Somewhere only we know

To my friends in New York, I say hello. My friends in L.A. they don't know Where I've been for the past few years or so Paris to China to Colorado. Sometimes there's airplanes I can' t jump out, Sometimes there's things that just don’t work out. We regard the stories but please tell me-e-e-e What there is to complain about?

У Сапёра в послужном списке путешествий было столько городов N, что из них можно было составить множество натуральных чисел: n1, n2, n3 — и так далее. Он мок под дождём, еле волочил ноги по сугробам, взбирался на горы и опаздывал на поезда. Ел в экзотических ресторанах и в самых дешёвых забегаловках. Завтракал на заправках и болтал с дальнобойщиками. Путешествовал с оператором и в одиночку. Как-то раз он даже спал на скамейке. Ему хорошо известно, как можно ходить настоящим зомби после нескольких дней без нормального сна, как затекает спина в сидячих поездах и как пахнут электрички. Ему одинаково знакомо, как морщиться от плохого кофе и смаковать самый жирный беляш, который попал в твои руки вовремя. Он знает цену душу и времени и переговорил — по своей воле и против своей воли — с таким количеством попутчиков, скольких люди порой не встречают и за всю жизнь. Сейчас ему нужно денёк перекантоваться в маленьком прибрежном городке — с виду как n53 — а потом сесть на поезд и поехать в горы. Из автобуса он вышел уже весьма помотанный, и окружающий пейзаж ещё не вселил ему уверенности в сегодняшнем дне и хорошего настроения, хотя очень старался: солнце жёлтое и не очень агрессивное, несмотря на то что ближе к полудню здесь в любом случае жарко, улочки узкие и кое-где затенённые южными деревьями, людей много, но они так умело разбредаются кто куда, что их количество не нервирирует. Пахнет фруктами, рыбой и горячей кукурузой, обсыпанной крупной солью. Сапёр сам себя чувствует, как кукуруза, потому что его тоже словно сварили — хотя скорее как соль. На голове у Сапёра красуется панама с узором в пальмовый лист, со лба крупными каплями стекает пот, и на южном рынке он выглядит весьма органично с большим рюкзаком за плечами — органично, например, для человека, который принёс товар в посудный ларёк. Мимо пробегает пара бродячих собак с жёлтыми бирками в ухе. Слышится крик чаек. Значит, море где-то рядом. Сапёр тратит несколько часов на то, чтобы осмотреть центр, сделать несколько удачных фотографий, устало посидеть на скамейке, глядя в одну точку, а потом почувствовать состояние острого голода. После этого он, в этот день достаточно, откровенно говоря, скупой на оплату обеда, начинает хищно ходить мимо заведений, попадающихся ему на пути, выглядывая их средний ценник и периодически тяжко вздыхая. Ходит так минут двадцать, почти отчаявшись и смирившись с тем, что либо произведёт нецелевой расход собственных средств, либо умрёт голодной смертью, как вдруг видит поблизости маленькую — в пару окон — пекарню с силуэтами чаек на бежевой штукатуреной стене. Прайс отдельных позиций вывешен прямо на улице, причём, олдскульно написан чёрным маркером по жёлтому листу аккуратным почерком, и Сапёр, заметив, что ценник вменяемый, решительно открывает дверь. Возможно, он ждал этого момента всю жизнь… всю сегодняшнюю жизнь с самого утра. У входа повешена музыка ветра с синими дельфинами, переливающаяся при открытии двери, и это такой очаровательно-бесхитростный привет сытым нулевым, что Сапёр не сдерживает улыбку. Стены светло-голубые, с белыми трафаретными силуэтами чаек и маяков, маленькие круглые столики и витрины, подсвеченные мягким жёлтым светом. Пахнет хлебом и сладким фруктовым чаем. Светло и прохладно, а ещё, за счёт маленького помещения, обставленного с умом, уютно. Сапёр был в разных кофейнях, бистро и откровенных забегаловках, но такой трогательный солнечный вайб, который захотелось бы подержать в ладонях, позволяя ему там поворочаться и согреть их, он не встречал уже очень давно. Так выглядят заведения, сделанные с любовью. За прилавком стоит официантка — совсем юная девочка, может быть, старшеклассница или студентка, которая нашла подработку на лето: загорелое лицо, любопытные глаза и собранные заколкой на затылке короткие волосы. В пекарне в этот час оказывается немноголюдно — туристы уже пообедали, но ещё не выползали на пляж к вечеру, отдыхая, а потому Сапёр встретил лишь пару посетителей, сидящих за столиком у окна, и последовал к витринам, залипая на разные пирожные в поисках более сытной выпечки. Правда, пирожные всё равно соблазнительно сверкают свежим ярким кремом, а такие, как медовики и наполеоны, ещё и игриво подставляют слоистые бочка. Но больше всего Сапёра потрясают синнабоны — они развиваются по спирали, как время, затягивая в эту воронку по центру, и выглядят настолько сладко-мягкими, невесомо абсолютными, что хочется истребовать их все, уютно лежащие в корзинке крем к крему. К горлу подкатывает чувство лёгкой влюблённости. Сапёр даже не помнит, в какой момент оказывается за столиком в самом углу с подносом, на котором красуется свежайший — с пылу с жару, полыхающий всем тестом — рыбацкий пирог с морепродуктами и парочка пушистых, облакообразных, идеальных, как сонет, синнабонов, а ещё маленький кувшинчик с холодным самодельным лимонадом. Дальше всё как в тумане — Сапёру кажется, что он перерождается в лучшую версию себя, пока, совершенно голодный, смакует пирог, мечтательно зажмурив глаза. Когда полпирога благополучно исчезает, из маленькой кухоньки, расположенной за прилавком, выходит повар. Как Сапёр понял, что это повар? По тому, что на нём красовался фартук со смешным узором из конфет и сушек, и белоснежный колпак. Он о чём-то с улыбкой болтает с официанткой, несколько раз поглядывая на Сапёра, погружённого, как он сам бы это назвал, в мир гастрономического восторга. Когда рыбацкий пирог исчезает целиком, оставив от своего присутствия лишь крошки, а Сапёр, с удовольствием отпивая лимонад из стеклянного стакана, переключается на пирожные, разглядывая их так нерешительно-восхищённо, словно собирается поцеловать, повар выходит из-за прилавка и неожиданно направляется к нему. Сапёр, обратив на него внимание, чуть-чуть зависает, глядя в добрые серые глаза. — Здравствуйте! Простите, пожалуйста, что отвлекаю. Меня зовут Серёжа Горох, и я — владелец пекарни. Знаете, может, я прозвучу бестактно, но я никогда не видел, чтобы кто-то ел мою выпечку с таким искренним удовольствием на лице. Если честно, мне, как пекарю, безумно приятно. Спасибо вам! Сапёр смущённо опускает глаза и нерешительно улыбается. У Серёжи мягкое лицо, располагающее к себе, аккуратные светлые волосы, в чёлке чуть-чуть выступающие из-под колпака, приятная улыбка, и его словно нарисовали для детской книжки, объясняя, кто такой повар. Ничего себе, этот человек не только владеет заведением, но и сам делает выпечку. Сапёр умел чувствовать энергетику мест, и если эта пекарня являлась продолжением души её владельца, то душа эта не могла не быть прекрасной. — Поэтому я хотел бы сделать вам небольшой комплимент — скидку пятнадцать процентов на следующий заказ. Обязательно приходите ещё! Этот милый жест трогает Сапёра, и он, продолжая грустно улыбаться, отмечает: — Понимаете, это безумно приятно, но я… не местный и не уверен, что скоро появлюсь здесь вновь. Меня зовут Лёша Сапрыкин — или просто Сапёр — и я путешественник. Ваша выпечка спасла меня от голодной смерти и от экзистенциального кризиса одновременно, и я даже не знаю, что из этого важнее. Вы очень талантливы, и я бы посоветовал каждому, кто будет здесь, посетить вашу пекарню, если кто-то захочет вспомнить, что такое вкусная еда. Спасибо вам большое! Горох, в свою очередь, тоже выглядит немного смущённым — он озадаченно опускает глаза на фартук и аккуратно скрещивает пальцы чуть ниже груди. — Жаль, конечно, что вы не из наших краёв, но моё предложение в любом случае остаётся в силе — когда бы вы ни пришли, я гарантирую вам скидку. Так что — обязательно приходите ещё! Он легко улыбается и, видимо, решив, что следует дать Сапёру распробовать пирожные без лишнего внимания, уходит обратно на кухню, ловя вслед немного потерянное и запоздавшее «спасибо». Как будто он узнает Сапёра и вспомнит о своей щедрости, если тот объявится здесь через несколько лет… А потом Сапёр падает в мир синнабонов: эти отношения, как и ожидалось, вспыхивают жарким костром и длятся совсем недолго — так же быстро сгорая, когда Сапёр растворяется в креме, почему-то напоминающем ему лучшие времена запеканок в детском саду, и в мягком, совершенно воздушном тесте. Когда последний кусочек запивается лимонадом, Сапёр пару минут просто сидит, глядя перед собой и чувствуя себя хорошо… вот просто по-человечески хорошо, согрето, спокойно и во всех смыслах благостно. Так бывает только после очень вкусной еды и при условии, что никуда спешить не надо. Он ещё раз обводит взглядом уютное помещение, запоминая рисунки на стенах и цветы на подоконнике, витрины и тёплый свет, а потом тайком делает несколько фотографий — не столько для эстетики, сколько просто… на память. Он обязательно порекомендует это место подписчикам блога, потому что иначе нельзя. Когда сидишь в таких местах, кажется, что всё будет хорошо — и даже не так важно, что происходит снаружи, потому что всё самое важное случается внутри. Правда, когда выходишь оттуда, об этом забываешь — помнишь только об ощущении безмятежности, которое испытал.

