Кит

***

      — Это хорошее место. Тихо, спокойно, уютно. Самое то, чтобы привести себя в порядок, подумать над всем. Как раз то, что нужно.       Миша сидел на пороге маленького домика. Он бросил рюкзак в сторону и курил, уставившись в одну точку.       Отсюда хорошо было видно море, и от него даже сюда веяло прохладой. Осень была в самом разгаре, и пляж был пуст.       Зазвонил телефон, висящий на шее на шнурке. Миша быстро ткнул на кнопку.       — Да, мусь, — он сделал бодрый голос. — Да нормально, да, ага. Да, на месте. Мусь, да чо ты, нормально всё, тут хорошо. Конечно.       Он поговорил с матерью ещё немного, а потом отключил вызов. Потом вошёл в дом, скинул обувь и куртку, лёг на диван и уснул прямо так, в одежде.

***

      Туман накрыл пляж уже на следующий день. Врач наказал Мише пить лекарства и гулять, и он так и поступал. Конечно, травиться этой химией не хотелось, Миша ненавидел все эти таблетки, но он обещал мусе и Шуре держаться. Они верили в него, подводить их было неудобно. В этот день, правда, он про таблетки забыл, но гулять вышел, всё равно делать было особо нечего.       Он поправил воротник и застегнул куртку до горла. Пнул кучку песка, на которой лежала кучка жёлтых листьев.       Море маленькими волнами накатывало на берег, гудя, и уходило назад, чтобы снова вернуться. Миша дошёл до старенького бетонного причала, арматура в его основании уже успела проржаветь. Миша осторожно ступил на него, но конструкция оказалась устойчивой, и потому он дошёл до самого конца, уселся на край.       Вода была тёмной-тëмной. Когда смотришь в такую тёмную воду, невольно кажется, что ты хочешь в неё упасть, чтобы глубина тебя уволокла.       — Эй, — вдруг он услышал голос. — Мужик, если вздумал утопиться, то не надо. Давай не тут, а?       Миша чуть ни свалился в воду прямо на месте. Он заозирался, но никого вокруг не было. Проверил телефон, не включил ли его случайно. Нет.       — Всё, блять, — пробормотал он себе под нос. — Шиза. Всё эти таблетки, ë-моë, нихуя они не помогли, блять, всё ещё хуже.       Раздалось хихикание.       — Обидно вообще-то! Какая ещё шиза? Смешной ты парень. Как зовут-то хоть?       — Миша, — неуверенно буркнул он.       — Миша…- голос довольно вздохнул. — Тебе идёт. Как раз такой большой и смешной. Так чего грустишь, Миша?       — Не грущу я вовсе, — пробормотал Миша. Разговаривать с собственной шизой — то ещё дело. Может, это от таблеток? Или от того...блять, точно, он же забыл принять!       — Но я же чувствую. Сидишь тут, неприкаянный, и приехал один — я видел издали, — поделился голос. Миша вгляделся в воду, и ему показалось, что там мелькнул какой-то огромный плавник. Но это было совершенно невозможно, глубина была не такой большой, чтобы здоровая рыбина могла подплыть незамеченной.       — Как ты это видел? Ты вообще кто? — буркнул Миша, внимательно глядя в воду.       — Ну… — собеседник помолчал. — Да сложно сказать. Дай мне какое-нибудь имя, какое хочешь, я ж не знаю, какие у вас, людей, имена.       — Если ты чëрт какой-нибудь или русалка, как в Андрюхиных стихах, то иди нахуй, — быстро сказал Миша. — Хер я тебе дам себя сожрать или ещё что!       — Какой ещё чëрт, какая русалка? — голос хихикнул. — Ну даёшь! Не. Я не буду тебя есть. Зачем? Я ем рыбу, ты ж не рыба.       — А чо пристал?       — Да так. Я, хм, — он помолчал. — Я просто так давно ни с кем не разговаривал, что мне просто одиноко. А тебе одиноко, Миша?       Миша поëрзал.       — Да не, — пробормотал он. — Не.       Голос понимающе хмыкнул.       — Ну, если что, приходи поболтать. Я один здесь, мне скучно, а ты первый, кто меня услышал.

