let me put my lips to something

Едва покинув свою квартиру, Регулус знает, что это должен быть плохой день. Не то, чтобы были какие-то знаки с тех пор, как он проснулся — чувство тревоги в его груди было таким же повседневным, как и воздух в легких. Но в ту секунду, когда он двигается с места, он просто знает, что должно произойти что-то плохое. Будучи пессимистом в душе, Регулус Блэк никогда не обращал внимания на хорошие дни, даже если бы это могло спасти его жизнь. Даже если бы хорошее событие подбежало бы к нему и ударило по лицу. Он бы просто не обратил на это внимания. Но что-то плохое? О, Регулус замечал дерьмовые события за много миль. Он понял, что все происходит по шаблону. Бывает, что перед чем-то ужасным, происходит неприлично много хорошего. Иногда это хорошее длилось довольно долго. Но зная, что будет дальше, Регулус не обнадёживал себя. Он просто не мог. Ведь всегда срабатывала схема: происходило что-то грандиозное, а в последующие дни все становилось на свои места. Вплоть до того дня, когда он просто просыпался, и все возвращалось на круги своя. Это были дни, которые выбирала вселенная, чтобы восстановить баланс. Итак, он выходит из своей квартиры и обнаруживает, что его любимая кофейня в кампусе пуста? О, он знает, что это произойдёт сегодня. Сегодня вселенная восстановит баланс. — ОБожемой, — это было первым, что он услышал, после звонка маленького колокольчика на двери. — Извините? Здесь только он и бариста. Девушка с волнистыми чёрными волосами и глубокими зелёными глазами, которая начала работать здесь совсем недавно. Она широко улыбается ему, как только он подходит к стойке. Как будто он — самое лучшее, что она когда-либо видела. — Ты Регулус Блэк. Это не вопрос. Но тем не менее, он отвечает. — Да. — ОБожемой, — повторяет она так же быстро, как и в первый раз. Регулус не умеет вести светские беседы. И ему достаточно некомфортно в социальных взаимодействиях, чтобы сказать, что это было бы худшим событием недели, если бы девушка просто не улыбнулась снова и спросила, чего он хочет. Она не пытается говорить о сезоне. Не спрашивает о том, как прошло его утро. Она просто спрашивает, чего он хочет, после секундного замешательства в лице того, что он стоит прямо перед ней. Затем она делает ему стаканчик кофе на размер больше, чем он заказывал, и отказывается брать деньги. Он все равно оставляет их в банке для чаевых. Несмотря на остановку в кафе, он не опаздывает направляясь в очень высокотехнологичный комплекс, которым располагает их хоккейная команда на территории кампуса. Это одно из преимуществ команды DI, которое Регулус считает благословением. Еще одна аномалия? Большая часть команды уже находится в смотровом зале, когда он приходит туда. Что само по себе было бы чудом в обычный день, но после явного похмелья на их лицах? О, это нечто большее, чем чудо. Это Божий дар земле. Должно явно произойти что-то ужасное. — Утро, джентльмены, — бормочет их Центр, направляясь к своему обычному месту ближе к входу. Это стало частью их распорядка с тех пор, как Калеб взял на себя обязательство называть товарищей по команде леди всякий раз, когда он входил в комнату. И, словно участвуя в хорошо поставленном танцевальном номере, Калеб подмигивает Регулусу, ни на секунду не позволяя своей хитрой ухмылке исчезнуть с лица. Даже когда он возвращается к своему разговору с другими парнями. Как и каждое утро в течение последних трёх лет, Регулус изо всех сил старался не обращать внимания на окружающие его голоса. Даже в самые удачные дни это не сходило ему с рук. — Капитан, ты выглядишь каким-то позеленевшим, — Регулус знает, что Кайус улыбается, уже по тону его голоса, — стоит ли мне принести тебе ведро? — Пожалуйста, Эйвери, меня просто тошнит, когда я вижу твое лицо в такую рань, — отвечает их капитан. Кайусу требуется секунда, чтобы сказать что-то еще. Когда он это делает, его слова уже обращены к кому-то другому. На более мелкую рыбёшку, за которой он может охотиться. — А что насчет тебя, Диггори? Амос вздыхает, — а что со мной, Эйвери? — Тебя хоть