***

Вечером Сапёр сидит на берегу моря, глядя, как волны, одна за другой, методично задирают песчаный берег. Пахнет солью — и, чего греха таить, хочется искупаться, но единственное, что он может себе позволить — это намочить ноги, проковыляв по мелководью. Тёплая вода забирает у стоп и икр часть усталости и тяжести, набранных за день, и делать каждый новый шаг в воде проще, чем предыдущий. Сапёру нравится прислушиваться к забавному «бултых», когда он поднимает ногу, а потому какое-то время он ошивается туда-сюда, забредая в море максимум по колено, после чего возвращается обратно, чувствуя себя солёным, как таранка в сувенирной лавке, но довольным. Поезд только утром, и Сапёр понимает, что надо бы задуматься о ночлеге — загуглить ближайший хостел и завалиться туда, чтобы благополучно проспать несколько часов и проснуться в полубреду, ближе к царству мёртвых, чем живых, ни свет ни заря. А может, проще плюнуть и подождать на вокзале? Хотя недостижимость душа в данном случае калечит душу Сапёра даже сильнее, чем необходимость оплачивать койко-место. Сапёр смотрит на оранжево-алую дорожку, которую проложило закатное солнце от берега к горизонту, и застывает в моменте, машинально зарываясь пальцами в песок — даже не замечает, когда рядом раздаются неспешные шаги. — Ещё раз привет, — дружелюбно отзывается кто-то, и Сапёр, повернув голову, узнаёт владельца пекарни — Серёжу Гороха. — Не ожидал тебя снова увидеть. Он переходит на «ты» неожиданно, но это кажется чем-то естественным, как будто за пределами рабочего места можно не быть официальным. Сапёр, как ни странно, ничего не имеет против, хотя обычно к панибратству относится остро — но тут не оно. Горох, хоть и выглядит слишком опрятно, очевидно, выйдя к морю на короткую вечернюю прогулку, садится рядом прямо на песок, с любопытством разглядывая Сапёра. — Не ожидал, что, ещё раз увидев, ты захочешь подойти, — в тон ему отвечает Сапёр, и отчего-то чувствует рядом с ним больше спокойствия, чем неудобства. Горох создаёт впечатление человека, с которым комфортно. Легко. Как будто не может тот, кто целыми днями выпекает вкусные булочки, быть резким и грубым в общении. — Я посчитал это совпадение интересным, — улыбаясь, замечает Серёжа, а потом добавляет: — Скажи, а ты прямо заядлый путешественник? Или это так, для красного словца? Сапёр пожимает плечами, щурясь на солнце: — Ну, у меня есть свой блог, я начал сниматься в трэвел-шоу, почти не высыпаюсь и, кажется, бываю на вокзале чаще, чем на работе. Но ещё у меня есть синдром самозванца, который говорит, что, конечно, я не настоящий путешественник, а просто притворяюсь. В кошачьих глазах Гороха — почему-то солнце делает его зрачки треугольными, что только усиливает эффект — разгорается интерес, и кажется, что он может спросить что угодно про места, где Сапёр был, что, в общем, было бы совершенно логично, но его вопрос оказывается другим, чем застигает врасплох: — И как ты к этому пришёл? Почему решил путешествовать вот так? Развиваться в этом? Сапёр хотел бы пошутить про то, что развиваться в путешествиях — это крайне любопытная стезя саморазвития, но он молчит, пряча улыбку, и, напустив на себя философский вид, задумывается: — Согласно теории солипсизма, мир существует только там, где мы. Иными словами, не существует реальности за пределами того места, где мы находимся. Поэтому я расширяю свою реальность и ищу в ней что-то новое — не сидеть же мне в одной комнате, а то какое-то у меня ограниченное представление о себе самом получится. — Выходит, ты открываешь реальность, — усмехается Горох, и непонятно, относится он к этому скептично или доброжелательно. — А ты, когда готовишь, создаёшь её. Горох приподнимает брови — и обычно, когда Сапёр выдаёт нечто подобное, собеседники теряются и замолкают, но ответ от Гороха приходит практически мгновенно: — Мне кажется, это можно использовать для продвижения моих пирожных. Создаю реальность для вашего праздника. Сомневаюсь, что кампания будет иметь успех, но звучит многообещающе. Сапёр насмешливо фыркает: — Мне нравится, как ты мыслишь. Они сидят пару минут молча, слушая, как шумит прибой, и Сапёр думает, что, наверное, надо что-то сказать, иначе создастся неловкость, а Горох поднимется и уйдёт на непонятной ноте. Почему-то так завершать разговор не хочется — и скучным оказаться неприятно, хотя, вроде бы, Сапёр ничего не теряет: это просто ещё один случайный знакомый в такой же спонтанной ситуации. А Сапёр не скучный, нет. Не для всех — но не скучный. Наверное. Небо становится рыжее — и можно увидеть, как оно отражает море, а может, это море его отражает, но вместе они переливаются особенно чудно, преображая друг друга, словно хрустальная люстра в отражении зеркала — только живее и масштабнее. — Просто для меня жизнь течёт во время смены точек на карте и замирает, когда ты застреваешь в одной. Вот я и пытаюсь что-то с этим делать. Пытаюсь жить так, как я понимаю этот процесс. Не всегда у меня есть значительные средства на то, чтобы двигаться, но значительные средства для этого и не всегда нужны, если готов довольствоваться малым. А собственный комфорт — это, конечно, приятно, но иногда им хочется пожертвовать в угоду ощущению… изменения. Горох улыбается своим мыслям, поправляя кепку, повёрнутую козырьком назад, из-за чего у него чуть ребяческий задиристый вид, и замечает: — Если честно, в исключительно фэшенебельных поездках я бы тебя и не упрекнул. Сапёр оглядывается на большой рюкзак, валяющийся рядом, прикидывает, какой у него самого потрёпанный вид, и усмехается. — Но от этого ты выглядишь ещё более трушно, — заверяет Горох, видимо, испугавшись, что его слова могут прозвучать обидно. Но Сапёр не обиделся — он лишь легко пожал плечами и добавил: — Чему я научился, так это тому, что не нужно понимать путешествие исключительно как полёт в красивую новую страну или на тропические острова. Путешествия могут быть скромными — но оттого не менее радостными. Они скорее… про эмоции, что ли, про смену восприятия. Я люблю это ощущение, когда ты выходишь из дома к вокзалу или аэропорту и понимаешь, что скоро будешь совсем не тут. Нравится чувствовать, что реальность меняется вместе с местом. В каком-то смысле меня лечит дорога. Особенно сильная волна заползает на берег так далеко, что дотрагивается до носков сапёрских кроссовок, и, будто играя в салки, тут же отбегает прочь. Сапёр смотрит ей вслед полуобиженно, как будто она своровала у него картошку фри, пока Горох замечает неожиданно серьёзно: — Меня расстраивает, когда я думаю о том, что большинство людей никогда не увидит того, что есть в мире — даже малую часть красоты не увидит. Да и сам я тоже. Поэтому для меня всегда удивительно узнавать кого-то, кто живёт иначе и знает о мире больше, чем я. Ты вот словно заражаешь желанием путешествовать и смотреть всё, что можно, когда рассказываешь. Сапёр хмыкает, провожая глазами особенно крикливую и наглую чайку, пролетевшую аккурат над его головой: — Да, смотри, будь с этим осторожен. Это сильно заразно. Не успеешь оглянуться — а вокруг ходят одни понурые верзилы бомжеватого типа с рюкзаками на плечах. Горох тихо смеётся — так смеются над чем-то не очень смешным, но всё-таки достаточно забавным, чтобы отреагировать. Потом они всё же незаметно сползают в обсуждение того, где Сапёр успел побывать и что советует посмотреть. Ему нравится об этом рассказывать — он даже демонстрирует Гороху свой блог, останавливаясь на отдельных местах и фотографиях. Серёжа реагирует с любопытством, листая карусели снимков и просматривая видео — и так продолжается до тех пор, пока солнце не заходит совсем, уступая сумеркам. — А во сколько ты уезжаешь? — спохватывается Горох, когда, чтобы разглядеть все черты лица собеседника, требуется предпринять усилия. — В шесть утра, — с неохотой признаётся Сапёр, понимая, какой вопрос последует дальше. И, конечно, он неизбежно озвучивается: — И где ты будешь ночевать? Сапёру уже хочется ответить, что сон — это социальный конструкт, но он мнётся, чувствуя себя максимально неловко, ёжась на вечернем ветру и собираясь что-то соврать. — Ты бронировал номер? Или хостел? — продолжает Горох, заполняя собой молчание и пытливо рассматривая Лёшу. Тот лишь качает головой от безысходности: — Пока нет. Сейчас планировал этим заняться. Горох слегка хлопает в ладоши, всем своим видом выражая озарение и долгое беззвучное восклицание «о!» одновременно. — Так ты можешь переночевать у меня! Если, конечно, хочешь. Ничего против не имею — ещё и покормлю. Что ты будешь посреди ночи непонятно где шататься? Море и ветер шумят в унисон мыслям в сапёрской голове. — Тебе точно… не в тягость это? Горох обиженно супится — и, по мнению Сапёра, это прекрасный каламбур. — Было бы в тягость, я бы не предложил. Пошли, а то я начинаю мёрзнуть, а нам тут идти ещё минут двадцать. Хотел бы я, как в каком-нибудь фильме, домик у моря, но в жизни всё прозаичнее. Горох разворачивается, спрятав руки в карманы, и, выжидающе глядя на Сапёра, нетерпеливо покачивается с пятки на носок. Сапёр покорно идёт следом, чувствуя смущение. — А ты не боишься, что я вор или маньяк? — зачем-то спрашивает он, потрясённый такой доброжелательностью. Сапёру за время путешествий попадались разные люди, в том числе добрые, но он всё ещё не может привыкнуть к тому, что кто-то способен запросто оказать ему помощь. Горох фыркает: — А ты не боишься, что я вор или маньяк? — Вообще-то, боюсь, — улыбается Сапёр, и Горох тихо хихикает. Сразу становится легче и спокойнее. И по правде сказать, глаза у Гороха настолько добрые, что рядом с ним в голову не идёт буквально ни одной плохой мысли, которая могла бы поставить под сомнение его порядочность. Может быть, конечно, внешность и обманчива, но манера общения и образ мышления — как будто нет. Добрые люди не всегда доверчивы, но они часто ждут добра от других. Сапёру становится хорошо от мысли, что, по крайней мере, он способен это добро дать — и постарается не разочаровать Гороха. Какое-то странное облегчение от того, что он сам… не плохой. Хотя, будь он отъявленным негодяем, и то, пожалуй, вряд ли смог бы воспользоваться таким открытым тёплым отношением. Это не по-людски. А потому он послушно идёт за Серёжей, переговариваясь обо всём, что приходит на ум. И в груди теплится смешанное ощущение, что это могло бы стать началом большой истории, которая, вроде, случайна, а на деле предусмотрительно продиктована где-то высоко.

