Candy Warhol

— Что ж, у тебя отличный вкус, я отдаю тебе должное, — задумчиво напевает Феликс. Он снимает платье с вешалки и поднимает его к свету, чтобы получше рассмотреть, — Хотя я, не знаю, почему я всегда представлял тебя в зеленом. Чанбин пожимает плечами, начиная теребить пояс своего халата. Осознание того, о чем он просит, и того, как близко это к тому, чтобы стать реальностью, заставляет нервозность просачиваться в кончики его пальцев, и внезапно ему нужна причина, чтобы занять свои руки. — Никогда не думал, что буду хорошо смотреться в розовом. Его голос тихий, но честный, когда он говорит, и это заставляет Феликса повернуться к нему с выражением мягкой озабоченности, которое Чанбин заметил бы, если бы его глаза не были прикованы к полу. Феликс набрасывает одежду на предплечье и подходит, чтобы взять руки Чанбина в свои. — Ты бы хорошо выглядел в чем угодно, — успокаивает его Феликс, — Или ни в чем…но это мы уже знаем. Чанбин, наконец, поднимает голову и смеется, так весело, что вокруг его глаз появляются морщинки и у Феликса щемит грудь. — Мы не обязаны этого делать, если ты все еще не уверен, — говорит Феликс, желая дать ему любую возможность отказаться. — Нет, я уверен, — Чанбин быстро реагирует. Он хотел этого уже долгое время. И он хочет этого с Феликсом, — Я доверяю тебе. — Хорошо, — Феликс улыбается, но на этот раз все по-другому, и Чанбин физически ощущает перемену в его поведении. Его рука тянется к талии Чанбина и развязывает узел, который держит халат закрытым, — Давай начнем… Чанбин позволяет халату соскользнуть с его плеч и пытается не вздрагивать под тяжестью взгляда Феликса. Он полностью обнажен перед ним, желая дать Феликсу надлежащую основу для работы. И хотя быть обнаженным перед своим парнем — явление не новое, обстоятельства, стоящие за тем, почему он сейчас так себя ведет, все еще заставляют его чувствовать, что это происходит в первый раз. Он наполовину возбужден от одного только предвкушения. Если Феликс и замечает, что румянец начинает ползти вверх по его шее, то ничего не говорит, просто расстегивает платье руками и жестом приглашает Чанбина примерить его. Оно идеально село по фигуре. Ткань мягкая и легкая, а подол опускается чуть выше колен Чанбина. Прозрачная розовая накладка придает ему объем, начиная с того места, где оно сидит на плечах, расширяясь вокруг локтей и затягиваясь на талии. Розы малинового цвета подчеркивают дизайн, и у Чанбина перехватывает дыхание, когда он мельком видит свое отражение в зеркале. Рука Феликса твердо лежит на его подбородке, когда он переводит взгляд Чанбина обратно на стену перед ним. — Я еще не закончил, не порти впечатление, — дуется он. Чанбин сглатывает от его тона. Феликс теперь полностью главный, а Чанбин — ничто иное, как само послушание. Феликс застегивает молнию на платье сзади и отступает назад, чтобы разглядеть его, прикусив губу в тихом раздумье, прежде чем повернуться и порыться в их комоде. Он достает пару кремовых чулок до бедер и жестом приглашает Чанбина сесть на край кровати. Он опускается перед ним на колени, берет одну из ног Чанбина и проводит материалом по его свежей гладкой коже. Чанбин рад, что решил побриться ради этого, ощущение пальцев Феликса, скользящих по его икре согревает изнутри. Феликс осторожно прикасается к другой ноге, оставляя целомудренный поцелуй на участке обнаженной кожи, где платье заканчивается на его бедрах. — Я думаю, мы можем обойтись без трусиков, ты так не думаешь? — Спрашивает Феликс, уткнувшись в его колено. Чанбин чувствует, как внутри у него все сжимается, когда дыхание Феликса проникает под юбку, — Они все равно все равно не понадобятся. Чанбин кивает, желая использовать как можно меньше слов, пока он в таком состоянии. Он знает, что Феликс в любом случае вытянет из него все что захочет, но поначалу всегда лучше подождать, пока его не попросят. Феликс встает, отряхивает