отпустило? Накануне вечером была вечеринка по случаю победы над командой Западного Побережья. Игра состоялась почти за неделю до самого праздника. Но попадание в двойку лидеров «Фрозен Фор» означало тренироваться с шести утра до глубокой ночи. Это означало не спать, не ходить на занятия. И это означало — никаких вечеринок. Но один из их запасных игроков состоял в братстве. А греческая жизнь, по своей сути, — это безумные вечеринки и поиск любого повода для праздника. Поэтому братство изменило все свои планы, чтобы подстроиться под расписание команды, и при первой же возможности устроило вечеринку. Празднование хоккейной команды и того, что было достигнуто спустя почти два десятилетия. Можно с уверенностью сказать, что последний раз, когда Регулус видел Амоса Диггори, их звездного вратаря, было восхитительным зрелищем того, как он тонул в бутылке виски. Ничего хорошего после этого быть не могло. — Блестяще. Эйвери издал небольшой смешок. — Разве не ты пытался трахнуть лошадь? — Это была статуя, — говорит Амос чуть громче, чтобы никто не понял неправильно. Как будто в этой ситуации могло быть что-то правильное. — И нет, я не пытался ее трахнуть. Некоторые из парней смеются. Кроме Калеба, который подходит к Амосу и садится рядом с ним. — Разве ты не был там с той девушкой? — спрашивает он. — Мари, — тихо произносит Амос. Регулусу не нужно смотреть, он и так знает, что парень улыбается и так безнадежно влюблен, что это выглядит даже мило. Эйвери, похоже, думает иначе. — Амос, ты, кобель, девушка и статуя. Среди волчьего свиста и грубых комментариев Регулус улавливает брошенную ему ухмылку. Дьявольскую ухмылку, подаренную ни кем иным, как Барти Краучем-младшим — его лучшим другом и правым крылом. Барти вполне уместно сидит справа от Регулуса. В то время как левое крыло команды, Эван Розье, сидит слева от их центра. Оба смотрят на него, вскоре понимает Регулус, и у обоих одна и та же лукавая улыбка. Дело в том, что Регулус знает их. В отличие от остальных членов команды, которых он в хороший день считает друзьями, а в остальные — нюансами, Барти и Эван знают его. Они другие. Они были другими с тех пор, как пошли в школу и останутся таковыми даже после того, как все трое найдут свое место в профессиональной карьере. Поэтому Регулус знает, что означают эти улыбки, еще до того, как он закатит глаза и хмыкнет, прося их просто сказать это, черт возьми. Барти смеется. — Амос не единственный, кто хорошо провел прошлую ночь, не так ли, Реджи? Эван фыркает. Пока Регулус приподнимает бровь. — Скажи, Бартемиус, что это должно было значить? Злая ухмылка Эвана теперь обращена к его обычному соучастнику преступлений: — Он назвал тебя Бартемиусом. Я бы остановился, пока могу, Крауч. Барти игнорирует его. — Это значит, Реджи, что мы видели, как ты уходил с вечеринки с Лестрейнджем. Регулус не отвечает. Барти и Эван — единственные игроки в команде, с которыми он когда-либо обсуждал свою сексуальную жизнь. Не то чтобы другие были против. Все знали, и, честно говоря, его сексуальная жизнь была самым большим секретом команды. Игроки знают, тренеры знают, их жены, вероятно, говорят об этом перед походом в церковь по воскресеньям — блестящий игрок, который не может держать это в своих штанах. Регулус знает, что все они упоминают об этом, все говорят об этом. Но, тем не менее, он держит свои дела при себе. Всегда держал. В отличие от своих товарищей по команде, которые рассказывали о своей сексуальной жизни чертовому дереву, если рядом не было никого, кто мог бы их выслушать. Кто вел подсчет, со сколькими людьми они спали в течение каждого сезона — слово «люди» они начали использовать недавно после того, как Барти захотел добавить в подсчет одного парня из своих соперников, но слово «девушки» оттолкнуло его. Помимо гендерной инклюзивности, Регулус просто не из тех, кто любит трепаться в раздевалке. Поэтому, даже если бы он и рассказал об этом своим лучшим друзьям, их раздевалка была не самым подходящим местом для этого. — Что? Я думаю, это мило, — Барти обнимает Регулуса за плечи, при этом его рука ложится на Эвана так, чтобы он мог поиграть с его рубашкой, — Раб и Р.