Я,кажется, люблю тебя

Что такое любовь? Любовь - это целый спектр чувств и эмоций, вступающих друг с другом в некую химию, реакцию, которая может как отравить, словно сладкий и терпкий, жгучий яд, так и стать капелькой живой воды, способной пробудить что-то светлое и ясное там, где, кажется, давно оставалась сухая, звенящая тишиной холодная пустошь. Оно может как убить, так и воскресить. Может как разразить, так и унять шторма, безумный вихрь ветров превратить в тихий и тёплый, обуянный лучиками летнего солнца штиль. Зависит только от того, как распорядиться этим чувством и как себя с ним повести. Любовь невозможно задушить или же потушить, она невесома и прекрасна. Но также это чувство может стать тем, что утопит в своей глубине и сожжёт пожарами. Любовь жестока и зла, она не прощает и, раздавая обещания, не выполняет ни грамма сказанных слов. Она неведома и тяжела одновременно. Любовь непонятна и сложна, но в тоже время проста. Любовь - чувство, построенное на антитезе, на противоречиях с самой собой. Это чувство слишком многогранно, безбашенно, непонятно, безбожно. Но многим она действительно недоступна. Многие могут любить всех, весь мир и саму жизнь, но никогда не познают истинной любви. А кто-то создан для одного единственного чувства, для одного единственного человека, для одного единственного самозабвенного "люблю", "люблю только тебя". Любовь - это наркотик. Дрожащая на кончике невидимой иглы капля героина, лишь раз уколовшись которым, уже невозможно будет слезть. Химия, поступающая в вену и растекающаяся в крови, приносящая с собой эйфорию и вызывающая привыкание, доводящее потом до мучительных ломок, до истерического, конвульсивного "хочется" и "нужно". Всего лишь раз. Ещё раз и ещё. Часто, способные полюбить весь мир, разделись своё сердце на миллионы частиц и впустить в него всех и абсолютно каждого, не могут почувствовать чего-то особенного к одному человеку. Не могут найти особенного для себя, того, кому они положат ноги весь мир, ради одной улыбки и одного взгляда. Не могут почувствовать тот пьянящий трепет и их глаза никогда не сделаются для кого-то замыленными и счастливыми. Такие никогда не станут безумцами, такие способны быть только героями, не видящими " одного" и мыслящими масштабно. Но разве об этом сейчас речь? *** И неужели это оно? Тот самый, описываемый в книжках, но никогда ранее не посещавший его сердечный трепет, чуть надрывный, но тёплый, то самое глупое бесстрашие перед той неизвестной угрозой, которую несёт в себе взгляд Арса, то самое дрожащее на кончики иглы, что вот-вот вонзится под кожу, в предплечье, чувство эйфории и безграничной радости...? Нет. Антон давно для себя решил, что никогда не сможет этого почувствовать, влюбиться и утонуть в чьих-то глазах, ощутить слишком сильную приязнь прикосновений чьих-либо рук, мурашек, проходящихся с каждым легким касанием словно электрическими импульсами по коже. Но почему же тогда он это чувствовал? То, что отвергал и над чем посмеивался, более чем обожая наблюдать за тем, как другие люди строят свои жизни на любви и бросают свои души в пламя чувства-наркотика... Видя, как женится лучший друг Дима, как романтика царит в отношениях с парнями у подруги детства Иры… Но радуясь тому сладостному одиночеству холостяка, к которому сам Шастун привык и от которого не собирался отказываться ни при каких обстоятельствах. *** - И как тебе пойло? Честно, он подарочный, мне не сильно зашел… Но, послушай. – оборвал он сам себя, продолжая нерешительно, - Нужно поговорить о том… Что вчера произошло, о чем мы... – Арс поправил сам себя, - К чему мы вчера пришли. Слыша слова Попова, сидящего на диване напротив, сквозь дымку собственных мыслей, он слабо и мягко улыбнулся, чуть качнув мутной от коньяка головой и коснувшись щеки парня напротив рукой, проведя по ней большим пальцем. Честно сказать, он даже не слышал сказанного, в чем готов был покаяться, но напряженные глаза напротив заставили его посерьезнеть и убрать руку, которую он обнаружил у лица Арса, что заставило его немного забеспокоиться, его состояние раскрепощало тело, но, походу, временами отключало мозг. Парень быстро ответил что-то наподобие «коньяк шикарен» и вернулась к тем мыслям, что беспокоили его ранее, правда теперь они смешались с новым для него, вспомненным и захлестнувшим его с новой силой, осознанием. И эмоции, проснувшиеся вдруг где-то внутри, нужно было переварить. - Слушай... - говорит он, мягко отодвигаясь вместе со стулом и вставая, - Я… Мне нужно отойти, - улыбка разливается по