брюки, подходит к туалетному столику и берет свой набор для макияжа. Они обсуждали, какой образ хотели бы создать ранее, но Чанбин был слишком ошеломлен ситуацией и в итоге уступил Феликсу в выборе подходящей цветовой палитры. Он любил стильно одеваться и сочетать ее с другими аксессуарами из гардероба, но был уверен, что если бы его предоставили самому себе в данный момент, то в конечном итоге он сделал бы из себя какого-нибудь ублюдочного клоуна из фильма ужасов. — Ты будешь выглядеть таким хорошеньким, когда я закончу, — размышляет Феликс, раскладывая свои кисти веером на кровати, прежде чем сесть Чанбину на колени. Он наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь лучше понять, с чего он хочет начать. Чанбин закрывает глаза, пока Феликс приступает к работе. Он начинает с чего-то холодного и жидкого, возможно, тонального крема, и Чанбин не может не находить весь процесс странно успокаивающим. Ему всегда нравилось, когда его балуют, хотя он и не решается когда-либо признаться в этом вслух. Что-то в ощущении того, что ты находишься в центре внимания другого человека, заставляет его тело чувствовать себя свободным и довольным, а жужжание в мозгу стихает до низкого гула в ушах. Он всегда завидовал тому, как люди смотрят на Феликса — как будто он был чем-то драгоценным и хрупким, почти стеклянным. Красивый до безобразия, таким, каким Чанбин всегда хотел быть. Вместо этого он был широкоплечим и мужественным, восприятие его внешнего вида никогда полностью не совпадало с его мягким поведением. Время от времени он просто хотел чувствовать себя маленьким, чтобы о нем заботились, баловали и обожали так, как он того заслуживал. Феликс часто хотел противоположного — чувствовать себя сильным, нужным и тем, кто мог бы взять на себя ответственность за других. Он был заботливым по натуре, и именно поэтому эта часть их отношений работала так хорошо, как могла. Они могли дать друг другу все, к чему стремились, без предубеждений и оговорок. С закрытыми глазами и опустошенным разумом Чанбин становится сверхчувствительным к каждому движению Феликса. Прикосновение пальцев к его щеке, задумчивые тихие звуки, которые издает Феликс, прежде чем нанести пудру на веки, нежное сжатие его рук на затылке Чанбина, чтобы удержать его на месте. И с каждой минутой Чанбину становится все труднее игнорировать потребность в том, чтобы эти самые руки скользили по всему его телу. Феликс тянется, чтобы схватить что-то сбоку, его вес перемещается на колени Чанбина. Внезапно он осознает положение Феликса и то, как его бедра задевают подолом платья его твердеющий член, заставляя его глаза со стоном открыться. — Я почти закончил. Не двигайся, — смеется Феликс, замечая, как мелко подергиваются бедра Чанбина под ним. Он издает тихий стон, и Феликс вопросительно смотрит на него, — Что тебе нужно, детка? Это прямой вопрос, так что Чанбин знает, что ему позволено ответить. — Поцелуй? — Вежливо спрашивает он, указывая на помаду в руке Феликса. — Прежде чем ты… я не хочу все испортить. — Как заботливо, — воркует Феликс, проводя большим пальцем по складке губ Чанбина. — Полагаю, я могу побаловать тебя, раз у тебя все так хорошо получается. Феликс целуется так же, как трахается — мягко и дразняще, так медленно, что это начинает скользить само по себе под кожей Чанбина, заставляя его жаждать, пока он практически не затрясется от этого. Он кружит бедрами на коленях Чанбина, когда облизывает его рот, улыбаясь от удовольствия, когда видит, как Чанбин сжимает в кулаках простыни и тянет их с уголков кровати. Чанбин ничего так не хочет, как иметь возможность провести руками по волосам Феликса — они отросли настолько, что прекрасно ложатся между его пальцами, но он знает, что не может. Пока нет. — Какая прелестная маленькая куколка. Так хорошо воспитана. Чанбин вздыхает от похвалы, позволяя ей окутать его тело, как одеялу в холодный