сам, наверное, не отпустил

у левой стороны груди рука сжимала красный колкий свитер, ещё больше внушая боль от расставания с теми голубыми глазами, с тем холодком от кончиков пальцев и неприкосновенную при территории кожу. ни больно ни страшно, исключительное одиночество трогало будто за рёбра как жесткий ворс одежд. сегодня суббота, сегодня всё тот же вишневый чапман в руке только руку достал из кармана дать прикурить сатору. которого нет рядом, нет воспоминаний, нет пепла, нет огня. один на один вместе со жгучим круглым ожогом, приторно горько помнить все выходки, шутки, случайные касания сквозь смех, расставание. помню руки твои, руки твои на моих, в крепкой хватке держа и целуя сквозь сонное сознание. достояния не хватит отдать за это до последнего, да брось ты, сугуру. "да брось ты, мы не нужны друг другу" слезно омывал о привязанности явные грезы, думая насколько сложно отпустить глупого сатору по такому холоду в соло, прямо, улица коммунальная. снег за окном спустя бесконечный год, дома выходили из своих привычных черт, неровностей. были тихие вибрации в мольбах о прощении, было сознание, примирение. неловкость дотошная, до исчезновения неясная, но в то же время сияющая искра счастья за неаккуратные слова, легкий холодок по спине что протягивал сквозь старые окна белоснежной улицы коммунальной. лампа, что еле светя окидывала покрасневшую с улицы кожу, чуть слышный запах вишневого табака и касания рук в руки. из зала неприятным тихим шипением пылилось на тумбочке старое радио медленным тактом возвращало то тепло от спокойного голоса где-то напротив разговорами ни о чем. кожа ладони тёплая, вроде просто, элементарно, горячо и страстно сплетались их руки на талии, а некогда у плеча в том медленном такте старого радио. из окна третьего этажа видны силуэты, не видно эмоции. видны только тела посреди маленькой кухни и словно гашенный свет от лампы, вероятно, просто не взятый во внимание на фоне этой идиллии.