А.Б. — Не называй его Рабом, — закатывает глаза Эван, шлепая Барти по руке. Видите ли, никого не волнует сексуальная жизнь Регулуса. В том смысле, что, несмотря на то, что он гей в очень гомофобном виде спорта, никто в команде не обращает внимания на его похождения. Даже когда они шепчутся об этом, они обязательно подчеркивают тот факт, что Регулус, их Центр, переспал с x, y или z. Они не возражают, если все эти парни были найдены Регулусом в баре или в разгар вечеринки. Всем наплевать, кроме Эвана. Эвану не все равно. Не то чтобы их звездный игрок был геем или «мужеложцем», как красноречиво называл его Барти. На самом деле Регулус знает, что он может делать все, что захочет, и Эван все равно не будет беспокоиться. Эван не станет любить его меньше от этого. И все же Эван переживает. Ему не все равно на то, что его лучший друг не может принять участие в подсчете, потому что не в состоянии вспомнить имена большинства людей, с которыми он спал. Регулус перескакивает с одной бессмысленной встречи на другую, уходит с вечеринок и возвращается намного позже — с засосами и следами укусов, свидетельствующими о том, где он побывал, потому что стать знаменитостью школы — значит стать трофеем, который многие хотели бы забрать домой. Эвану небезразлично, что его лучший друг воспринимает секс как нечто столь же бессмысленное, как ежедневные тренировки из-за рутины. А у Регулуса не хватает духу признаться, что он, по сути, действительно сделал секс частью своей рутины. И Эван все еще надеялся, что однажды у его друга вдруг что-то щелкнет, отчего и он сам начнет заботиться о себе. Рабастан Лестрейндж определенно не стал этим переключателем. — Я ненавижу вас обоих. — бормочет Регулус. — Успокойся, Реджинальд! — Барти сжимает грудь в притворной обиде. — Я просто не знал, что ты взялся за натуралов. — А кто сказал, что он натурал? Это Амос поперхнулся, явно прислушиваясь к разговору: — Серьезно? Регулус пожал плечами. По правде говоря, он сомневается, что Рабастан Лестрейндж — гей. Скорее, би. Просто пытается отойти от сомнений, посеянных в его голове богатыми родственниками, которые его воспитали. Кто-то, кому нужна была ступенька к той идентичности, с которой он чувствовал себя наиболее комфортно. Регулус не возражал. Так было проще. Заигрывать с парнем, который при следующей встрече сделает вид, что тебя не существует, гораздо проще. Это была одна ночь без обязательств, под влиянием минутной смелости и только. А после Рабастан просто сделал бы вид, что они никогда не встречались, несмотря на то, что учились вместе. Он не стал бы смотреть на Регулуса, потому что оба они знали, что Лестрейндж может только представить себя играющим с татуировкой на позвоночнике Регулуса. Итак — они избегают этой темы. А избегать легко. Регулус в этом мастер. Он эту науку знает на отлично. Связи с геями всегда заканчивались для него одним из двух вариантов: 1. Парни не знают, что Регулус, вообще-то, сам стопроцентный гей, и хотят всем рассказать, что именно они его «раскрыли» — он столько раз слышал эту фигню, что уже и не понимал, во что же, по их словам, его в итоге превращают. 2. Или же парни знают, что он гей — и хотят стать теми, кто заставит его влюбиться, бросить карьеру в НХЛ и пойти в семьянины. Геи — существа сложные. Они знают, чего хотят. А Регулус — нет. Он никогда не мог им это дать. Поэтому единственной сложностью, которую он допускал в своей жизни, был хоккей. И кстати о хоккее: прежде чем кто-то успел ляпнуть что-нибудь ещё более позорное для их звёздного игрока, в комнату бесшумно вошёл тренер Реддл. Тихий, как призрак. Он занял своё привычное место у проектора. И комната моментально погрузилась в тишину. Даже младшие игроки осеклись — ни шуток, ни писка. Потому что их тренер… Требовательный, мягко говоря. А если прямо — пугающий. Барти любил повторять, что легко мог бы представить, как Реддл продаёт душу дьяволу только ради забавы. Том Реддл был человеком немногих слов и множества действий. Он добивался желаемого