лицу парня, но выходит какой-то натянутой, - Я отойду... На пару минут. И Шастун бессовестно сматывается в ванную, не сумев банально закрыть дверь, а потому остаётся незамеченная им маленькая щель. Но то, что ему нужно было переварить изначально, отступает на второй план, когда парень остаётся один. Зеркало открывает ему вид на самого себя, и некая робость овладевает обычно бойким Антоном. В голове сплетаются, образуя ком сумбурных непостоянных мыслей слова, которые ещё недавно, вчера вечером, на эмоциях говорил ему Попов, его странные полузаумные рассуждения и собственные прежние раздумья Антона, как и ложившиеся сверху, рухнувшие на него водопадом, чувства к коллеге, судя по вчерашнему монологу Арсения, заочно взаимные. Как же так? И что же это? Уже спустя пять минут молчаливого смотрения в зеркало, выражение его лица становится напряжённым и печальным. Один большой вывод, сделанный ещё огромное количество времени назад накатывает на него, делая Шастуна в момент просто жалким… Он ведь не умеет любить. Никогда не умел. Любить кого-то по-иному, чем как просто близкого человека или друга, всегда было для парня чем-то недосягаемым. Ещё очень давно он пришел к тому, что никогда не сможет полюбить истинно и по-настоящему, потому как совершенно к этому не приспособлен. Он даже не видел настоящей любви, пока не поглядел однажды на Поза, с горящими глазами любующегося занятой книгой Катей, пока не понаблюдал за Пашей, который становился совершенно другим человеком рядом с Лейсан, на их будто опьяненные взгляды. И Шастун так не умел. Ему всегда были скучны направленные на него подобные взгляды, они его раздражали. И в первую очередь потому, что он всегда был трезв к людям, влюбляющимся в него... Парню вдруг стало так стыдно. Ведь он думала, что здесь и сейчас всё будет очень просто, пенял на то, что с коллегой, актером, другом по сцене будет легко, без лишнего трепета в груди. Но оказалось, что он совсем не такой, каким показывает себя другим. И эти ли его вчерашние откровения, и слова не проявление истинной искренности? А там, где есть искренность, там есть и ОНА... Веки парня тяжелеют, и он закрывает глаза, чуть потирая переносицу и тяжело вздыхая. Что же ему с этим делать? *** Первая любовь. Её почему-то всё очень романтизируют, рисуют в своём воображении приятные картинки и розовые мечты, незыблемость, с нежными шёлковыми розами в белоснежных лепестках, яркое вечернее небо и чувство бесконечного счастья, с малиновыми закатами на городских крышах, как, знаете, в глупых фильмах. Но нет, первая любовь - это то, обо что неопытные руки подростка так или иначе обжигаются. Что долго саднит и ноет в груди, желая опьянить неопытный рассудок, то, что прорывается с мечтами, скребется и изнывает в груди в мыслях о ком-то недосягаемом. То, что доводит импульсивного ребёнка, ещё не умеющего до конца контролировать свои эмоции, до припадков и конвульсий от ночных слез в подушку по кому-то, кому ты даже неинтересен. По тому, кто так или иначе узнаёт от кого-то иного, кто просто увидит, как ты, неопытный и глупый, пытаешься тайком смотреть за объектом обожания. Именно обожания, никакой не любви. А потом расскажет всём, включая того, кто сводит тебя с ума. А он подойдёт и зло, с презрением и ядом бросит в лицо "ну зачем ты рассказал, дурак!" А ты молчал. Молчал, пока всё уже сами догадались и начинали дразнить. У Антона первая любовь была тоже не любовью вовсе. Это была зависимость, насилие рассудка, души и тела над самим собой. Чёртов ядерный взрыв, распространивший свой пожар и яд по всему существу. Вокруг о чувствах тринадцатилетнего мальчишки знали все. Он не умел ещё по своей детской неопытности скрывать и поэтому вел себя глупо, неосмотрительно. Еще мальчик, с длинными конечностями и угловатыми чертами лица, ломающимся, некрасивым голосом. На тот момент это был ещё не кудрявый красавец Антон Шастун, улыбающийся с телеэкранов и импровизирующий на камеру, умело шутя, а Воронежский пацан с вульгарно-широкой улыбкой и тупыми играми с остальными мальчишками. Тогда он был слишком весел, беспечен и задорен, совсем не следил за тем, что и когда говорит, а хохотал так звонко и весело, что вызывал своим смехом всеобщий хохот. Он был ещё не повзрослевшим ребёнком, даже не осознававшим, кем становится. И вот представьте себе это чудо, внезапно осознавшее свою чрезмерную тягу к мальчишке из своей школы, да общей уличной компании, так ещё и на два года старшего его. А предмет этот звали Тимуром. И не сказать, что тот был первым красавцем, скорее