день. Феликс снимает крышку с губной помады и обводит рот Чанбина матовым кораллово-розовым оттенком, который идеально ему подходит. Это то, что Феликс часто носит на себе, и ему всегда нравилось, как оно выглядит, когда его размазывают по коже Чанбина. Но вот так, ох, это даже лучше. Феликс проводит несколькими последними штрихами по лицу Чанбина, прежде чем слезть с его колен и предложить ему руку. Он ставит его спиной к зеркалу в полный рост на стене их комнаты, цыкая языком, как будто он что-то забыл. Потратив секунду на поиски в ящике стола, Феликс возвращается с богато украшенной золотой заколкой. В центре прикреплен пыльно-розовый цветок, и он крутит в руках маленькую прядь волос Чанбина, прикалывая. По-видимому, удовлетворенный, Феликс делает шаг назад, чтобы полюбоваться делом своих рук. Голод очевиден на его лице, низкий свист срывается с его губ, когда он окидывает взглядом тело Чанбина. Чанбин чувствует, как у него чешется горло, пересохшее и тревожное. — Боже, я действительно превзошел самого себя, — Феликс берет его за бедра и поворачивает лицом к зеркалу. Чанбин задыхается, у него перехватывает дыхание, когда, наконец, открывается полная картина. Это больше, чем он мог когда-либо просить. Это идеально. Он идеален. Руки Феликса обвиваются вокруг его талии, губы скользят вдоль его шеи. — Как ты себя чувствуешь? — Феликс шепчет ему, обнюхивая бледную кожу, которая начинает наливаться румянцем. Чанбин даже не уверен, как на это реагировать. Макияж потрясающий — все розовое и красное, переливающееся от яркого румянца на щеках и носу до теней для век, которые идеально сочетаются с акцентами наряда. Феликс даже наклеил маленькие наклейки в форме сердечек над уголками глаз, а кожа такая влажная, что делает его нереальным. Как с обложки. Одним словом — идеальная кукла. Безупречная. Он знает, что Феликс просто проверяет его, убеждается в том, хочет ли Чанбин продолжать, но он не уверен, что слов будет достаточно. — Я чувствую себя… красивым, — Это все, на что он способен, но он ловит взгляд Феликса в зеркале, и понимающий взгляд, которым его встречают, — это все, что ему нужно для подтверждения. Маленькая ручка скользит вниз по его талии, чтобы поиграть со складками ткани там, где она лежит на бедре, и Чанбин мгновенно вспоминает, зачем они на самом деле здесь. — Ты такой хорошенький, — Это слово звучит мелодично на языке Феликса, басистость его голоса теплая, как мед, — Такой хорошенький. Только для меня. Сначала Чанбин настолько отвлечен ощущением Феликса, ласкающего губами его шею, а потом и ухо, что не замечает, как рука скользит вверх по подолу его платья. Гибкие пальцы скользят по его бедру, пока не обхватывают всю его длину, свободным кругом нежно пробегая по его коже. Чанбин стонет, низко и приятно, когда Феликс проводит подушечками пальцев прямо под головкой. — В наши дни они стали такими реальными, — размышляет Феликс ему на ухо задумчивым тоном, как будто он говорит только сам с собой, — Уже такой твердый и готовый для того, чтобы я с ним поиграл. Ты, должно быть, был лучшей моделью во всем магазине, а? Намек на то, что он всего лишь живая, дышащая игрушка для удовольствия Феликса, заставляет его член подергиваться, а тело наполняться теплом. — Да. — Подними для меня платье, дорогой. Мы не хотим устроить беспорядок, — Феликс на мгновение отходит, и Чанбин пытается не обращать внимания на то, как дрожат его руки, когда он делает то, что ему говорят. Он всхлипывает, когда руки Феликса возвращаются — одна теперь смазана по всей его обнаженной длине, другая прижата к его широким плечам, прижимая его обратно к груди Феликса. Он плывет по ощущениям, тая в крепкой хватке Феликса. — Мы должны убедиться, что ты работаешь должным образом, прежде чем я тебя трахну, не так ли? — Хватка Феликса крепкая, когда он поглаживает Чанбина по всей длине, неторопливо поворачивая запястье, — Нужно