и не задумывался, если ради этого придётся пройтись по головам каждого игрока своей команды. Он создавал чемпионов. Он лично выбрал Регулуса для «Дартмута» как последнюю попытку хоть раз попасть в «Фрозен Фор» — а на тот момент они попадали туда уже три сезона подряд. Он лепил из этих парней игроков — и вселял в них страх божий. И именно этому человеку Регулус доверил свою карьеру. И, кажется, не зря. Реддл начинает собрание с того, что рассказывает каждому из них — индивидуально и перед всей командой, конечно, — что они сделали не так во время тренировки накануне. Как будто критика, с которой он начал, до сих пор не жгла их изнутри, разрывая на части. Теперь Барти молча слушает, как Реддл разносит каждый его промах: каждый пропущеный пас, каждый бросок, который он мог и обязан был сделать. Амоса он называет худшим вратарём в истории «Дартмута» — что было откровенной ложью: Амос был самым молодым, кто когда-либо занимал эту позицию, и уделывал игру Эйвери одной левой. Затем Эван удостаивается похвалы за то, что «сосёт меньше всех левых нападающих, когда-либо игравших у них». Какой-то первокурсник всхлипывает — его так сильно отчитали, что он до сих пор задыхается. Обычно старшие вступались. Да, Реддл пугает, но заставлять ребёнка рыдать? На этом большинство проводили черту. Обычно — да. Но не сейчас. Потому что обычно «Дартмут» не входил в финальную двойку «Фрозен Фор». Обычно они вылетали после первой же игры плей-офф. А сейчас — они были ближе к победе, чем когда-либо. И никто не хотел перечить человеку, который их туда довёл. Никто не хотел подрывать его требования, его ожидания. Все, чего они хотели, — это победить. Что и привело их сюда. К причине, по которой Регулус вышел вчера ночью. К причине, по которой он не спал. К той самой беде, которую он ждал. Реддл включает проектор. И вот он — чёртов логотип UMass. — Начнём с их игры на прошлой неделе. Регулус ничего не может с собой поделать. Его глаза ищут центрального нападающего, как только начинается игра. Он знает, что это глупо. Но он делал это четыре года подряд по привычке. В красно-белой форме их центральный нападающий двигается с такой легкостью, словно он часть льда. У него такой контроль, что даже самые агрессивные его движения кажутся безупречными. Он прорезает лед без колебаний. Его глаза всегда ищут шайбу и находят ее в считанные секунды. Даже когда его сбивают, он так быстро восстанавливается, что защитник рядом с ним выглядит ребенком, да еще и капризным. И чем дольше Регулус смотрит на него, тем более странное чувство нарастает в груди. Он не может этого объяснить, даже если бы попытался, — тело реагирует на каждое движение на экране, будто так и должно быть. От этого у него покалывает волосы на затылке. Инстинкты гудят. Он впечатлён. После начала сезона он смотрел только тех, с кем им предстояло играть. Так что UMass он не видел больше года. И, несмотря на всё, он смотрит дальше. Заворожённый. Потому что, чёрт с ней, с конкуренцией, ему нравится, как играет этот парень. — Вот этот. Сегодня говорим о нём. Нет. Не нравится. Он знает, как он играет. — Их Центральный нападающий. Кадр ставят на паузу. Шайба летит. Это победный гол. И Регулуса бьёт по внутренностям, как удар под дых. Джейми. — Джеймс Поттер. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Гул внутри обрывается. Регулуса начинает трясти. Сильно. Знать, что Джеймс Поттер — Центр UMass — это одно. Он был их звездным игроком. Был им с тех пор, как его вытащили с какого-то шотландского пансиона. Из-за Джеймса Реддл и оказался в той школе — чтобы найти Регулуса Блэка. Джеймс был лучшим игроком NCAA за последние годы. Он был великолепен. Но он был куда большим. Вот почему UMass выигрывал два года подряд с тех пор, как он начал там играть, и не провел ни одного сезона, не попав в «Фрозен Фор». Джеймс перевернул игру. До того самого последнего матча в прошлом году. Регулус и «Биг Гринс» только что лишились шанса на «Фрозен Фор», когда UMass выиграли свой первый матч плей-офф. Не прошло и дня, как поползли слухи. И это продолжалось всю