***

      Миша решил, что это был сон. Но таблетки всё-таки старался принимать, хер знает, вдруг побочка какая-то. Шура звонил и напугал его знатно этими самыми побочками, если таблетки бросить.       А голос у причала всё рано был. Он всегда был там, когда появлялся туман, а осень эта вообще была очень прохладной и туманной.       Миша постепенно разговорился, всё равно к нему никто, кроме курьера с едой, не приезжал, а гулять вокруг не хотелось, одни деревья да одинокие дома вдалеке. А с голосом было интересно.       — Так имя-то придумал мне? — как-то спросил собеседник. — А то я твоё знаю, а ты меня и не назваешь никак. Стрëмно как-то.       — Да какое имя-то, ë-моë, — задумался Миша. В голове вертелось только одно, но…но это было бы не очень.       — Ну назови меня каким-нибудь именем друга, — настаивал голос.       Миша долго молчал.       — У меня друг был, — пробормотал он. — Дюха. Андрей, то есть.       — А почему был? Умер?       — Да ну, нет, тьфу на тебя, блять, — возмутился Миша. — Нет! Нет, просто...ну, блять, сложно всё. Бросил он меня.       — А почему?       Мише не хотелось об этом говорить. Но слова как-то полились сами, и он всё рассказывал. Всё рассказал, что мог, и про группу, и про реставрационку, и про стихи и музыку, а потом уже про Олю, про дочек, про развод, про бухло, герыч, про рехаб в Америке. Умолк только тогда, когда почувствовал, что слеза потекла. Видит ли его собеседник, что он тут разревелся, как девчонка?       — Вот как, — протянул голос. — А покажешь мне фото, о которых говорил?       Когда через несколько дней Миша пришёл на причал, на нём стоял Андрей. Такой же, как в старые времена, бодрый, в любимой его кожанке, смотрел с лисьим прищуром. Миша не сразу понял, как он тут мог оказаться.       А потом столкнул его в воду и удрал совершенно позорно. И несколько дней не приходил.

***

      Постепенно Миша привык, что собеседник его приходит в виде Андрея, и прекратил злиться. В этом было даже что-то ещё более успокаивающее, на самом деле. Теперь они вдвоём сидели на причале, курили и говорили бесконечно обо всём.       Был день, когда туман был особенно густым. Миша засиделся до вечера у моря, отморозил жопу, но уходить не хотелось. Андрюха — да, это был не он, но всё же Андрюха — сидел, кутаясь в куртку и рассказывал ему какую-то чушь, смешную чушь, и Миша ржал. Он уже сто лет не смеялся так.       И вот в тот день Андро его поцеловал. Прямо посреди шутки, пока Миша хохотал, Андрей наклонился и прижался губами к его смеющемуся рту. Миша так охренел, что даже не оттолкнул его сразу.       — Слышь! Ты...ты чо, я чо, ты чо, ты думаешь, я чо, ë-моë, ты, я, я не педик! — вспыхнул он, толкая Андрея посильнее. — Ты! Да мне оно...не надо мне оно! Из жалости!       — Мих, да причём тут жалость? — Андрей почесал затылок. — Просто захотел. Какой ещё педик, о чем ты вообще? Мих, ну...не жалость это, ты чо, дурачок?       Миша толкнул его ещё раз и убежал домой. Потом несколько раз выглядывал в окно — стоит ли Андрей на причале.       Стоял. До утра стоял и глядел в сторону дома Миши.

***

      Они сидели на песке, и Миша прижимался к Андрею плечом. Он даже пах также, как настоящий, и тёплым был.       Они сидели, касаясь руками друг друга. А потом Андрей подобрался к нему ещё ближе, сжал Мишину руку, переплëл их пальцы.       А Миша его не оттолкнул. Ну не мог оттолкнуть никак и всё тут.       — Всё равно ж это мираж и никто не видит, да? — спросил он шёпотом. Андрей глянул на него быстро и печально хмыкнул.       Они долго целовались. Миша сопел, сталкивался с ним зубами, неловко одëргивал себя, но Андрей его не отпускал. Язык у него был горячим, быстрым, Миша сжал его воротник и притянул к себе ещё ближе. Попытался сплестись ногами, потому что хотелось просто раствориться в нём, но не удалось, только ботинок в воду уронил.       — Блять!       Андрей захихикал.       — Погодь, сейчас, — он как был, прыгнул в воду, и Миша нагнулся, взволнованно высматривая его в чёрной глубине. Но Андрей тут выплыл, ловко выбрался вместе с ботинком и оттряхнулся по-собачьи.       Миша ушёл домой греться только через час, когда стемнело совсем. Он дочвякал до крыльца мокрым ботинком и обернулся. На причале Андрей так и сидел, но увидя, что Миша смотрит на него, махнул ему рукой.