среднестатистический Воронежский парень пятнадцати лет. У того были жесткие чёрные волосы, тёмные, почти черные глаза и прямой, будто соколиный взгляд. И неизвестно почему Шаст именно на него положил глаз, и почему это влечение появилось именно к парню, но через призму многих лет, уже взрослый Антон понимал, что то была совсем не любовь. Ну или любовь, но наивная и детская, такая глупая, что и словами передать нельзя. И, конечно, он даже плакал из-за того, что предмет его обожания вовсе не обращает на него внимания, да из-за того, что мальчишки начинают терроризировать его из-за этой тяги, из-за того, что Тимуру нравились девочки, за которыми тот пытался ухаживать. Естественно мальчишка «случайно» оказывался там, где был он, чуть ли не преследуя парня «своей мечты», «но только как друг, который тянется к старшим». Анализируя это в будущем, Антон понимал, как это было глупо, наивно и странно. Но не так ли ведут себя почти все маленькие влюблённые? Тем более, что он ходил с Ирой и подруга совершенно не была против, кажется, тоже испытывая к предмету обожания Шастуна трепетные чувства. И естественно он смотрел на парня всякий раз понимая, что никак не может наглядеться. Но вскоре его опрометчивость и неосмотрительность сделали своё дело. Даже девочки стали шутить над ним, им нравилось видеть эту нестандартную «любовь», и когда бедняга проходил мимо, смеялись ей вслед со словами: «Тим-Тимур-мур-мур». Это было отвратительно. Отвратительно и обидно. И однажды любовь эта прошла. Все решилось просто и грубо, болезненно, в один из весенних дней, когда всё уже были погружены в экзамены и контрольные, пока некоторые мальчишки продолжали гулять по улицам города, взрывая петарды и не следя за собственными оценками, Тимур сам подошёл к Антону, одиноко сидящему в тени козырька крыши внутреннего двора его дома и сжимавшему в пальцах подожжённую сигарету и боясь, что родители «спалят» его. - Ты правда влюблен в меня? - спросил он прямо, презрительно, с отвращением. Антон, конечно, испугался и закачал головой. - Нет, что за бред! - неуверенно выпалил он, идя на попятную. - Ты что, дурак совсем? Всё мои знакомые мне об этом говорят! - жёстко отрезал он, - Прекрати за мной таскаться, ясно!? Стыдно даже! Шастуну было неприятно и больно это слышать, но до ужаса понятно, почему все так закончилось. Сказать он ничего не мог. Лишь глядел, тупо вылупив зеленые глазищи на собеседника. - Что, неприятно? Ну иди поплачь, или что вы там, голубые, делаете! – скривив гримасу вещал тот. - Заткнись! Закрой свой рот! - закричал, вдруг осмелев, мальчишка. - Не смей мне ничего говорить! Ты просто… Придурок, блять! Он был так обижен за «голубого», за неразделенные чувства и презрение в голосе, что все мысли о его красоте и милости вдруг разом выветрились из вихрастой головы, а разум стал стремительно трезветь. Так он, сам того не осознавая, освободился от его "чар". *** Через два года в городе Воронеж произошел несчастный случай. Двое парней один за другим покончили с собой. Из этой истории было известно только то, что они состояли в интимных нетрадиционных отношениях. Первый, которым оказался малоизвестный Шастуну мальчишка, изрезал себе вены в ванной, его нашли родители, слухи об этом инциденте долго гуляли по школе, а второй…которым оказался Тимур, через два дня сбросился с центрального городского моста. И Антон ловил себя на мысли, что рад этому. Будто некая мстительная Нега разлилась тогда по всему существу Антона. Бывает же, что судьба сама закручивает события так, что обидчик получает то, за что корил другого. И страдает. Все возвращается бумерангом. Кажется, так это называют. *** Но после этого опыта каждые новые отношения Антона летели ко всем чертям. Его любили, на него смотрели, его желали коснуться, обнять, прильнуть к губам. А Шаст... Ему надоедала эта однобокая чужая зависимость так же быстро, как он погружался в желанное ощущение человека рядом. Чужие глаза, глядящие чуть ли не с благоговением, его не тянули, вызывали в нем отвращение. Не хотелось быть рядом с кем-то, так горячо желавшим его близости, заботы о нем. Искренне любящим его. Не возникало ни единой искры в разуме парня, а сердце молчало, будто закованное в лед и обросшее непробиваемое стенами. И Антону было за это стыдно, тошно от самого себя. Но, спустя много лет, появился Арсений. Тот, кто что-то разбудил в нем, уверенном в своем одиночестве и независимости от людей, что-то доселе неведомое. Пришел, и разрушил стены, разбил лед и украл трепетное сердце. Но признавать это Шаст