убедиться, что ты можешь быть хорошим для меня… — Я-я могу, — стонет Чанбин, издавая высокий и смущающий звук, который он обычно не издает, когда Феликс обхватывает ладонями головку его члена. Скольжение такое влажное, восхитительное. Голова Чанбина откидывается назад, его глаза угрожают закрыться, когда его зрение начинает затуманиваться. Свободная рука Феликса перемещается к подбородку Чанбина, притягивая его лицом к зеркалу и удерживая его там. — А-а, держи их открытыми, — говорит он, — Разве ты не хочешь посмотреть как великолепно будешь выглядеть, пока я заставляю тебя кончать? Чанбин хнычет, покачивая бедрами. Он действительно представляет собой то ещё зрелище — пальцы запутались в платье, где он держит его выше талии, его член соответствующего оттенка розового цвета там, где перетекает в руку Феликса. Что-то, что не совсем унижение, но какой-то жеманный трепет чудесным образом разгорается в его животе, когда он смотрит на собственное отражение, вынужденный наблюдать, как он распадается на части. Каждый выдох сопровождается хныканьем, Феликс увеличивает темп, пока это не становится именно таким, как, он знает, нравится Чанбину, каждое движение его запястья обрывает последние нити его решимости. Рука на его подбородке опускается, чтобы сдвинуть платье с плеча, обнажая красивый участок кожи, который Феликс прикусывает. Он опускает плать еще ниже, чтобы нащупать податливую мышцу груди Чанбина между пальцами, задевая ногтем большого пальца вздернутый сосок, пока кусает мякоть плеча Чанбина. Сильно. Чанбин вскрикивает, когда кончает. Множество ощущений толкает его через край. Его бедра дрожат и напрягаются, когда он борется, чтобы удержаться в вертикальном положении, используя тело Феликса как опору, пока пережидает дрожь. Он едва замечает, что Феликс ведет его обратно к кровати, направляя его так, что он ложится на спину, платье спадает с его плеч и расползается по бокам. Чанбин наслаждается ощущением, что с ним обращаются как с ребенком, его тело не желает ничего больше, чем обвиться вокруг мрачного выражения лица Феликса, пока он дочиста вылизывает свои пальцы. Его глаза закрываются, когда Феликс начинает раздеваться, оставляя за собой шлейф из одежды, когда он заползает на кровать, а потом и колени Чанбина. — Наверное, я немного увлекся, не так ли? — Он проводит рукой по следу от укуса на плече Чанбина, губы кривятся от веселья, когда кожа краснеет под его большим пальцем, — Это хорошо, что я планирую оставить тебя. Феликс хватает бутылочку со смазкой, которую он бросил на кровать, и заново смазывает пальцы, отводя руку назад, когда начинает готовиться. Чанбин балансирует где-то за пределами собственного тела, с благоговением наблюдая, как волосы Феликса падают ему на глаза, с его губ срывается легкий, довольный звук. Он хочет протянуть руку и провести ладонью по шелковистой коже Феликса, такой близкой и такой соблазнительной, но его руки безвольно висят по бокам; одновременно с невысказанным приказом и грозным ожиданием того, что, он знает, грядет. Феликс убирает пальцы и отодвигается назад, бедра с легкостью танцуют над истощенным членом. Чанбин слабо стонет от сверхстимуляции — еще слишком рано, но Феликса это не смущает, он берет Чанбина в свои руки, пока тот не начинает извиваться под его весом. — Они дали тебе такой большой, красивый член. Очень жаль, что мне придется делать всю работу самому… Я уверен, что ты все равно даже не знаешь, как им правильно пользоваться. И вот оно — эта снисходительная интонация, которой Феликс так хорошо владеет, острая, как нож, который не протыкает его напрямую, но оставляет на коже мелкие отметины, пока Чанбин не становится похожим на нездоровое произведение искусства. Вопреки его желанию, жар вспыхивает подобно лесному пожару в его венах, и он снова начинает напрягаться в руке Феликса, беспомощно хныча, когда Феликс меняет положение и опускается на его