***

Когда они видятся во второй раз, по морю гуляет шторм, а с неба льёт как из ведра. Вечером Горох готовит ужин, желая согреться острым супом, доказывая себе и ненастью за окном, что сейчас ему будет очень тепло и хорошо, особенно когда он уляжется, сытый, как кот, под плед и включит фильм. Как раз когда суп закипает на плите, Горох слышит сначала неуверенный, а потом всё более отчётливый стук в дверь, и, отложив половник, направляется в прихожую. Кажется, что дождь настойчивее барабанит по крыше и окнам в тон стуку, нетерпеливым животным сопровождая Серёжу к двери. Дверь открывается — на пороге оказывается тёмная крупная фигура, словно выпрыгнувшая из дримворксовских мультиков. — Добрый вечер! Ты меня помнишь, Серёж? В том году мы болтали у моря, а потом ты предложил ночлег. Горох узнаёт нежданого визитёра мгновенно — такой образ крепко врезается в память даже с мимолётной встречи — и успевает удивлённо приоткрыть рот, разглядывая Сапёра во все глаза. С его тёмного плаща почти в пол стекали крупные дождевые капли. Они же блестели в мокрой бороде, капали с носа и путались в тёмных волосах. Он словно постучался в дверь, как в сказке «Всё о муми-троллях», и сказал: «Меня зовут Выхухоль, я бездомный философ». Но вид у него был не мрачный — наоборот, глаза светились тем самым ультрамариновым светом, который появлялся в них лишь тогда, когда Сапёр улыбался. Он умел улыбаться одними глазами. — Могу ли я злоупотребить твоим гостеприимством? Дело в том, что у меня некоторым образом промокла голова… да и сам я тоже… в какой-то степени. Горох смотрит на ливень стеной — потом опять на Сапёра, с которого стекает, как с козырька, а потом опять на ливень. — Боюсь, злоупотребить не получится, ведь я очень гостеприимный, — разводит он руками, широко улыбаясь — и освобождает проход, пропуская Сапёра домой. Сапёр делает шаг из тёмного ненастья на улице в тёплый жёлтый свет гороховой норки (как он сам её иногда ласково называет) — и преображается в огромного мокрого ньюфаундленда, вылезшего из грязной ямы. Зрелище, конечно, не для слабонервных, но чисто гипотетически всё это реально будет оттереть — лишь бы он не начал отряхиваться на собачий манер. Горох помогает снять плащ, утверждая, что так будет лучше всем — особенно прихожей, выдаёт ему старые резиновые — зато чистые — шлёпки. Молча приносит полотенце, чтобы Сапёр хоть немного вытер голову, а затем, охая, забирает у него совершенно мокрую дорожную сумку и повелительно отправляет его в ванну, обещая порцию горячего том-яма по возвращении. Сапёр, дезориентированный таким организаторским напором, мгновенно сдаёт позиции — даже почти не бубнит, а обещание душа и горячего ужина и вовсе разнеживают его своей прекрасной перспективой. Когда дверь ванны за Сапёром захлопывается, Горох возвращается на кухню, чувствуя странное уютное волнение — удивительно парадоксальное чувство, которое случается у хозяина дома, когда он встречает гостей, которым рад. Которых, может быть, давно ждал. А вероятно, даже и не надеялся больше увидеть. Сапёр тащил за собой огромный багаж — речь, конечно, не о потрёпанной сумке, которую Горох поставил сушиться на кухне, где теплее всего. Речь о тех историях, впечатлениях и мыслях, которые Сапёр носил с собой каждый день. Которые копил, перемещаясь от одной точки на карте к другой. Он всегда имел под рукой то, что считается жизнью. Сапёр был как северное море. От него пахло солью и потом, а ещё чем-то пронзительно-одиноким, свистящим на ветру. Легко представлялся совершенно пустой пляж Финского залива и его фигура, неторопливо пересекающая его у самой кромки воды. Он как спутник Земли, успевающий нарезать вокруг неё несколько кругов. Словно кто-то взял в руки циркуль и всё выводил-выводил-выводил окружности, пока они не начинали наезжать друг на друга. Он мог бы быть капитаном корабля — выглядел он, пожалуй, так же величественно и непокорно — но очевидно, что ему приятнее путешествовать в одиночку, без команды. Сегодня он здесь, а завтра там. И так уж удачно сложились обстоятельства, что сегодня здесь. Когда человек удивительный, это понимаешь быстро — его хочется слушать, его энергетикой хочется проникнуться, чёрт возьми, с ним элементарно не скучно. Сапёр был сплошным удивлением. Серёжа разливает по мискам суп, позаботившись о том, чтобы он выглядел симпатично — всё-таки от подачи зависит как минимум треть успеха блюда, заваривает чай и довольно достаёт из духовки яблочный пирог. Когда Сапёр — всё такой же мокроголовый, но уже по-домашнему — объявляется на кухне, растерянно-восторженно оглядываясь, Горох не без самодовольства приглашает его к столу. Ему нравится кормить людей — это правда, ведь людям нравится вкусно есть, а значит, и сам Серёжа как тот, кто умеет вкусно угощать, нравится тоже. — Каких богов мне следует благодарить за то, что я имею удовольствие ужинать здесь? Сапёр смотрит на том-ям, тот кокетливо склеивает Сапёра в общей сложности секунды за две, а особенно рыжая креветка, призывно выглядывающая из него — и вовсе за одну. Горох усмехается: — Судя по всему, богов дождя, ветра и других погодных катастроф. Они желают друг другу приятного аппетита, Сапёр берёт ложку, подносит её ко рту — и исчезает. Горох заметил это ещё в прошлый раз — Сапёр был редким обладателем таланта растворяться в ощущениях во время еды. Когда он ел что-то, что ему особенно нравилось, его лицо становилось невыразимо одухотворённым, а сам он выглядел как плавленый сырок и как кот, урчащий и прикрывающий глаза от удовольствия, одновременно. Словно ужин являлся ритуалом, во время которого Сапёр соединялся с бесконечно-вечным и достигал просветления. Для Гороха было приятной неожиданностью найти кого-то, кто так открыто восхищается едой. На контрасте с обычной невозмутимой безэмоциональностью этот Сапёр выглядел особенно умилительно. По крайней мере, Горох был убеждён, что путь к сердцу этого мужчины явно лежит через желудок. При всём при этом Сапёр так отъявленно пытается есть красиво, ищет