В серой футболке

Привет, — улыбаешься ты В своей серой футболке Из нежнейшего хлопка Нежнее только руки твои Северный ветер Расплетет ленты-косы И замолкнут все звезды От такой чистоты... — Футболка, «Элли на маковом поле»

Серёжа и сам не понимает, как так получилось. Честно сказать, он не понимает ничего из того, что происходит с ним уже несколько недель подряд, не может разобрать все слишком спутанные события, больше похожие на кашу, однако это он не может понять и даже натужно объяснить совершенно никак. Он целует Олега. Живого, дышащего и настоящего. Да, он видел его похоронку, он видел Птицу в его обличие, он видел многочисленные воспоминания и галлюцинации с ним, но этот Олег, Серёжа не сомневается впервые за долгое время, реален. Разумовский готов поставить на это свою жизнь. Его руки, что осторожно и нежно, словно с непривычки, касаются чужой талии, едва заметно сжимая в хватку, будто боясь, что Серёжа сбежит (куда ж он от него сбежит?) и даже сквозь плотную ткань смирительной рубашки ладони чувствуются горячими, тёплыми, мягкими, родными, живыми. Губы Олега накрывают его, как раньше, приятно, мягко, аккуратно, не резко, но всё так же пылко... Волков никогда не бывал слишком настойчив или напорист, в отличие от Серёжи, что просто не хочет никогда отстраняться от него, тем более теперь; но Олег всё равно целует как надо. Это же Олег. И всё это реально, не выдумка его болезненного разума и тем более не иллюзия Птицы. Так приятно может быть лишь с реальным Олегом. Только вот всё это, все ощущения и чувства, проносятся перед глазами слишком быстро, сменяясь словно плёнка старого фотоаппарата, которой вот-вот придёт конец... Разумовскому кажется, что ещё секунда и это забвение пройдёт, Олег пропадёт, его касания и руки, его голос, всё уйдёт. Кончится счастье, не успев толком начаться. Потому что после долгого застоя эмоций такие чувства накрывают его с головой и быстро проносятся в голове... Все события сегодня вообще развивались стремительно. С утра его стащили словно принцессу из башни, из психушки, вынеся на руках. Сережа вспоминает это вздыхая, уж слишком там было громко, шумно и просто неприятно. Однако то, что его нёс на руках лично Олег, а сам он хватался за его шею и не отпускал, боясь открыть глаза и увидеть кого-то другого... Это, пожалуй, единственное хорошее событие за всё это «похищение». После... После был долгий перелёт куда-то далеко за город, во время которого Серёжа, обессиленный и потерявший сознание от шока, спал всё так же на руках у Олега, собственно, «самой причины» этих обмороков и шоков. Ведь когда он увидел его ещё в палате психбольницы, то конечно не поверил своим глазам. Подумал, что это наваждение и галлюцинация, что-то привычное, укладывающиеся в его теперешнюю картину мира. Это бы было принять намного легче и спокойней. Ещё не хотелось верить из страха о том, что это всё обернётся в иллюзию, как обычно с ним бывало... Хотя, по правде, Серёжа всё время искренне надеялся, что Олег придёт и заберёт его из этого ада. Хоть всё и вся уверяло его в обратном, но где-то глубоко внутри него теплилась надежда, что Волков жив... Да, просто жив. Даже осознание этого помогло бы ему, пусть он бы не пришёл к нему, но он хотя бы был жив. Было бы менее больно. Наверно. Да, всё это было глупо и по-детски наивно, однако... Это сработало. Видимо, он действительно хорошо знает Олега и его повадки (от этого на лице расцветает самодовольная улыбка). Парень ведь всегда знал, что он не бросит его одного в этом мире. И всё таки спасёт, несмотря ни на что. А сейчас Олег и вовсе целует его в укромном, скрытом от всех и хорошо подготовленном, укрытие, сидя с ним совсем рядом, на узкой и несколько пыльной кровати и всё притягивая к себе, водя руками по спине, бокам... Везде, словно бы. И Серёжа ничуть этому не противиться, скорее наоборот хочет, чтобы мягкие руки блуждали по его телу, изучали и ни за что не отпускали. Даже скорее боится, что эти руки вдруг пропадут с тела. Довериться хочется безмерно, но... Он помнит чем это всё кончается — Серёжа... — шепчет Олег отстранившись от чужих губ, уткнувшись носом в родную шею, поморщившись от запаха препаратов, которыми парень теперь пах, и иных больничных атрибутов. Какой ужас, что за всем этим «букетом ароматов» не вынюхивать тёплый и родной, приятный запах самого Серёжи... Знакомый и давно изученный до каждой ноты. Как бы мужчина не старался, но его он не чувствует. — Я боялся, что не успею... «он и не успел», — гнусно проносится внутри и Серёжа, сжимает зубы досадно. И чётко понимает две вещи: этот голос не его, но он в любой момент может завладеть им и показаться перед Волковым таким. А это значит, что у них очень мало время, лишь пока действует таблетка, а возможно и меньше. Птица изредка мог появиться и во время её действия... Серёжа стонет расстроено и с силой зажмуривает глаза до белых кругов. Он не хочет, чтобы Олег видел Птицу. Точнее он не хочет, чтобы Птица был с ним. Он хочет быть с Олегом наедине. Навсегда. Только вдвоём. И пусть Птица — его часть, но... Но он любит Олега так же. И потому Серёжа не может доверить ему его. Ни на секунду.