член. Его спина выгибается над кроватью, восхитительная раскаленная добела боль проходит по всему телу, но Феликс вдавливает его в матрас с силой, о которой Чанбин даже не подозревал. — Тск, это не для тебя, детка. Это для меня. А теперь будь хорошей маленькой игрушкой и дай мне поиграть, — Чанбин просто тупо кивает, в то время как Феликс начинает раскачиваться. Слезы выступают в уголках его глаз, когда он изо всех сил старается не шевелиться, ощущение слишком грубое и слишком сильное, и все же он жаждет этого. Он хочет, чтобы это пробралось внутрь него и выдолбило его конечности, пока он не превратится всего лишь в игрушку, с которой Феликс сможет делать все, что ему заблагорассудится, даже себе в ущерб. В конце концов, боль уступает место удовольствию, дополняемому видом Феликса, подпрыгивающего у него на коленях, выкрикивающего стоны в воздух в погоне за собственным наслаждением. Чанбин даже не осознает, что начал извиваться на простынях, издавая умоляющие тихие звуки, сопровождаемые именем Феликса. Он должно быть представляет собой жалкую картину, с перекошенным платьем и растрепанными волосами, побуждая Феликса проявить к нему милосердие. Он замедляет темп и наклоняется, чтобы поцеловать Чанбина в губы, испачканные помадой. Его губы искусанные и опухшие, и Феликс только усугубляет ситуацию, превращая свою работу во что-то красивое и непристойное. Феликс берет руки Чанбина и кладет их себе на бедра, вздыхая от ощущения, как его пальцы дрожат на его коже. — Ты можешь прикоснуться ко мне, милый. Ты так хорошо справился, — успокаивает Феликс, твердость его голоса дребезжит в костях Чанбина, — Трахни меня, Чанбин. Пожалуйста. Слова Феликса подобны выстрелу в начале забега, бедра Чанбина приподнимаются еще до того, как он заканчивает говорить. Он обхватывает руками тело Феликса и проглатывает стон, срывающийся с его губ. Теперь, когда у него есть разрешение, он врывается в Феликса с дикой самозабвенностью, отказываясь от утонченности, чтобы сбросить напряжение, которое накапливалось всю ночь. — Ликси, я близко. Я так п-почти… Могу я… ах, — хнычет Чанбин ему в волосы, хватаясь за Феликса, когда он понимает, что он ближе, чем хотел. Феликс смеется на выдохе, раздуваясь от обожания, что Чанбин все еще чувствует необходимость просить. Послушный до конца. — Я знаю, Бинни. Ты можешь кончить. Моя прелестная крошка… Кончи для меня. Чанбин всхлипывает, слезы текут ручьем от похвалы и явного облегчения, что он наконец-то может отпустить себя. Феликс просовывает руку между ними, чтобы он мог гладить себя, пока не последует за ним, постанывая имя Чанбина, когда кончает на ткань, уже прилипшую к его коже. Феликс держит его, пока тело Чанбина не перестает трястись, соскальзывая только тогда, когда его дыхание начинает выравниваться. Он двигается так осторожно, как только может, перемещая большие, тяжелые конечности Чанбина, чтобы он мог раздеть его и устроить поудобнее. Он надеется, что позже в химчистке не будут задавать никаких забавных вопросов, поскольку Феликсу не хочется, чтобы такая прекрасная одежда пропадала впустую. Затем он вытирает косметику с лица. Чанбин устало скулит, глаза закрыты, тело измучено, и он хватается за Феликса, пытаясь притянуть его ближе. — Прекрати, плакса. Позволь мне сначала тебя вымыть, — восхищенно хихикает Феликс, позволяя Чанбину обнимать его как цепкий осьминог, когда он наконец заканчивает. — Спасибо тебе, Ликс, — шепчет Чанбин застенчивым голосом. Феликс улыбается и гладит его по волосам. — Ты действительно красив, ты знаешь? Чанбин издает довольный, смущенный звук, прижимаясь губами к щеке Феликса. Он бормочет, когда сон, что уже не за горами проникает в его кости. — Может быть, потом мы сможем купить похожие платья. Феликс обдумывает это, ухмыляясь картине, которую рисует у себя голове. — Ладно, договорились. За исключением того, что в следующий раз я надену розовое.