место своим мощным рукам, силясь быть… аккуратным и, боже, в достаточной мере изящным, расстраивается, если не удаётся поймать морепродукты ложкой, что это заставило бы растроганно улыбаться даже стену. Вот в такие моменты он никакой не Сапёр — самый настоящий домашний Лёша. Заметив прямой взгляд, Сапёр ощутимо смущается, словно истолковав его по-своему. — Я недостаточно красиво ем для такого произведения искусства. По правде сказать, это всегда вгоняет меня в неловкость, — доверительно делится он, промакивая губы салфеткой. Горох улыбается, легко качая головой. — Если бы ты не соответствовал этой еде, я бы тебя ей не кормил. А вообще, я бы тебя накормил и осетром, если бы он у меня был. И тебе для этого не надо есть как-то особенно эстетично. Сапёр прячется за кружкой чая, что с его габаритами сделать, конечно, достаточно сложно. — Надо же, как удивительно точно ты нашёл своё предназначение, — отметил он, переключаясь на яблочный пирог. — У тебя изумительная выпечка. Горох, делая глоток, согласно, пусть и немного смущённо, кивает: — Да, из меня бы вышла отличная бабушка. Когда Сапёр улыбается и хихикает, случается разрыв шаблона. Из большой грозовой тучи он становится светлым красивым облаком. Правда, он, очевидно, считал, что улыбка и беззаботное дурачество ему не идут — но это полная ерунда: каждому человеку идёт быть счастливым. Ровно так же, как каждому человеку идёт быть мягким и любимым, вне зависимости от того, суровый или эмоциональный он в жизни. Возможно даже, закрытым и холодным с виду людям такая совершенно покорная мягкость подходит ещё больше — так удивительно прекрасно их преображение. Другой вопрос, что они очень долго идут к тому, чтобы её себе позволить — а затем чтобы её показать другим. Но Горох был терпеливым. — Я работаю набегами. Наверное, я мог бы достичь большего, если бы собирался это сделать. Если бы мог себя заставить… захотеть это делать. Но я не могу. А поэтому делаю всё, что могу, в моменты, когда хочу — а когда не хочу, не делаю. Вот что из этого выходит: сижу мокрый после дождя в другом конце страны и побираюсь на чужой кухне. — У тебя же есть трэвел-шоу! К тому же, довольно популярное. Я… смотрю, — последнее Горох говорит с долей сомнения, хотя, наверное, скрывать тут нечего. Он же не сталкер какой-нибудь. Да и что такого в том, чтобы смотреть контент со своим знакомым, с которым, помимо всего прочего, судьба свела в таких интересных обстоятельствах. Почему-то это вызывает у Сапёра снисходительную полуулыбку. — Это всё так, на какое-то время, без привязки к стабильному. То был бы не я, если бы всё являлось стабильным. Иногда мне кажется, что моя цель в отсутствии цели. Как будто я у себя не зачем-то, а просто так. Кажется, говорить такое не пристало, чтобы не прослыть лодырем и лоботрясом, однако имеем что имеем. Горох какое-то время молчит, машинально болтая чайной ложкой в кружке. Надо же, человек, который живёт жизнью мечты для многих, считает себя недостаточным и ленивым. — Этот выбор достоин осуждения, с твоей точки зрения? — Не думаю, что хоть какой-то выбор человека в том, как ему лучше жить, достоин осуждения. Но это неуспешный выбор, да. Знаешь, на самом деле неприятно осознавать себя некрутым… не способным пахать двадцать четыре на семь… неидеальным, предпочитающим эскапизм. Я точно знаю, что вряд ли смогу создать что-то хорошее, сидя в офисе целыми днями. Скорее наоборот — я буду деструктивен. А так я хотя бы показываю, что есть вокруг, тем, кто хочет смотреть на мир. Так я полезнее. Но вряд ли меня можно привести в пример — я привык сталкиваться с неодобрением. Это… непривлекательно… Горох всматривается в него испытующе. Сапёр сочетал в себе бытовое и возвышенное. Тёрся в покоцанных старых электричках и покорял горы. Это, наверное, странно и непонятно — иногда он осознанно предпочитал поиск смысла жизни мечте поскорее принять душ. Словно сбегал от первого ко второй — но при этом, путешествуя, всё равно становился ближе к первому. — Знаешь, мне кажется, ты просто не предполагаешь, что с кем-то можешь совпадать системой ценностей. И тогда окажется, что всё, что ты делаешь, для кого-то круто. Сапёр замолкает, опустив глаза, и выглядит напряжённо и немного растерянно. У него внутри много неопознанного, он создаёт впечатление настолько наполненного, что расплёскивается, и Горох не давит — просто ждёт, что ещё он скажет. — То есть, вот, например, ты… не осуждаешь? — быстрый прямой взгляд — выстрел синим лазером, не иначе — и так же быстро прикрытые веки. — Твой повседневный мир не похож на мой, но я его не осуждаю. Восхищаюсь. Может, даже немножко завидую — но точно не осуждаю. Не любые отличия людей про осуждение. И Сапёр опять улыбается глазами — они так резко заискрили, что Серёжа залип. У Сапёра эмоциональность проявляется очень своеобразно — но на самом деле не тихо, тоже громко, просто не так, как у всех. Нужно следить за его взглядами, жестами, всей позой, чтобы понять, как он себя ощущает — плюс ко всему, гораздо важнее даже не то, что он говорит, а то — как: с какой частотой, как увлечённо, какие слова использует… Равнодушный тон Сапёра скрадывает степень искренности, даже если он говорит о самых глубоких и сильных переживаниях, однако её можно выловить в других сигналах. Если натаскаться — главное просто захотеть искать… Он был необычным, экзотическим даже, но Серёжу это не отталкивало — наоборот иррационально манило. Поэтому ему нравилось брать от их встреч всё, что можно — максимум разговоров, максимум откровений, максимум наблюдения, чтобы подметить что-то ещё в портрете собеседника. Сапёр имел для него ценность — большую ценность, и странно, что сам он даже не воспринимал себя как носителя подобной ценности. — Знаешь, мне иногда кажется, — после длительной паузы говорит Сапёр, не поднимая глаз, — мне кажется… так не говорят, конечно, когда знакомы достаточно поверхностно, но порой у меня складывается впечатление, что ты один из немногих людей, кто способен меня понять.