Может он вообще его убьёт?

— Тебе плохо? — моментально реагирует Волков, смотря обеспокоеным взглядом, разглядывая парня в темноте. Его руки опускаются на ремни рубашки, путаясь в них и потягивая с намерением и вовсе распустить... Серёжа дёргается моментально от этого жеста. — Надо снять рубашку, я сейчас тебе помогу, только-.. — Олег. — Разумовский смотрит грустным и чуть пустым взглядом на мужчину, приложившись лбом к чужому плечу, потираясь словно кот. Связанные руки в миг заныли в таком положении, однако прошипев про себя, Серёжа заверил: так лучше. Если Птица появится, он хотя бы будет на время связан... Неважно, что ему некомфортно. Лишь бы не навредить Олегу. Нельзя допустить, чтобы с ним что-то случилось. Серёжа не переживёт, он не сможет... — Возьми меня так, пожалуйста. — Что?.. — опешив, выдаёт Олег, смотря на парня ещё более неспокойным и будто несколько потерянным взглядом. — Серёжа, я не уверен-.. — Пожалуйста. — прерывает Серёжа, смотря на мужчину просяще из полу-прикрытых глаз. — У нас мало времени и я хочу побыть с тобой перед тем, как придёт... Птица. — Черт. Как я раньше не понял... — будто рычаще говорит мужчина, чуть сжимая его руки в своих, силясь с поступившей смесью гнева и отчаяния. — Я не верил, что это сотворил ты, но и не думал о том, что это... — Олеж, пожалуйста... — откровенно говоря канючит Разумовский, вновь приложившись лбом о чужое плечо, тихонько вздохнув. — Не говори о нём. Я вообще не уверен насколько долго ещё смогу сдерживаться, поэтому, — он поднимает голову, смотря жалобным взглядом; его нижняя губа чуть дрожит. — Пожалуйста, не отвергай... Хотя бы сейчас. Олег долго молчит, смотря вниз, раздумывая обо всём сказанном Серёжей. На его лице будто застывшая маска вины, сильной и пожирающей его изнутри. Будто он сам понимает, что сейчас они здесь только по его вине. Потому что не доглядел, не долюбил, не до защитил... Он вообще ничего не сделал, чтобы помочь, пока Серёжа умирал здесь один. Конечно, ему на службе было едва ли легче, он тоже скучал и умирал (при том даже физически), но в отличие от Серёжи он будто... Не стремился обратно? Не хотел быть рядом? Думал, что Серёже вовсе будет лучше без него Да и зачем он ему нужен? Военный, убийца, не человек... Убивать у него всегда получалось лучше, чем что-то ещё. Для этого много ума не надо — направь пистолет и нажми на курок... Для этого не нужна голова. И вот разве такой убийца нужен Серёже? Тихому, нежному, прекрасному Серёже? Жаль до Олега никак не доходит, что Серёжа видит его иным, совершенно. Для него он — не убийца, не зверь. Он — человек. Человек, что нужен рядом с ним. Потому что без него Серёжа гаснет и плавится, как свеча... Парень вновь не моргая и не пытаясь сказать хоть что-то, глядит на Волкова, всё ожидая ответа. — У меня даже презерватива нет... — тихо говорит он, будто оправдываясь, всё также грустно и даже растерянно, смотря по сторонам. — Давай без него. — в миг загорается Серёжа, дёргано улыбнувшись, заглядывая в хмурое лицо Волкова. — Смазка ведь есть?.. — Кхм, есть. — смущённо потирая шею, тянет мужчина, смотря в сторону... Секунду спустя правда вновь становится серьёзным и беспокойным и зыркнув на парня, уточняет. — Но... Ты точно уверен? Серёже, по честному, уже выть хочется. От отчаяния, от боли, от страха... От Олега. — Да, пожалуйста. — уже откровенно умоляет он, часто дёргаясь и жмуря глаза. — Я не знаю смогу ли потом вернуть себе контроль. Олег, пожалуйста, мне надо-... ...впрочем, Олег пусть не настойчив и по 200 раз переспросит о том действительно ли ему хочется, извечно трепля беспечному и быстрому Разумовскому нервы, но в конце-концов, добившись уверенного ответа, может накинуться на него так, как того хочется Серёже... Правда, всё с теми же грустными и словно пустыми глазами, но парень очень старается не обращать на это внимание, всё повторяя в голове: «Олег здесь, Олег рядом, Олег со мной, Олег мой-Олег-ОЛЕГ-ОЛЕГ... »

