Я засыпаю, когда становлюсь ненужным

      Этот странный рефлекс был с ним самого начала. Ну, точнее, с начала "Кроули", как великого и ужасного демона, а не слишком любознательного и милого ангела, создавшего пекарню звёзд. Наверное к лучшему, что с чёрными крылями к нему не перешло ещё и острое желание готовить, а то может Азирафэль никогда бы к людской еде так и не притронулся.       Собственно, сию, так сказать, "фишечку", он заметил довольно поздно. Кроме прочего, оно видимо ещё и имело свойство накапливаться, потому что в четырнадцатом веке Кроули вырубило под чистую. Век, конечно, и впрямь был для него скучноват – Столетняя война, эпидемия чумы, изменение течения Гольфстрима. И за всё это Кроули надавали столько грамот и воздали столько почестей, что будь в аду специальный уголок "работник года", то его весьма дерзкое лицо ещё несколько столетий бы взирало оттуда на обычных демонских работяг, и, пожалуй, обзавелось бы парой десятков дырочек от пущенных дротиков. Хотя, может кто-нибудь просто-напросто расплавил бы её кислотой. Кроули, обладая врождённым актёрским талантом, естественно, с горделивым видом принял похвалу, но потом ещё долго распрашивал Азирафэля и сидел за различными летописями, чтобы понять, чего людишки успели такого натворить в этот раз. Гольфстрим, кстати, стал этаким роялем в кустах.       Во-первых, его туда забросил сам Азирафэль. Ему, видите ли, подумалось, что невинные северные европейцы замерзают, и он решил потратить парочку десятков Лазарей на то, чтобы течение совсем чуть-чуть изогнулось. Итог: полная смена климата, тысячи замёрзших насмерть, умерших от голода, три бочки сносного вина и всё красноречие мира от Кроули, чтобы его успокоить. Но этот проступок дамокловым мечом тяготел над ангелом ещё очень долго. Настолько, что в очередной приступ самобичевания по этому поводу, Кроули разозлился так, что взорвал вулкан Тамбора. Его итог: миллионы умерших от голода и холода людей по всему миру, отмена рабства в Америке и появление романа "Франкенштейн". На том они сошлись квитами.       Хорошенько так выспавшись и в целом сделав вывод, что сон это очень приятное занятие, Кроули вновь принялся навёрстывать упущенное. Разнести слух и навсегда опорочить имя Ричарда Третьего было настолько же просто, как и заставить людей пойти глазеть на этого странного "Гамлета". Идея сделать Горацио предателем принадлежала как раз Кроули, но видимо с попыткой завуалировать этот факт он чуть перестарался – люди и в двадцать первом веке этому поверить не могут . Зато ему хорошо запомнился укол бодрости, стоило только заглянуть в эти молящие голубые глаза. Люди открыли кофеин, открыв Америку. Кроули открыл секрет бодрости, открыв условный пакетик с наркотиком.       Сначала, ему просто нравилось быть нужным. Ну, так он это себе объяснял. Эти пререкания, шуточные жалобы, он всё обвинял Азирафэля в том, что тот ничего не может делать сам, но где-то в глубине своей чернильной души радовался. Испытывал этот короткий укол эйфории и подъём настроения. Стоило только поднести ангелу то, чего он хочет на блюдечке с голубой каемочкой, как тут же становилось так легко. В такие моменты поговорка, также придуманная людьми, "рождённый ползать летать не может", переставала иметь всякий смысл. Да его внутренний змий просто скакал от счастья, возможно даже отращивал небольшие чёрные крылышки и летал, извиваясь и кружась.       Азирафэль тоже старался помочь по мере его сил. Но, похоже, у ангелов не было встроенной функции получать адреналиновый фонтанчик в мозг при любом совершённом благе, так что всё, что он творил было исключительно пищей для его гордости и непомерного эго. Он, конечно, верил, что всё это ради людей. Демоны при содеянном хорошем деле не должны были чувствовать хоть что-то даже пускай отдалённо напоминающее благодать. А Кроули и не чувствовал. Он ощущал, как по его человеческим кровеносным сосудам ползло нечто, как глупое сердце замирало и как упорно его выцарапанные где-то на подкорке принципы упорно боролись за то, что ему казалось справедливостью. Ещё иногда тянуло блевать, но так как в желудке ничего, кроме спиртосодержимого, у него обычно не водилось, то и сплёвывал он только жидкость и желчь. Бывало, что и яд, но в очень редких случаях.       