. Отделанное облезлыми красными панелями, передо мной стояло невысокое здание будто бы постсоветской закалки, но на самом деле отстроенное три года назад. Я подумал, что с людьми бывает так же. Иногда жизнь заставляет нас стареть раньше, чем мы бы того хотели: тяжёлые судьбы справляются с этим куда лучше, чем время. А облезлое здание так потрепал, вероятно, располагавшийся в нём посредственный магазин. Я зашёл внутрь. — Голубев! При всем уважении, если бы я опаздывал на свою работу, то здесь бы все шло шиворот-навыворот! Улавливаешь мысль? Я понимаю, что сейчас у студентов сессия, но будь добр, приходи вовремя! — ...Хорошо. Простите.       Я прошёл мимо нескольких работников, и они кивнули в знак приветствия, с каплей еле заметного сожаления, как бы говоря: «Ты, наверное, так устал! Держись!». Они все смотрели, и только я прекрасно знал, что месяц назад отчислился с матфака. В школе я думал, что хорошо лажу с цифрами. В университете понял, что они не имеют для меня никакого смысла. Иронично, что я сейчас работаю продавцом. — Вчера в мою смену такая суматоха была! Просто ужас какой-то! Мы еле справились… Я так устала!       Две продавщицы, коллеги, если так можно выразиться, обсуждали повседневности с чувством чего-то неоспоримо высокого и значимого. Я краем уха слушал их возмущения и сплетни: там даже нашлось что-то про меня. Одна из них сказала, что видела на моих руках порезы. Я отвернулся.       Рабочий день шёл слишком обыкновенно. Яблочный сок. Сметана. Минералка. Деньги. Сдача. Чек. Макароны. Молоко. Сыр. Шоколадка. Деньги. Сдача. Чек. Бутылка водки. Какие-то чипсы. С крабом. Деньги…       Я задумался. Так легко и нежно вышел из реальности, что показалось, будто бы так все и должно было произойти. Тело ныло, но оно помнило дни, когда я чувствовал себя бодрым и здоровым. Да, наверное, кульминация моей скучной жизни была в 9 классе.