неделю от полуфинала до их последней игры. Регулус не слушал их, его никогда не волновали спортивные сплетни. Но слух, о котором шла речь, был ни о ком ином, как о Джеймсе Поттере. Когда любопытство все же взяло верх, и он спросил единственного человека, который, как он знал, не осудит его за это, Барти сказал ему, что во время грязного приема, Джеймсу попали в колено в очень неудобное положение. UMass все равно выиграл, но дела шли не очень хорошо. И после их последней игры, которую они также выиграли, забрав титул сезона домой второй год подряд, Джеймс официально ушел со своей должности звездного центрального нападающего. Он хотел восстановиться и потом начать профессиональную карьеру без травм. Так когда это произошло? Когда он вернулся? Зачем? И почему именно сейчас? Регулусу обычно нужно целый сезон, чтобы привыкнуть к мысли о том, что возможно, по какой-то случайности, он увидит Джеймса, если оба дойдут до финала. Целый сезон. Сезон и сотни людей, чьи лица он даже помнить не пытался. Ему нужно время, чтобы принять мысль о том, что он окажется на одном льду с Джеймсом после четырёх лет. А теперь… Господи, теперь у него два дня. — Блэк, — говорит тренер, возвращая его в реальность. — Вы играли вместе. Регулус кивает. Как будто ему нужно было напоминание. Теперь все смотрят на него. «Британское чудо»: два игрока, которых высмотрели соперничающие команды с разницей в год. Те, кто годами играли друг против друга в школе. Те, кто должны знать друг друга лучше всех. — Давно. Голос звучит достаточно холодно, чтобы Реддл перестал сомневаться. Он хочет понять, на чьей стороне Регулус. Регулус и сам этого не знает. — Его игра безупречна, — шепчет Амос сзади, пока Реддл уже разбирает следующего игрока — какого-то нападающего. Регулус усмехается про себя. Нет. Не безупречна. Джеймс правша. Значит — он компенсирует. Он намеренно перегружает левую сторону, потому что боится её «запустить», если не будет следить. Он делал так с тех пор, как Регулус увидел его впервые — тогда Джеймсу было двенадцать. Десять лет назад. Тогда Регулус смеялся, рассказывая об этом Джеймсу. Он был ребенком и хотел немного приземлить центрального нападающего Гриффиндора. Он хотел, чтобы Джеймс понял, что он не Бог. Но все, к чему это когда-либо приводило — это сомневния Регулуса в своей собственной религии. Десять лет. Десять лет — и он всё ещё молился каждый вечер. Десять лет — и Джеймс все еще так боялся пренебречь своей левой стороной, что его правый нападающий должен был пахать в двое больше. Барти наверняка это заметил. Но раз Регулус молчит, он тоже молчит. Потому что доверяет его решению. А Регулусу от одной мысли о том, чтобы озвучить эту слабость, становится мерзко. Грязно. Выдать слабое место Джеймса? Сказать, куда его бить? Напомнить, что у него травмированное колено, и что стоит кому-то совершить жёсткий фол — и Джеймс вылетит из игры? Это было бы худшим предательством. И, возможно, он должен это сделать. Потому что это чёртов «Фрозен Фор». Финал. Их единственный шанс за десятилетие. Но он не может предать Джеймса. Не может, ясно? Потому что он снова чувствует себя семнадцатилетним парнем в Хогвартсе, где капитан команды толкает речи о победе любой ценой и делится всеми грязными тактиками. Ему семнадцать, и он краснеет при одном упоминании имени Джеймса Поттера рядом с его собственным. Он доказывает команде, что дружба с Джеймсом не влияет на игру. Ему семнадцать, и он улыбается, когда Гриффиндор играет с Когтевраном, потому что видит, как Правому Нападающему Джеймса достается шайба с неудобной — потому что Джеймс снова слишком сосредоточен на левой стороне. Он улыбается, потому что знает Джеймса. И теперь, в двадцать два, даже если у Джеймса нет тех же слабостей, что в восемнадцать — слабость Регулуса осталась все той же, что и в семнадцать. После четырёх лет тишины. После экранов, на которых он его видел, и украдкой брошенных взглядов. После всего — мысль о том, что они снова друг против друга, заставляет Регулуса вернуться в свои семнадцать. А его слабость? Джеймс, мать его, Поттер.