***

Поезд остановился в городе n61 на час пять минут посреди ночи. Сапёр, который тщетно пытался найти покой на нижней боковушке плацкарта, полусогнув ноги, выполз на перрон, чувствуя, как тяжёлая голова клонит его вниз, как сонного пингвина. В глаза словно насыпали песка, и капилляры в них были похожи на волейбольную сетку. По сравнению с плацкартной духотой, на перроне свежо и приятно. А ещё идёт мелкий дождь. Где-то вдали видны искры от сигарет тех, кто так же, как и он, проснулся и нашёл в себе силы выйти из поезда. Сапёр прикрывает уставшие глаза и стоит, подставив лицо редким каплям. Становится легче. Он бы всё-таки не променял эти ощущения ни на что другое — это парадоксально, но романтика путешествий, связанная с ограничениями, цепляет больше, чем совершенный комфорт. Как будто нужно не выспаться, нужно потравить желудок сухим пайком и лапшой быстрого приготовления, нужно ошпариться кипятком в фирменных стаканах и слушать, как громко храпит мужик на соседней полке, нужно устать от тяжести наушников в ушах, чтобы это понять. Сапёр коротко улыбается сквозь дождь, пряча руки в карманы и глубоко дыша. Ветер прохладный, он гладит уже окрашенную в светлый чёлку и, как высокую траву, колышет ресницы — это странно, но Сапёр всё это чувствует. Он чувствует себя… ребёнком этой реальности. Ему в ней хорошо. Телефон вибрирует в кармане — видимо, появляется сеть — и на него сыпятся уведомления. Сапёр, прищурившись, вглядывается в экран, пролистывая реакции в Инстаграме и видя ответ на историю от Гороха. Улыбается опять, понимая, что Горох отреагировал на ту, где он пытался приготовить печенье на мастер-классе в n18 — но что-то пошло не так, и Сапёр с глубокомысленным видом грыз горелку. К счастью, не газовую. «Понятно, к духовке или печи я тебя не пущу». Сапёр, смахивая капли с дисплея, залезает в диалог и назидательно отвечает: «Хороший учитель не тот, кто укажет на ошибки, а тот, кто расскажет, как сделать правильно». Выглядит он при этом, правда, совсем не возмущённо. Понимает, конечно, что Горох сейчас спит — и ответит только утром, если вообще захочет, но сам факт внимания с его стороны приятен. Сапёр знает, что Серёжа следит за его путешествиями: смотрит все истории и лайкает посты, а иногда даже пишет забавные шутки в комментарии или в директ. В рубрике с вопросами от подписчиков Сапёр практически всегда безошибочно может определить, какой вопрос задал Горох. Как правило, он ни на один больше не похож. Что-то в духе «почему есть сомбреро, но нет энибреро или мэнибреро?» Это всегда поднимает Сапёру настроение. Как-то раз он даже выкладывает снимок с отелем в пять мишленовских звёзд и отмечает аккаунт гороховой пекарни с припиской «после ремонта». Горох ощущался как тёплый огонёк, который способен согреть, когда холодно, своим совершенно случайным появлением в пару фраз. Горох походил на льва — но такого милейшего, в диснеевской рисовке, с мягкой белой грудкой и светлой роскошной гривой, с изяществом и грациозной, поистине кошачьей пластичностью в каждом движении. Словом, он был улучшенной версией реального льва — и все живые существа на планете должны были сдаваться перед его обаянием. По крайней мере, Сапёр искренне не понимал тех, кто не сдавался. Сапёр тоже походил на льва — но его как будто рисовали древние скандинавы: тёмного, огромного, с клокастой гривой, когтистыми лапами и тяжёлой массивной головой. Вероятно, он мог бы доесть солнце вместо Фенрира, если бы в того не влезло. По этой-то причине Сапёр и не предполагал, что может хорошо сойтись со случайными людьми. Но почему-то Горох его совсем не боялся — скорее наоборот считал достойным общения. Это льстило. Не только потому, что это сам факт общения — главным образом потому, что это Горох. Сапёр тоже следил за его соцсетями и отметил, что Горох завёл пикниковую традицию в красивых местах. И мало того, что Горох видел мир и еду очень красиво, он ещё и делился этим с завидной стабильностью. Залипая на пухлые круассаны на фоне желтеющего поля — последний снимок в профиле, Сапёр ловит себя на мысли, что хотел бы однажды выбраться с ним на пикник. Наверное, с Горохом такие вылазки вообще… очень хороши… он же уют вырабатывает. Сапёру суть есть оборванцу, путешествующему кое-как, такой размеренности и эстетичной организованности временами не хватает, но, что странно — раньше он потребности в ней не наблюдал. А сейчас, глядя на её образец, мысли почему-то возникли…и чтобы всё красиво нарезано, и плед мягкий, и сидеть удобно, и одеться по погоде… Но поезд многозначительно гудит за спиной, словно напоминая о том, что стоит и ждёт, когда Сапёр вновь вернётся в сопящий плацкарт, в котором много людей тепло дышат, и Сапёр, отложив телефон и ещё раз глубоко пропуская через нос свежий и прохладный воздух, разворачивается к вагону.

***

Даже не видно, даже не слышно, ветер у нас украл имена. Хочешь я прыгну в куртке и джинсах с самых высоких скал в океан?

На взгорке, куда забрался Горох, очень ветрено. Густая зелёная трава, огрубевшая от порывов ветра, а ниже — ломаные скалы и бесконечное море. Его цвет не назовёшь тёмно-синим в привычном понимании этого слова — таком, как в раскрасках или в наборах фломастеров. Оно скорее серое с синим отливом. И по нему видно, что толща воды — это что-то массивно-колоссальное, что нужно рассекать руками с большим усилием. Но летний ветер тёплый. Он забирается Гороху под кепку и норовит её унести, пока сам Горох залипает на клочья серо-белых, бесконечно высоких облаков. Пахнет свободой и дождём, который, наверное, будет ближе к вечеру. Но пока у Серёжи есть время. В рюкзаке у него припасено всё для уютного пикника на одного — свежий ягодный морс собственного изготовления, булочки с черничным вареньем, нарезанные дольками фрукты и сыр. Серёжа на этом прибрежном холме впервые. Раньше он не часто выбирался исследовать побережье за городом, но теперь это стало его хобби выходного дня. Он рассматривал полевые цветы и рельеф у самой кромки воды, изучал пласты горных пород, вылизанных волнами, и просто отдыхал головой. Ещё он приноровился путешествовать автобусом или попуткой в ближайшие города и населённые пункты поменьше. Он ездил в одиночку и слушал музыку в наушниках, но, оставаясь с природой один на один, он всегда сидел или бродил в тишине — так душе было чище и спокойнее. Солнце стреляет лучами через облака, и на море загораются искрящиеся блики. Серёжа ставит рюкзак, достаёт плед, расстилая его в месте с самым живописным видом, а после подставляет лицо ветру и прикрывает глаза, прислушиваюясь к крикам чаек где-то у скал. Мир кажется спасительно пустым — и вместе с тем пугающе одиноким. Как будто кто-то раздул ветром пододеяльник — а ты находишься внутри этой воздушной пустоты. Хаяо Миядзаки, наверное, захотел бы запечатлеть этот вид. Серёжа достаёт еду, красиво выкладывает её, делая несколько снимков на память, и долго смотрит вдаль, неторопливо жуя. Ему хорошо. В душе есть чувство недостающего паззла, с которым это незамутнённо спокойное ощущение стало бы ещё лучше — Серёжа знает, что это за деталь, но, как это водится, потом, когда этот момент останется позади, Серёжа будет убеждён, что прожил его счастливо, и не захотел бы что-то — или кого-то — в него добавлять. Наверное. Когда он уже доедает, чайки, учуявшие прокорм, становятся наглее и ближе. Они кружат над головой Серёжи — не так, конечно, чтобы он мог до них дотянуться, но так, что становится понятно: они приметили его скромный обед. Серёжа предполагал что-то подобное — ведь он выбирается на побережье не в первый раз, поэтому он достаёт из рюкзака баночку сардин, открывает и подбрасывает одну настолько высоко, насколько может. Он не сильно рассчитывает, что её поймают — но особенно быстрая чайка успевает, уже когда рыбка летит вниз. Так повторяется несколько раз, пока банка не пустеет на две трети. Птицы смелеют — их становится всё больше. Горох смелеет вместе с чайками и идёт на хитрость: кладёт рыбку на вытянутую ладонь и смотрит. Сперва ничего не происходит. Чайки с негодующим видом проносятся мимо, возмущённо вскрикивая, но не приближаются. Когда рука уже начинает затекать, Серёжа жалеет о своей затее и уже готовится подбросить рыбку вверх, как вдруг одна особенно крупная птица быстрее молнии выхватывает её из рук. Серёжа чувствует, как перья на её крыльях царапнули его в районе локтя. Он повторяет опыт заново. Та же птица — а Серёжа не спускает с неё глаз — возвращается и вновь забирает сардину с руки. Он довольно улыбается и кормит её до тех пор, пока в горсти не остаётся последняя рыбка. Хочется пойти на хитрость и чуть придержать её, чтобы у чайки не получилось забрать её сходу. Сначала, встретив сопротивление, птица недоумённо пролетает мимо, обидно крикнув что-то вслед — но, видимо, сцапать рыбёшку ей хочется сильнее, поэтому Серёжа сразу увидел, как она идёт на второй круг. Серёжа зажмуривается, отвернув голову в сторону, услышав шум крыльев совсем рядом, а потом обмирает. Крупная чайка сидит у него на предплечье и деловито пытается выковырнуть рыбу, сжатую Серёжиными пальцами. Он хочет хихикнуть — но удерживает себя. Чайка оказывается тяжёлой, и, пока птица быстро клюёт сардину, потихоньку появляющуюся на ладони, Горох самыми кончиками пальцев трогает оперение у неё на животе. Гладкое и упругое. Приятное на ощупь. Наконец, она доедает и несколько секунд сидит на руке, вертя головой из стороны в сторону и с огорчением понимая, что у Гороха больше нет угощений. И тогда Серёжа легко взмахивает рукой вверх, чувствуя, как резко чайка снимается с места и почти вертикально уходит в небо. Он смотрит ей вслед, задрав голову, и почему-то счастливо смеётся, остро ощущая свободу.