***

— Эй, Коль! Иди сюда!       Светловолосый парень с пухлыми губами и большими глазами цвета какао смотрел по-обычному пристально и уверенно. Перед ним я иногда ловил себя на мысли, что смущён и потерян — возможно, потому, что не чувствовал себя так же твёрдо поставленным на ногах, как он, так же бесповоротно убежденным в своих мыслях, как он, так самоуверенно верящим в собственные силы… как он. И я временами ощущал его влияние на себя, словно он — вожак моей стаи. И я, без преувеличений и глупых метафор, готов пойти за ним.       Миша, рыжий, веснушчатый и длинный, сидел рядом и смотрел куда-то вверх. Я уже знал, что не стоит тратить время, чтобы понять, куда именно он так упорно глядит: пусть это выглядело так, что он пытается найти что-то вне, он искал это внутри себя. — Ну чего, идём в кино? — Идём.       В ближайшем кинотеатре показывали какой-то новый боевик, раскрученный и, как и положено, не имеющий в себе ничего святого. В приличном заведении нас бы наверняка не пустили на сеанс, но здесь понятие о возрастном рейтинге не то чтобы в принципе существует. Мы давно знали, что за билет можно попросту доплатить — пускали и на эротику, и на триллеры. Но я куда больше любил эти глупые боевики.       Зайдя в зал и усевшись на места, Миша с усмешкой пробормотал Паше что-то про то, что Стёпа бы не оценил эту бредятину, потому что считал, что лучшие боевые сцены в "Наруто". Это выглядело как оправдание или своеобразная исповедь, словно через сознание друга он пытается попросить у Стёпы прощения за то, что предал их личную клятву не смотреть второсортные фильмы. Я думаю, он бы его простил.       Началось.       Я с большим удовольствием вглядывался в экран, чуть наклонившись вперёд и широко раскрыв глаза. Я просто обожал кинотеатры, меня пострясало ощущение полного вовлечения в историю. Словно это я сейчас пафосно иду по дороге, вдоль которой разбросаны разбитые тачки, достаю пистолет и — пау! пау! — предупредительно стреляю в небо, а преступник падает на колени. вот это я понимаю — герой. Я с воодушевлением повернул голову вправо, где сидели мои новые друзья. Миша смотрел серьезно и сосредоточенно, а на лице Паши, как и на моем, отражалось детское мальчишеское восхищение эпичной сценой со взрывами. Я словно стал искать подтверждения своим чувствам в глазах и незнакомых посетителей кинотеатра, сидящих сзади: вот какая-то компания девчонок с попкорном (к большому удивлению, я заключил, что им очень нравится происходящее), вот взрослая пара мужчин, видимо, давние друзья, а сзади семья: мама, папа и сын лет тринадцати. Дальше уже было плохо видно, и я развернул голову, чтобы осмотреть тех, кто расположился в левой стороне зала. На экране происходила вооруженная бойня, все гремело, шипело, взрывалось, кричало! А я, уже как бы из любопытства, увлечённо рассматриваю незнакомцев. Вдруг главный герой обыкновенно уверенно от и медленно говорит: «Попал». В мыслях даже появился образ этой вытянутой головы на мощной шее; с большими бровями и фигурным носом, накаченный актёр казался очень значительным человеком. Но я не повернулся обратно, чтобы взглянуть на этот кадр. Слева, позади меня, вероятно, на пятом ряду, сидели два моих одноклассника. Пожалуй, именно те, кого бы я меньше всего хотел тут видеть. Я без раздумий вскочил и вылетел из зала, случайно споткнувшись у выхода: ужасно глупо привлек к себе внимание, но со спины в такой темноте меня наверняка не узнать.       Я всегда говорил себе, что за правду приходится платить. Но сейчас я чётко понял: если ты действительно верен своему решению, это не заставит тебя колебаться. Нет, это неправда, что я поступил неправильно — мне лишь казалось, что можно было поступить по-другому, найти что-то между, не быть таким категоричным, как тот стрелок из боевика.       …Да!       Я хорошо помню, как размышления в мужской уборной тем зимним днём приближали меня к пониманию собственной сущности. Я изведал пути, ранее закрытые и кажущиеся невозможными. Теперь я мог пройти по этим тропинкам — жаль только, что мои ноги уже ступили на другие. И мне было не вернуться назад: тогда мое жизненное путешествие в первый раз так горестно омрачилось. Я потерял близкого друга. Самого близкого. А он… наверное, ему тоже было нестерпимо больно.       Я судорожно умылся. Показательно самому себе в отражении выдохнул. Вдохнул. Посмотрел на экран телефона: я проторчал тут почти 25 минут, и фильм вот-вот закончится. Тогда я решил подождать друзей у выхода, молясь, чтобы они вышли раньше, чем Никита и… а кто это? В тёмном кинозале мне показалось, что это была моя одноклассница Света. Сейчас же передо мной весьма похожая девчонка, но... всё-таки это не она. Я не взялся ее рассматривать, боясь, как маленький ребёнок, что пристальный взгляд раскроет мое существование. Я не медля уставился обратно на дверь.       Паша вылетел быстрым шагом. Он не обратил на меня внимания, и тут же направился в сторону туалетов. Миша, спокойно выбравшись из толпы с моими вещами в руках, тут же заметил и их хозяина, мирно стоящего справа: — О, Колян! Ты чего тут?.. Паша подумал, что тебе поплохело от тех конфет. Они, оказывается, просроченные были. Ему их бабка подарила несколько лет назад на день рождения. — Ч-чего… — Ой, не спрашивай! Пошли, в общем. А то он сейчас там помрёт от рук пробудившегося чувства ответственности.       И мы довольно спокойно двинулись к туалетам, по пути перекинувшись парой слов о фильме. Мы сошлись в том, что он не представляет из себя ничего особенного: поэтому, даже отсутствуя у экрана последние полчаса, я почти ничего не упустил.       Дальше из этой истории я мало что помнил — и эти так ярко переживаемые мной воспоминания постепенно потускнели. По пути домой мы скинулись на небольшой пакет новых конфет, и ничего вкуснее, клянусь, я в жизни не ел.

***

— Молодой человек! Вы будете пробивать или нет?       Я вздрогнул. Передо мной (а если быть точнее — перед кассой) стояла пухлая женщина с ярко накрашенными губами: эти губы гневно сжались, а близко посаженные глаза пронзали ядовитыми стрелами. В руках я держал пакет красных конфет с изображением весёлого пионера. Видимо, я задремал на ходу. — П-простите, я… Секундочку!       Сначала кровь прилила к моему лицу, и я предвкушал, какой стыд будет преследовать меня весь оставшийся день — я почти чувствовал, что вот-вот он нахлынет, но в какой-то момент понял, что для меня, как и цифры, произошедшее не имеет никакого значения. Ни эта озлобленная женщина, ни чеки, ни магазин, не опоздания, ни матфак (черт бы его побрал!), ни я сам… И я равнодушно выдохнул, продолжая выполнять свою монотонную работу и думая только о том, как же назывались те потрясающе вкусные конфеты.

      С тех пор прошло много лет, но я так и не вспомнил их названия. Теперь я даже сомневаюсь в том, что действительно их пробовал.