***

— Аа-х... — Серёжа сильнее прогнулся в пояснице, стоило Олегу коротко толкнуться пальцами внутрь парня. Если бы его руки были сейчас развязаны он мог бы вцепиться пальцами в простынь. Однако за неимением подобного, парню оставалось лишь с силой сжать зубами эту самую простынь и гулко, сквозь зубы, простонать. — Всё хорошо? — не то успокаивая, не то спрашивая, проговорил Олег на ухо и тут же навалился на него, обдавая чужое плечо даже через ткань чувствующимся, горячим дыханием; пальцы же вошли ещё дальше и по ощущению заполнили собой всё, заставляя уронить голову на простынь снова постанывая или скорее поскуливая... — Да-а... — глухо ответил парень, махнув головой в попытке убрать с глаз отросшую и сейчас мокрую, налипшую на лоб, чёлку. — Продолжай, не останавливайся... Короткий поцелуй куда-то ниже уха и тихое, хриплое «хорошо», от которого по коже в миг побежали мурашки, стало ответом. Серёжа, выпустив изо рта кусок многострадальной, смятой простыни, коротко облизнул сухие и обгрызанные губы и снова прикусил израненную им же нижнюю губу, до боли рвано и отрывисто вздохнув. На языке появился знакомый и уже такой тошнотворный железный привкус, который сопровождал его каждый день уже долгое время... Олег осторожно потянул его за подбородок, заставив привстать на коленях (которые тут же стали разъезжаться по уже мокрой простыни) и повернув его голову на себя, поцеловал в самые губы, вдумчиво и медленно, не резко совершенно, аккуратно и безмерно нежно, словно обволакивая собой всецело. — Ты опять прокусил губу, — тяжко вздохнул мужчина, отстранившись от чужих губ, однако всё также держа руку где-то у него на щеке, успокаивающе приглаживая. Этот жест, такой мелкий и короткий, стоил для Серёжи так много, что он просто закрыл глаза и вздохнул, наслаждаясь... — Я думал у тебя уже нет этой привычки, — вдруг он быстро и всё также хрипло, но по доброму усмехнулся. — Но ты всё такой же, Серёженька... — Да... — зачем-то, часто сглатывая, подтверждает Разумовский и снова падает куклой вниз, вжавшись щекой в простынь, чувствуя, как Олег вынимает пальцы. — Осторожней, — мужчина шепчет тихо-тихо и целует всё так же невинно в шею, боясь словно оставить хоть небольшой засос. А может и вовсе отвыкнув. Серёжа слышит, как Олег расстегивает штаны и шарит руками, забравшись под рубашку, поглаживая по опасно худым бокам. Будто его совсем не кормили... Он даже рад, что Олег не видит его худобу. Заволновался бы точно. Разумовский поворачивает голову лениво и словно в бреду разглядывает небольшую комнатку, в которую из мелких щелей пробивается солнце. Будто в тюрьме. Опять. Взгляд устремляется в тёмный угол, аккурат напротив них. Кажется, будто именно там скапливается вся тьма этой комнаты. Наверно там и появится Птица. Почему-то Серёжа уверен, что он появится. Он всегда рушит его счастье, пытаясь защитить... Вот бы Олег защитил его от этой «защиты» Волков отвлекает его от дурных мыслей, осторожно и медленно, входя в него. Серёжа запрокидывает голову и постанывает; он давно не ощущал это мазохистичное чувство давления на стенки... Так непривычно. — Ш-ш-ш... — шепчет Олег в самое ухо и поглаживает его одной рукой по голове, убирая длинные пряди рыжих волос с глаз. — Не больно? — Приятно... — отвечает тут же Серёжа и грустно улыбается сам себе (Олег с такого ракурса точно не видит его улыбку), тихо посмеиваясь. Он и сам не знает отчего, но губы сами собой растягиваются в болезненную улыбку, а в горле не проходит, словно заедает, смех. Рваный, гадкий и гулкий, как у раненого зверя. Волков сжимает зубы, но ничего не говорит. Снова молчит и лишь продолжает невинно целовать его в шею и сам не понимая и не осознавая зачем. Действует, словно по автомату. Движения короткие и отрывистые, от таких снова и снова сводит живот... Серёжа стонет тихо, утыкаясь в постель и дёргаясь всем телом, желая высвободить руки. В такой позе неудобно и неприятно, он не чувствует Олега и Олег, он уверен, не чувствует его. Да, ощущения те же, приятные, но давно забытые, однако... Не то. Не так. Всё не так и как-то даже... Неправильно? Раньше они обнимались и целовались, они видели лица друг друга. Серёжа всегда запрокидывал ноги на чужую