***

Ещё одна встреча случается в разгар слякотной приморской зимы. Теперь Сапёр, пусть и чувствуя себя скованно, написал заранее, спросил, можно ли заглянуть на пару дней — и его предложение Горох принял с энтузиазмом. Сапёр не знал, как это работало: вместе им было хорошо, и казалось, что между ними — полное взаимопонимание. Но порознь это ощущение подстиралось и напрашиваться в гости становилось неловко, как будто их совершенно ничего не связывало, а даже если и связывало, то этого было недостаточно. Сапёр бы пригласил Гороха к себе в квартирку в Москве, чтобы отплатить за гостеприимство, но, как ни странно, он и здесь чувствовал стеснение. Может, когда-нибудь, когда зайдёт разговор, он и осмелится… А сейчас он вновь приходит в знакомый домик, обнимает хозяина при встрече — у Гороха объятия мягкие и тёплые — и проваливается в другую, более уютную реальность, в недрах чужого жилища. Кажется, Горох не против — он охотно выступает проводником в этот мир. Сапёр мог бы сойти за очень вольную интерпретацию Гермеса — греческого покровителя путников, бога торговли, красноречия и воров. Ему не хватало только крупного медного шлема и потрёпанных сандалий с уставшими, не желающими лететь крылышками. Белоснежная — хотя в данном случае серая от пыли — тога смотрелась бы на Сапёре канонично-забавно. Но, представив себя в тоге, Сапёр состраивает такое глубоко страдальческое лицо, что ему самого себя становится жалко. Если бы кто-то дал ему кадуцей, он бы на него озадаченно опёрся, задумчиво глядя вдаль и думая, успеет ли он добраться до аэропорта вовремя. Горох же был кем-то средним между Дионисом и Паном — щедрым на вкусности и веселье, румяным и улыбчивым. Представлять его с рожками и копытцами, со свирелью в руках и обвитого виноградной лозой, пританцовывающего и довольного, было забавно. Вокруг него всегда музыка и веселье. Словно в подтверждение мыслям Сапёра, выясняется, что на кухне играет приёмник. Горох пританцовывает — он прекрасно владеет своим телом, как будто танцевать, орудуя у плиты, для него обычное дело. — Я занимался танцами, — отвечая на невысказанный вопрос, объясняет Серёжа. — Мне нравилось. Да и сейчас нравится. Может, я бы ещё походил. Конечно, он умеет танцевать — и конечно, у него это отлично получается. Если Горох умеет ещё и летать, наверное, это бы даже не стало для Сапёра удивлением. — У тебя дивно выходит… Горох улыбается — у него это происходит как-то поразительно открыто и чисто. Захотел улыбнуться — улыбнулся. Никаких… сдержанных чувств. — Хочешь вместе? — без задней мысли предлагает Серёжа, и видно, что он размышлял о предложении недолго. Может, так гораздо проще, чтобы не заглушить себя нерешительными мыслями. А может, ему в целом это ни капли не стеснительно. Сам Сапёр думал бы о том, чтобы такое предложить, лет пятьсот, и, скорее всего, не предложил бы. Сапёра переклинивает, и он в растерянности лепечет оправдательное: — Я танцевать не умею ни коим образом… ни в коем разе… абсолютно никаких соответствующих навыков… всё, что я знаю о танцах — это что было такое шоу на ТНТ. В большей мере я не продвинулся. Когда Сапёр нервничает, он начинает говорить бегло-возвышенно — так, как нормальные люди не изъясняются. Сапёру в целом это свойственно, но говорить высокопарно умеют многие, а вот нервничать — единицы. Горох фыркает: — Какие навыки, мы же просто так. — «Просто так» людей с навыками несколько отличается от «просто так» людей с желанием постоять у стенки на дискотеке, — Сапёр скрещивает руки на груди в надежде закрыться. Головой он понимает, что стрессует и совсем не хочет вгонять себя в эту непременно стыдную ситуацию, где он имитирует слона в посудной лавке. А сердцем ему почему-то хочется согласиться. И, конечно, опозориться — хотя нет, опозориться не хочется, хочется сделать хорошо, но вот так точно не получится. То есть… если бы он умел танцевать, он бы точно пошёл танцевать… но сейчас ему искренне обидно, что не умеет, поэтому соглашаться нельзя. — Те, кто стоит у стенки, на самом деле тоже хотят танцевать, иначе бы не пришли. Просто стесняются и надеются, что их кто-то пригласит. И вот! Давай я тебя научу, я же не жду, что ты сейчас начнёшь вытворять пируэты. Горох смотрит настолько… незамутнённо, словно действительно не видит в происходящем ничего плохого, что Сапёру на какой-то момент хочется представить, что всё будет нормально, даже если он ничего не умеет — а он ничего не умеет. Наверное, к лучшему, что Серёжа не добавляет что-то в духе «я ведь вижу, что ты на самом деле не против», потому что это бы точно смутило… вынудило бы отказаться… потому что нельзя, чтобы всё было так очевидно. Словно это неправильно. И Сапёр поднимается с места… проще, наверное, представить, что он не имеет права отказаться, как если бы танец с Горохом был очередным заданием «Мне всё забронировали», где Сапёр обязан согласиться, а не его добровольным выбором… Проще ничего не воспринимать всерьёз, да. Тогда может показаться, что ничего серьёзного и не происходит. Если несерьёзно, то неважно, а если серьёзно — важно. Наверное, неправильно показывать, что важно. Так что нужно быть… проще. Горох предложил просто ради забавы, и если Сапёр будет нервничать, то можно подумать… словно для него это значит нечто большее. А так, конечно, думать не надо. Надо вести себя… естественнее. Горох — и хвала небесам, наверное — не кладёт своей руки Сапёру на талию да и — повторно хвала небесам, пожалуй — сам не просит Сапёра вести… потому что Сапёр бы вёл как Сусанин — едва ли в светлое будущее. Вместо этого Горох почти невесомо опускает руку ему куда-то в район лопаток, а вторую сцепляет в замок с сапёрской, и это почти… нейтрально. Не нейтрально это только у Сапёра в голове, где любые мужчины, не состоящие в родстве, не должны касаться друг друга дольше двадцати секунд. Но у Гороха о таких вещах, очевидно, другое представление. — А ты знаешь, что аргентинское танго изначально — это парный мужской танец? — Горох вытягивается по струнке, гордо подняв подбородок, и выглядит, положа руку на сердце, абсолютно очаровательно. — Он был чем-то вроде конкуренции двух расфуфыренных самцов за внимание самки. Как кадры из документалки о животных, только под музыку… Горох легко кивает, красиво выкидывая ногу назад и стараясь сдвинуть Сапёра с места. Сапёр сдвигается с места явно неохотно и сильно неизящно, как куча одежды, сваливающаяся со спинки стула. — А мы не могли выбрать что-нибудь попроще? Я же вот эти… вот эти ноги в жизни не повторю. Получается не танго, а какое-то надругательство над Аргентиной. — Давай ты будешь шагать за мной, только как можно резче. И выпрямись! Вот, совсем другое дело! — ободряюще сказал Горох. — Сойдёмся на том, что у нас будет не танго, а танец с элементами танго. Они танцуют. Это безумно смешно, наверное, просто до истерики забавно, абсурднее танца крота с Дюймовочкой, но Сапёр не смеётся — скорее, глупо улыбается. Ему кажется, что он топчется на месте, как огромный гризли, стоящий на задних лапах, и пока не ревёт, конечно, но уж больно хочется. Чисто технически, естественно, Горох не смог бы его закружить, как девочку-конфетку, даже если бы очень постарался, так что надо хотя бы… минимально постараться самому. Или хоть что-то… хоть как-то… Хочется умереть со стыда и уйти в Тибет пешком, да, неплохой вызов себе, но только не стоять нелепым истуканом, когда его, как последнее дерево, пытается растанцевать удивительно пластичный и абсолютно свободный в движениях человек. Да и не только в движениях… парный танец с мужчиной — а ему совершенно нормально и даже не… противно. Да и с Сапёром конкретно не противно… ему словно… нормально, он даже улыбается и хихикает. Горох… тёплый, как старый домашний светильник с лампой накаливания или как кот, полчаса пролежавший на солнце… Откровенно говоря, хотелось даже остановиться и просто его обнять, но на такое Сапёр бы явно не решился. А хват в районе лопаток действительно был абсолютно нейтральным и выполнял функцию рычага — не более того. И Сапёра бы вообще ничего не смущало, даже расстояние между ними было порядочное, они почти не соприкасались, скорее, упирались друг в друга, как олени — а нормально касались если только руками. У Гороха ладонь была тёплая и мягкая, а у Сапёра шершавая, обветренная. Мужское танго всё-таки имело особенности, которые не позволяли назвать этот танец каким-то… ну, в общем, не таким, навевающим определённые ассоциации (хотя они всё равно навевались, и Сапёр ничего не мог с собой сделать). Но вот приподнятое лицо Серёжи и прямой взгляд чуть снизу вверх, обращённый на Сапёра, почему-то смущали… необходимостью смотреть в ответ. И вообще-то смотреть в добрые глаза совсем не страшно, но всегда — опасно, потому что, сталкиваясь с чем-то настолько хорошим, теряешь эмоциональный контроль. Как будто во всём происходящем не было ничего такого, но… что-то такое всё-таки было. А что — они, конечно, никогда не скажут. Музыка подходит к концу, и Горох насмешливо предлагает: — Давай наклони меня, а я вытяну ногу. Можно резко, но только не бросай, я всё-таки не хочу уходить в дроп, как в воге. У меня полы для такого не предназначены… и спина. У Сапёра в голове мелькают картинки того, как это выглядит в кино… но там, особенно в танго, партнёршу принято придерживать за талию и за бедро. За что принято придерживать тут, он понятия не имеет — разве что за моральные устои, которые не позволяют Сапёру придержать Гороха так, хотя это, блин, было бы понятнее — и стыднее — всего. Картинки из танго вообще тут как будто не очень подходят… зато подходят картинки из самбо… Сапёр, резво подавшись всем корпусом вперёд, представляет, что опрокидывает Гороха одним из приёмов, но только не до конца, чтобы он не полетел на пол, даже в каком-то смысле бережно, хотя рука всё-таки сползает ниже лопаток и замирает где-то посередине Серёжиной спины. Горох легко выбрасывает ногу и таким образом оказывается ещё ниже. Они всё-таки соприкасаются корпусом, и от этого непривычно тепло. — Вуаля! — торжественно провозглашает Горох, стараясь немного отдышаться. — Отлично, молодец, теперь можешь отпускать, сейчас я только найду точку опоры. Сапёр немного подвисает, склонённый над ним, ощущая полное чёрт знает что, потому что сердце колотится в диссонанс с затихающей музыкой, а в голове перекати-поле. Горох ободряюще ему улыбается, видимо, истолковав ступор Сапёра по-своему, делает ещё несколько рваных вдохов-выдохов — каждый отзывается в груди Сапёра тоже, ведь они сильно близко, и медленно приподнимается, отстраняясь: — Ты решил проверить мою вестибулярку? Я не из тех детей, кто любил висеть на турниках головой вниз. — Я не из тех, кто любил турники в целом, — шутит Сапёр, но не улыбается — скорее, чувствует себя странно-потерянно. Они возвращаются на свои места — Горох к плите, а Сапёр к столу, надолго уставившись в мелкий цветочный узор на обоях. Даже мысленно у Сапёра не получается описать происходящее — повисает неловкость, доводящая его до остекленения: стекленеют, конечно, глаза, залипшие в одну точку и, как водится, её не замечающие. Горох чем-то стучит, что-то режет, громыхает кружками, шумит водой из-под крана, крутит реле приёмника, сменяя волну, а потом всё-таки спрашивает: — Ты чего притих? Всё нормально? А Сапёра, наверное, именно это и озадачивает. Всё нормально — он только что танцевал с мужчиной парный танец, и ему, блин, нормально. Действительно нормально. Даже очень хорошо.