***

      — Во, слушай, — Миша устроился с гитарой поудобнее. — Ща наиграю, а ты скажи, чо и как.       Он кашлянул и принялся перебирать струны. Слов не было, конечно, только рыба, но зато мелодия лилась и лилась, прямо как в прежние времена.       Миша приоткрыл глаза, когда закончил, быстро покосился на Андрея. От его взгляда стало приятно горячо.       — Мишка, охуенно, — закивал Андрей.       — Слова неси теперь, — ляпнул Миша и тут же закусил губу. Какие слова, это же не его Андрей, ë-моë…       — Хм. Это должно быть про море. На морские волны похоже, — но этот Андрей всё же задумался и улыбнулся.       Миша шмыгнул носом и принялся бездумно перебирать струны, пока его руку ни накрыли горячие пальцы.       — Это первая мелодия года за четыре, понимаешь, да, — шепнул Миша после поцелуя.       — Почему так?       — Они раньше были везде, понимаешь, да, мелодии, музыка же в воздухе, — затараторил Миша. — А с тех пор, как, ну, эт самое.ты ушёл, так нихуя, понимаешь, да, а теперь ты здесь, и вот, музыка снова здесь.       Он сконфуженно шмыгнул носом.       Андрей потянулся и поцеловал его снова. Миша, не глядя, отложил гитару в сторону и вцепился в него со всей силой.

***

      Утро было тревожным. Миша не мог себе объяснить этого, но он проснулся от громкого неприятного гудка и больше уснуть не мог. Звук шёл с моря, и Миша, закурив, засобирался на берег раньше обычного.       Туман, обычно густой, сегодня еле ощущался. Волны были необычно сильными. Андрей обычно уже ждал его на причале, но сейчас он был пуст.       — Дюх? — осторожно позвал Миша. Тишина.       Вдалеке, в тревожной воде огромной кляксой чернел корабль. Миша плохо видел, но кажется там происходило что-то активное.       А потом он услышал крик. Крик перерос в гул, страшный, отчаянный. Миша закрыл уши, а потом обнаружил себя уже мечущимся по берегу в слезах.       Крик стоял в его ушах, одинокий, предсмертный.       Мише казалось, будто у чёрного корабля мечутся не волны, а плавники огромного существа.       Он не помнил, что было дальше. Пришёл в себя только вечером, на крыльце дома, весь мокрый, горло болело. А к ночи поднялась температура.       И всё же на следующеее утро Миша, шмыгая носом и кашляя, влез в ещё мокрые ботинки и пошлëпал на причал.       Туман совсем рассеялся, корабля вдали уже не было. Миша сидел и ждал много часов, пока ни начал терять сознание.

***

      Температура поднялась до 39, и Миша даже в туалет не мог выбраться, пришлось поставить в комнате ведро. Он мог только пить воду, есть не хотелось вообще.       — Мусь, — слабым голосом пробормотал он в трубку. Набрал номер, не глядя, но надеялся, что попал на мамин. — Мусь, я помру, мусь...и они убили его, мусь, Дюху...кита...муся, я не могу без него.       Он всхлипнул.       Кажется, голос в трубке что-то встревоженно спрашивал, но Миша отключился уже.

***

      — Мда, ну ты и навёл суеты, Миха.       Миша попытался открыть глаза. Получилось плохо.       Всё вокруг было отвратительно белым. Не иначе он помер и попал в чистилище.       — Где я? — попытался он произнести, но выдал какой-то хрип.       — Молчи, молчи, — горячий палец накрыл его губы. — Куда пиздеть собрался? Чуть ни откинулся, а уже пиздит. Эх, Миха, Миха.       Миха всё же смог открыть глаза.       — Это чо, больничка? — всё же выдал он. Лицо Андрея расплывалось. Снова мираж?       — Ага, — бодро ответил Андрей, чистя мандаринку. — Хорошо, ты до меня дозвонился, а то бы уже крякнул от лихорадки.       Его голос слегка дрогнул. Мандаринка выпала из рук, и Андрей принялся искать её на полу.       — А муся?       — Вышла встретить Лëшку и Юрия Михалыча. Сейчас будут все. А я пойду, только вот почищу тут.       — Дюха, не уходи, — прошептал Миша. — Дюха, Дюш, не уходи...он убили тебя...Дюш, это же ты? Или ты кит? Дюша, пиздец, Дюша.       Горячая ладонь снова накрыла его губы, но на этот раз Андрей её не убрал.       — Кит, не кит, какая разница. Я это я. Я приду ещё вечером, хочешь? — его голос дрогнул. Миша разглядел, как море плескалось в его глазах. — И завтра. И потом. Если только не помрëшь.       — Не помру, — слабо пообещал Миша, закрыл глаза, довольно улыбаясь и наслаждаясь теплом его пальцев.