поясницу и жался к Волкову, обнимая его поперёк спины. А Олег целовал его в ключицы, в живот, в бёдра, руки-... Сейчас Серёжа поджимает ноги под себя, а пальцы рук сжимает до хруста и от каждого толчка дёргается, испытывая дискомфорт. А Олег целует его только в шею, потому что в таком положении он может целовать его только туда. Даже не в губы, в шею... И даже не оставляет засосов. Всё слишком странно и неправильно. Может действительно было бы лучше если бы это всё было галлюцинацией? Хотя, это не похоже на галлюцинацию, потому что галлюцинации с Олегом всегда так до приторного сладкие, приятные, сводящие скулы от любви, а реальность... Реальность горчит на языке и больше похожа на кошмар. ...однако, несмотря на всё это, все странности, неправильность, горечь и кошмарность, Серёже приятно. Приятно хотя бы потому, что Олег, каким бы он сейчас не был, рядом. Он тёплый, даже горячий, спокойный, тихий и всё ещё любит его. Пусть выражает чувства не так, как хотелось бы парню, но хоть как-то. И то, что он сейчас занимается с ним сексом, всё же скорее плюс, чем минус. Пускай это уже не такой же интимный и сакральный процесс, который они испытывали раньше, но всё же ему не неприятно. С Олегом не может быть неприятно. С ним может быть как угодно, но если он есть — это уже приятно. С члена капает на без того давно грязную простынь и Серёжа вновь облизывает губы, когда Олег толкается заметно сильнее, до гулкого шлепка и хлюпанья смазки... Разумовский отрывисто стонет и прикрыв один глаз, неотрывно глядит в тьму угла. Темнота, сгусток темноты, начинает двигаться. Медленно и постепенно, но он двигается и обретает форму, сначала лишь отдалённо похожую, но потом уж точно «до боли знакомую фигуру»... Птица глядит прямо в его глаза своими, рыжими, грозными и обжигающим, как пламя, глазами. Его взгляд снова недовольный, впрочем, как и всегда, но сейчас он смотрит с особым пренебрежением. Оно и понятно, что для Серёжи удовольствие, любовь и счастье, то для Птицы вызывает отвращение и гнев. Тем более его вид: красное лицо, приоткрытый рот с обкусанными губами, дергающееся и отзывающееся на каждый толчок, тело, вызывает такое пренебрежение у Птицы, что страшно становится... Потому что он не позволит никому, чтобы его телом кто-то воспользовался так, а Серёжа... А Серёжиным телом не пользуются, он сам позволил этому случиться. И ему нравится то из-за чего он так выглядит, пусть Птица считает это чем то отвратным. Серёже всё равно, что он подумает о нём. За время нахождения в психбольнице он услышал в свой адрес много оскорблений от второй личности и никак свыкся с этим. Главное, чтобы когтистые лапы не подбирались к Олегу. Пускай уже творит, что угодно, но его пусть не тронет, пожалуйста! — Серёжа... — шепчет низко и хрипяще, Олег, заметно ускоряясь, совершая всё более и более размашистые толчки. — Я... Сейчас... — Не останавливайся, — отвечает без тени сомнения парень, без страха смотря в глаза Птицы. — Не останавливайся... Пернатый монстр глядит на них, но по большей части всё же на Серёжу, грозно и гневно, готовясь будто напасть, но отчего-то не делая этого... Может из-за действия таблетки, может из-за того, что Серёжа вцепился в контроль так, что у него нет сил вырвать его. Скорее второе. Ибо Серёжа просто так не отдаст контроль, пока рядом есть Олег. Найдёт последние силы, но не отпустит. Потому что он единственный, кого он хочет спасти. Он давно смирился, что Птица может убить любого, но Олега он ему без боя не отдаст. Как бы ему всё это не нравилось, Серёже всё равно. Олег будет жить. И будет рядом с ним. ...кончая, Серёжа запрокидывает голову назад, Волков тут же перехватывает его и поворачивает голову на себя, целуя наконец жадно, не сдерживаясь, почти вгрызаясь, словно озверевший волк. Птица смотрит на них пристально, не отрывая взгляда. — Хочешь поиграть? — говорит он, обращаясь к Серёже, который, накрытый оргазмом, навряд ли его слышит. — Что-ж, тогда устроим игру. Сущность растворяется в той же тьме, откуда пришла, под звуки стонов и отрывистого дыхания.

Счастье — голодная пасть Просто скормлю все мечты Я теперь ты, я теперь ты Боль и любовь есть одно Спорим, ты выберешь зло? — Пламя, IC3PEAK