А потом он почувствовал, что тает. Распыляется потихоньку. Условно, но неоспоримо. Он стал ощущать одну вещь, одно, мать его, существо и все его идиотские хотелки. Он не спешил их выполнять, понимая, что быстро превратится в ручную собачонку, если будет потакать своей эндорфиновой мании. Честно, он пытался слезть с этой иглы. Как только однажды он увидел, как мерзко трясутся его руки, как остро бьёт по голове желание, почти приказ пойти и найти какую-то вшивую книжонку редкого образца, в Кроули поселился страх. Он осознал, в кого превращается и чем это всё может закончиться. Азирафэлю-то будет в кайф иметь мальчика на побегушках, а вот он. Что станет с его гордостью? Независимостью? Да чтобы эта змеиная причуда жизнь ему испоганила? Ну уж дудки. Впервые глотнув опиум он ощутил нечто похожее, захотел выпить ещё. Но то была тупая и низменная потребность, зудевшая где-то в желудке, и никак не беспокоившая Кроули. Уж что-что, а издёвки человеческого тела он мог переносить без каких-либо проблем. Поэтому сразу после 1887 он сбежал в Австралию, выбил себе защиту от чужих чудес и наслаждался отдыхом.       Крутило и вертело его, конечно, знатно. Руки чесались тут же щёлкнуть пальцами и одарить его хоть каким-то, мало-мальским чудом. Вновь почувствовать бодрость, вновь ощутить себя важнымполезнымнужнымжеланным. Чтобы он был за рулём, чтобы это ему ангел был благодарен, чтобы он думал о нём, чтобы знал, к кому надо обращаться, на кого надеяться. Его веки чесались, краснели, от невидимого песка в глазах было невозможно толком смотреть даже через очки. Его ярко-жёлтые зрачки превратились в густо-оранжевые. Хотелось выть, хотелось бежать, хотелось, чёрт побери, молиться.       Он не делал ни того, ни другого, ни третьего. Эта фикция, мания  зависимость постепенно пошла на убыль. Подарив "кайзера Вильгельма" нацистам, он почти не ощутил того самого прилива, а когда, всё-таки набравшись решительности он вернул Азирафэлю его книги, то не почувствовал и сотой доли той эйфории, от которой страдал сотнями лет. После их маленького приключения в театре, Кроули завалился спать, и проснуться пришлось только когда эти дурацкие Оппенгеймер и Сахаров изобрели водородную бомбу. Проснуться, чтобы снова спуститься в ад и получить "заслуженные" лавры.       Но факт оставался фактом, вместо бури, творившейся у него под кожей, вместо сумасшествия, разрывавшего ему голову напополам, он получил лёгкое и почти приятное покалывание. Он бы поцеловал его в шестьдесят девятом, или хотя бы тогда, в двухтысяча девятнадцатом. Как сейчас вспоминается лунная ночь, залитая фонарным светом остановка, тёплая кабина автобуса и не менее тёплая рука Азирафэля, несильно сжимающая его собственную. Кроули тогда заснул на его плече. Он знал, что он не нужен. Точнее, нужен, ещё как, но совсем в другом смысле. И это убаюкивало лучше, чем любая колыбельная. Это давало какую-то тихую и матово-бледную надежду. Кроули будто всю жизнь живёт в этом мутном, туманистом мире, и погода Лондона здесь абсолютно ни при чём. Он продирается сквозь пелену непонимания, подозрения, обвинения, вечной и постылой немилости. Не будь Азирафэля, не будь всех этих детишек, увлекающихся странным и смешным оккультизмом, он бы давно заснул. Крепким-крепким, но таким безотрадным и глубоким сном, в котором он точно знал бы, что никому – ни Верху, ни Низу, ни серединному человеству – не сдался ни на йоту. Не будь Азирафэля, он бы давно спал где-нибудь в невообразимо красивом космосе, подложив под голову сливочно-белую туманность, и накрылся бы облаком Оорта, как пуховым одеялом.       Однако теперь всё закончилось. Армагеддон, Гавриил и Вельзевул, даже эта поехавшая Шакс наконец-то свалит из его квартиры. Теперь они снова задышат влажным, вдоль и поперёк загазованным воздухом города. Никаких больше приключений.       Но как только Азирафэль с услужливой улыбкой подносит протянутый Метатроном кофе к губам, веки Кроули начинают потихонечку тяжелеть. Против его воли они смежаются, становится сложнее думать.       Как знать, к чему бы это?...