то ли не хотел, то ли не мог. *** Не вынесший долгого ожидания Арсений неуверенно вошел в ванную. - Антон? Ты не хочешь обсуждать это? Я тебя обидел? Разозлил? Прости… Я могу уйти. -голос его робеет и надламывается. Неужели из-за импульсивного действия Антона парень подумал, что мог его как-то задеть? Блять! Но это же вовсе не так. Он просто... Просто снова погряз в мыслях о прошлом и будущем, о глупостях и потерях. О том, что между ними сейчас и может ли это перерасти во что-то большее? О том, чувствует ли он что-то к Попову и настоящие ли его чувства… Шастун молчал. Молчал, когда мужчина, обычно очень спокойный и уравновешенный, на эмоциях, одним сильным ударом расквасил зеркало, заставив Антона вздрогнуть всем телом и очнуться, наконец. - Арс... - осторожно и тихо произнес парень, желая спросить, всё ли с ним в порядке, объяснить свое проведение, поговорить о том, что все-таки он чувствует. Но подумав, что это неуместно, вновь промолчал. Слова просто не лезли, застревая в горле и образуя тяжелый ком. Он лишь привлек внимание. Вместо всего того монолога, который никак не желал выплеснуться из него нескончаемым потоком эмоционального бреда, Шастун, не раздумывая над тем, что вообще делает, обнял мужчину, будто желая спрятаться от собственных мыслей, тревоги, стыда, горечи, робости и необъяснимых воспоминаний за которые ему по сей день стыдно и жалко. Арс на порыв ответил осторожно, словно был совершенно не уверен в том, что Антон не выкинет еще какую-нибудь причуду. Но тот только крепче прижал мужчину к себе, положив подбородок на его плече, сказав этим жестом что-то вроде: «не вздумай оттолкнуть меня», «не вздумай отпустить меня». И все же Шаст сам отстранился. Не так порывисто, как прильнул, даже неловко и как-то комкано, не желая выпускать Попова из кольца своих рук, будто зная, что больше никогда не решится обнять, даже коснуться его, а потому все еще придерживает того за плечи. - Всё нормально. Я просто задумался, - дрогнул его голос, - Я хочу поговорить. Честно, нам нужно многое обсудить. Но прежде... Твою руку… обработать бы. - серьёзно произносит парень, действительно озаботившись этим моментом, - Не смотри на меня как на идиота. Арсений улыбнулся в ответ, погасив взгляд, похоже, он сам был сильно озабочен мыслями о чувствах и их природе. Но вот, в отличие от Антона, в своих тот был уверен. Он молчал, глядя в глаза, будто ожидая, что скажет ему парень. А тот… - Кто вообще бьёт вот-так вот зеркала, а? – уходя от основной темы, произнес он, в его голосе не звучало упрёка. Он лишь фыркал своими словами, мол, ну ты вообще…- Импульсивный идиот… - и тут же улыбнулся, сам такой же. - Ты не лучше, признай… - парирует Попов в тон его мыслям. – А с рукой у меня все нормально. Промыть только. Ты мне лучше скажи, что ты надумал? – и так пытливо посмотрел в глаза Антона, что тот заговорил. Честно. Откровенно. - Я просто... Просто не понимаю, что это? То, что вдруг стало происходить между нами. - серьёзно и прямо высказал Шастун, опуская глаза и вздыхая. - Я... Я думал, что это просто. Нечто глупое и одноразовое, простое, принимал за шутку... Считай все. – он поднял взгляд, стыдливо поджимая губы. - А получается, что всё сложно. И эта сложность меня не отталкивает, она меня… Пугает, что-ли? - он оговариваться и, прикусывая губу, продолжает с жаром, - Но если я для тебя что-то значу… То скажи мне об этом прямо сейчас. Мне нужно понять, наконец, что я чувствую… Он впервые заглянул в его глаза. Красивые, голубые, такие, в которых хочется утонуть, самые притягательные в мире. Они источали уверенность, но от чего-то не утихали в них отголоски печали. - Просто знаешь. Если я себе всё придумал, то над тем, что я собираюсь сказать, ты посмеешься. Но если нет, то это... Грустно что-ли. - Тош. – он вздохнул. – Ты для меня не просто «что-то» значишь. Я говорил об этом еще вчера. Я люблю тебя. Но почему это грустно? – глаза его наполнились нежностью, а голос совсем смягчился. Попов взял его руку в свою. - Знаешь… - вновь опустил глаза Антон. - Я не умею принимать нежные чувства и отдавать их. Чувствовать то... Что дано, - парень усмехнулся, - Буквально всем. Мне слишком быстро надоедают вот все вот эти вот глаза и тому подобное. Ты понимаешь, о чем я говорю. - припечатал он с тонкими нотками истерии. – Я не умею любить. Вообще. – глаза его сделались почти лишенными всякого рассудка, а потом отрешенными, смиренными. - Но, блять… Кажется, ты исключение. И я не понимаю, насколько это, по-настоящему что-ли. Я, кажется, люблю тебя, Арс…