***

I'm not looking for somebody With some superhuman gifts. Some superhero, Some fairytale bliss. Just something I can turn to, Somebody I can miss... I want something just like this.

У общения в сети был существенный побочный эффект: Сапёра всё чаще тянуло к домику в прибрежном городке… Хотелось выкраивать время и прикидывать, когда он хотя бы на пару дней сможет остаться там… чтобы на выходных по-настоящему отдохнуть. Мозгом это расценивается даже не как путешествие, а как… возвращение? Конечно, Сапёр понимал, что дело не только в месте — дело как раз в человеке. Горох обезоруживал и притягивал его фотографией синнабонов, скинутой из пекарни утром, видео шторма на уже знакомом Сапёру участке моря или голосовым, где кричат чайки. Он очаровывал бесконечными каламбурами, которые, кажется, имелись почти на каждое слово, и желанием поддержать. Он был пушистыми облаками с закатного морского неба — золотисто-персиковыми, переливчатыми, возвышенно-спокойными. Сапёр почему-то чувствовал острую потребность делиться с ним. Ему хотелось рассказать Серёже, как интересно светит солнце через зелёные деревья, которые проносятся мимо окон электрички так близко, что кажется, что можно пощупать листья. Или как приятно дышать в хвойном лесу, зарываясь пальцами в белый песок и слушая, как поют птицы. Или как зябко на набережной, когда начинает смеркаться и зажигаются первые жёлтые огни. Сапёр хотел бы говорить ему не только о том, что происходит, но и том, что он при этом чувствует — что само по себе было удивительно, ведь ему тяжело давалась передача эмоций, но почему-то казалось, что именно Горох бы всё понял. Рядом с ним стрелка компаса замирала и переставала биться в агонии. Рядом с ним любому оборванцу хотелось тёплого домашнего пирога и сладкого чая. Рядом с ним Сапёр чувствовал себя бродячей собакой, которая привыкла есть на помойках — но которую впервые за несколько лет покормили, как собаку с хозяином, так ещё и погладили по облезлой голове. Сапёра это пугало, наверное — как один человек способен сотворить с ним такое, казалось бы, не гармонирующее с его натурой? Но Горох очевидно не задавался вопросом, как это сделать — он просто делал. И, как водится, когда ты действуешь чуть больше, чем рефлексируешь, у тебя получается. Их история, наверное, была удивительной — не более удивительной, чем у других людей, что сталкивались с чем-то подобным, но не менее удивительной, чем у всех остальных. В конце концов, хорошая история определяется не тем, насколько она не похожа не остальные, а тем, насколько подлинны и ярки чувства во время её проживания. Ты можешь сотни раз услышать о том, каким классным является место, но однажды найдётся такой человек и такой способ подачи, что ты соберёшь вещи и поедешь туда. Это-то и решало всё. Сапёр чувствовал себя странно. Каждый из них мог делать что угодно и быть где угодно, никто и никому ничего не должен, по большому счёту — не должен даже рассказывать и делиться. Только отчего-то с каждым днём хотелось делиться всё больше и больше, просто разговаривать, даже если нечего сказать. Хотя он свободен — и Горох свободен. И всё бы ничего, если бы не парадоксальное желание… быть свободными вместе.

***

Закат был персиковым, а море — медленно-ленивым. Сапёр смотрит на линию горизонта и вдыхает запах солёной вечерней прохлады, обняв колени. Он выглядит грузно и немного нелепо в такой позе, как если бы сидел на подоконнике и смотрел на дождь в каком-нибудь клипе. Знакомая прибрежная полоса, наглые чайки над головой и над морем, редкие туристы — а может, это местные — и шуршащие о берег волны. Кажется, здесь всё по-прежнему. Сапёр не идёт к дому Гороха — почему-то ощущает нервное волнение и сидит, прикованный к пляжу, как будто стараясь слиться с пустыми шезлонгами и уже закрытыми зонтиками. Ждёт чего-то — непонятно чего, ведь ждать, в сущности, нечего. Наверное, знака судьбы, какого-то одобрения, что он приехал не зря, что он не побитая бродячая собака, которую тянет в руки прохожему, подарившему ей тепло. Словно надеется, что поймёт сам себя. Правда, понимание всё никак не случалось, хотя сумеречный ветер уже начинал забираться под загривок. Солнце было красивым, но как будто не грело. Хотелось вкусного кофе — желательно, разбавленного молоком — и домой. И прежде всего хотелось разобраться, где это — домой. Гипотеза была, но подтверждений, делавших её хотя бы теорией, не было. — Если долго думать об одном и том же, можно оказаться ещё дальше от нужного ответа, чем изначально, — сам себе — и морю — объявляет Сапёр и безрадостно выдыхает. — О, а если сидеть при этом на голом песке у холодного после шторма моря, можно оказаться ближе к местной больнице. Сапёр вздрагивает и, не веря глазам, наблюдает за тем, как Горох, вопреки своим словам, садится рядом. Он одет в какую-то очень пушисто-уютную с виду толстовку и серые спортивные штаны. От него пахнет выпечкой и душистыми травами. Он смотрится мило и чисто. — Что за одиночный пикет? — спрашивает Горох, словно действительно рассчитывает на объяснения. — Почему ты сидишь тут один с таким видом, как будто прослушал все альбомы Ланы дель Рей? — Очевидно, потому что не знаю, будешь ли ты любить меня, когда я больше не буду молодой и прекрасной. Горох мягко смеётся, и Сапёр тоже бегло улыбается. Просто так выходит само. Горох молчит какое-то время и, погрузившись в себя, гипнотизирует заходящее солнце, похожее на зрелое красное яблоко, от которого осталась лишь небольшая сочная долька. — Я, когда стал вот таким вот, долгое время думал, что любовь — это чувство для красивых, — тихо произносит он, сомневаясь, следовало ли такое вообще говорить. Сапёр резко поворачивает голову, всматриваясь в грустные серые глаза. — Какие глупости. Это чувство для добрых. Потому что это ощущение, а не оболочка — оно идёт изнутри. Несколько минут они сидят молча. Волны плавно перекатываются, становясь оранжевыми-синими-белыми — и обратно, в зависимости от того, как на них упадёт свет. — Я не шибко красноречив тогда, когда это нужно, зато излишне болтлив тогда, когда не надо. Поэтому постараюсь сказать так, как могу — надеюсь, это будет лучше, чем если бы я не сказал ничего. Ты просто видишь себя через призму собственных недостатков — да и, в общем, все мы так себя видим. А люди видят тебя примерно вот так, — Сапёр машет рукой в сторону солнца. Выходит по-ребячески карикатурно — Сапёр считал, что он не силён в комплиментах, и частенько жалел о них сразу же, как только они срывались с языка. Но Горох смысл понимает и чуть усмехается. — Я считал, что любые шутки про мой вес заслужены. В какой-то момент мне даже стало от них смешно. Да я и сам начал их шутить. Это звучит так больно и уязвимо, что Сапёр ёжится. Неправильно и абсурдно. Почему так шутили про Серёжу? Почему, если он, чёрт возьми, даже не толстый… Он не худой, но ведь и Сапёра худым назвать нельзя, хотя над его весом никогда не смеялись… какой-то обидный бред. И почему обязательно нужно весить определённое количество килограммов, чтобы считаться красивым? — Есть огромное количество черт в человеке, которые делают его привлекательным. Мы просто часто упираемся именно в то, чего у нас нет, и поэтому ставим на себе крест. Либо измеряем себя мнениями недалёких людей, которые не способны воспринимать ничего, кроме красоты голливудских актёров, кстати, зачастую ей не обладая. Думаю, ты предполагаешь, что в тебе может нравиться, просто почему-то оцениваешь это ниже, чем сферическое тело Скалы Джонсона в вакууме, которого у тебя нет, — замечает Сапёр и видит, однако, как в глазах Гороха зажигаются ироничные огоньки: — Действительно, на него из нас двоих куда больше похож ты. — Я похож не на скалу, а на айсберг, об который раскололся Титаник. Горох тихо хихикает, и в его взгляде пляшут закатные блики. Солнце мягко ложится ему на щёки, словно держа их в лучистых ладонях, и золотит и без того светлые волосы. Сапёр бы ляпнул что-то в духе «накормленные домашние котики всем нравятся больше тощих», но это можно истолковать по-разному, в том числе и так, как Гороху бы не понравилось, поэтому он благоразумно решает промолчать. С другой стороны, фраза «может быть, у тебя есть нарекания к своему телу, но у меня к твоему телу нареканий нет» звучит ещё убийственнее, и выходит замкнутый круг. Сапёра считают мудрым, но в данном случае подобрать правильные слова уж слишком сложно. Хотя он почему-то уверен, что Серёжа его всё равно поймёт. — Я не хочу выглядеть так, словно мне нужна помощь, всё ок, я нормально с этим живу, — наконец, замечает Серёжа, аккуратно положив ладони на колени. — Так что у тебя нет необходимости переубеждать меня или говорить комплименты. Я, конечно, люблю и комплименты, и приятности, но я правда не для этого. Просто рассуждаю. — Не то чтобы я имею привычку говорить то, чего от меня ждут, если сам того не хочу, — в тон ему спокойно отвечает Сапёр. — Я говорю абстрактные глубокомысленные вещи, потому что опаздывающие поезда, задержанные рейсы и обшарпанные электрички научили меня быть философом. Горох смешно морщит нос. — У тебя есть удивительный талант говорить смешные вещи самым равнодушным голосом. Причём, так, что он только усмешняет их. Но думаю, ты это лучше меня знаешь. Сапёр горделиво улыбается. Он такой скупой на эмоции не совсем специально — просто так выходит, что его сдержанность привлекает внимание сильнее, чем открытость. Но с Горохом получается по-другому: равнодушный образ куда-то уползает, и наружу выходит абсолютно обычный Лёша, который, на самом-то деле, улыбается и смеётся не реже, чем любой другой человек. Ветер ерошит сапёрскую светлую чёлку. — Так что?.. — вновь спрашивает Горох. — Ты не писал, не звонил, в пекарню не зашёл, у дома тебя не было… ты что здесь делаешь один? Я вышел прогуляться к морю и чисто случайно тебя увидел. А если бы не увидел — то что? Какой у тебя был план? Сапёр пожимает плечами: — Может, тот же, что и сейчас. Серёжа приподнимает брови — Сапёр ловит это боковым зрением, а потому решает пояснить: — Посидеть у моря, помёрзнуть, тяжко повздыхать и понять, нормально ли будет навестить тебя или нет. В целом твой приход не сильно скорректировал этот план. — Ничего не понимаю, ты же заехал ко мне? Так почему ты ко мне не зашёл? — Мне казалось, я заходил к тебе достаточно, чтобы начать сомневаться, нужен ли я тебе. — Мне казалось, ты заходил ко мне достаточно, чтобы перестать в этом сомневаться, — безапелляционно парирует Горох совершенно без раздумий, и в его голосе сквозит непреклонная прямолинейность — да такая, что Сапёр даже теряется. — Так что досматривай закат, домерзай, вздыхай ещё несколько раз и пошли в тепло. Всё оказалось настолько просто, что Сапёр на несколько секунд выпал из реальности. Как будто он собрался бежать десять километров, а нужное место оказалось за ближайшим поворотом. — Ну так же… не делается? — без особой уверенности переспрашивает он. — Конечно, не делается. Ты если хотел мне устроить сюрприз своим приездом, то мог хотя бы делать его там, где я точно появлюсь, а не сидеть у моря с видом Элизабет, ожидающей Уилла раз в десять лет. Сапёр замирает, чувствуя, как внутри что-то нервно закипает. Вот сейчас. Вот надо прямо сейчас, когда кажется, что всё очень хорошо — и Горох точно… за него? С ним? — Когда у тебя отпуск? Горох удивлённо поворачивает к нему голову, впечатлённый таким пассажем сапёрской логики в смене тем. Ветер смешно треплет отросшие волосы у него на макушке — выгоревшие, а потому особенно золотые. — Месяца через полтора планируется. Ближе к бархатному сезону. Сапёр вдыхает, задерживает дыхание на несколько секунд, словно ныряет в холодную воду, потом находит ближе к горизонту чайку, с такого расстояния похожую больше на чаинку в кружке уже рыжего кипятка, и на выдохе, не сводя с неё глаз, резко произносит: — Поехали со мной. И замолкает. И всё замолкает — даже море кто-то поставил на мьют, и волны перекатываются молча, покорно ластясь к холодному песку. Сапёр смотрит на свои руки — сухие от ветра и достаточно грубые, рефлекторно качается туда сюда и готовится к какой-нибудь абсурдной выходке а-ля подскочить с места и бежать отсюда и до аэропорта, не оглядываясь. Тишину разрезает насмешливый чаячий крик. Горох ещё несколько секунд сидит неподвижно, а потом кладёт руку Сапёру на плечо, легко хлопает по нему и чуть сжимает. Сапёр наконец позволяет себе взглянуть ему в лицо. Серёжа улыбается: — Поехали.

If we’ve only got this life In this adventure, oh then I And if we’ve only got this life You’ll get me through, ohh And if we’ve only got this life In this adventure, oh then I Wanna share it with you With you, with you.