Вылечи меня

Лю Цингэ терпеть не мог просиживать свои драгоценные тренировки — особенно на пике лекарей. Ну правда, к чему этот нудный ритуал забинтовывания и перебинтовывания царапин, если на нём и так всё заживает, как на собаке? К счастью, Му Цинфан это прекрасно понимал. Он никогда не докучал излишней заботливостью и работал быстро, аккуратно. Всё же не зря его прозвали мастером с Нефритовыми руками. К тому же, у него весьма обширный кругозор и редкий дар ненавязчиво увлекать разговором даже самого нетерпеливого пациента, — во многом именно это помогло Лю Цингэ смириться с необходимостью время от времени наведываться на Цяньцао. Оказалось, Му Цинфан отлично разбирался и в спаррингах — пусть даже только теоретически — и мог подкинуть интересную идею по поводу того, как избежать ранений в следующий раз. Лю Цингэ, конечно, подозревал, что такие беседы нужны были скорее для того, чтобы отвлечь его самого от жгучего желания поскорее рвануть в очередную заварушку, но… это было приятно, на самом деле. Настолько, что Лю Цингэ задался целью как-то отблагодарить Му Цинфана за его труд: например, ядро ци кобромедоеда, восполняющее запас сил, или соцветие ядовитого плюща, распускающееся раз в сто лет. Му Цинфан принимал эти дары с лёгким кивком — и блеском в глазах. А однажды, прямо с порога, выхватил у Лю Цингэ редчайшие ингредиенты для пилюль и бросился их толочь с нетерпеливой улыбкой. Оказалось, он был одержим лекарским делом так же, как Лю Цингэ — сражениями. Безумно. Искренне. Так и началась их дружба, узы которой крепли день ото дня. Вскоре Лю Цингэ уже мог сказать, что доверил бы Му Цинфану свою жизнь — хотя раскрывать перед ним душу всё ещё не спешил. Не потому, что считал его особенным или, наоборот, недостойным. Просто слишком привык к одиночеству, на которое обрёк его проявившийся в раннем возрасте талант. Но всё изменилось, когда Шэнь Цинцю потерял память. С тех пор Лю Цингэ стал появляться на Цяньцао едва ли не чаще самого Шэнь Цинцю. Просто так, чтобы поболтать. На самом деле Бога войны терзало беспокойство… Му Цинфан неизменно встречал его лёгкой улыбкой и чашкой успокаивающего настоя — своеобразный ритуал внимания и заботы со стороны главы пика лекарей по отношению к каждому из собратьев-владык. Лю Цингэ ему за это благодарен. Наверно, он бы сошёл с ума, если не поделился бы хоть с кем-то своими мыслями. Слишком много их крутилось — и все вокруг Шэнь Цинцю. Он вёл себя странно. Двигался по-прежнему грациозно, но как-то иначе… слишком плавно, обтекаемо, словно… — Может, он в уединении совершенствовал телесные техники? — предположил Му Цинфан. — Тут что-то другое, — хмуро возразил Лю Цингэ. — Что именно? — Его словно… подменили. Чего это Шэнь Цинцю начал смягчать выражения? И правда странно, что теперь он не плюётся ядом вместо приветствия. Обменивается с Юэ Цинъюанем больше чем пятью фразами за вечер. Возможно, будь на месте Лю Цингэ кто угодно другой, он бы сразу поверил, что Шэнь Цинцю, этот «дикобразопитон», всё же изменился, — вот только слишком часто Лю Цингэ обманывался на его счёт раньше, слишком много иголок воткнул в него глава пика Цинцзин. Элегантный разлёт одежд, изящные взмахи кистью и плавные движения веера — всё это могло обмануть только тех, кто не знает резкого характера Шэнь Цинцю. Или о его любви проводить ночи напролёт в борделе. Или о склочном нраве и ледяном презрении к любому, кто осмелится подойти к «Его Высочеству» главе Цинцзина слишком близко. Он бы не упустил возможности поглумиться над слабостью Лю Цингэ в пещерах Линси. И никогда не стал бы спасать ученика ценой собственного совершенствования. Перемены в нём казались подозрительными. Му Цинфан на это пожимает плечами. — Разве Вэй Цинвэй не исключил возможность подселения души? Не думаю, что кто-либо из нас знал Шэнь Цинцю достаточно хорошо, чтобы судить о нём в полной мере. Кроме разве что Юэ Цинъюаня, но он вроде бы не выказывает подозрительности. К тому же когда люди забывают себя и свои привычки, их поведение может кардинально измениться, это нормально. Лю Цингэ устало вздыхает. Не ислючено, что неправ именно он. Потому что слишком боится ошибиться снова. Но Шэнь Цинцю иногда смотрел так… так… заискивающе? Прямо в глаза, без презрения или насмешки… с надеждой на ответную открытость? Лю Цингэ жгла эта надежда в его взгляде не хуже раскалённого железа. Ведь он сам заклеймил Шэнь Цинцю ненадёжным, погрязшим в разврате человеком, который умело скрывался под личиной возвышенного бессмертного. Только этот образ совершенно не вязался с тем ранимым человеком, который теперь как будто бы ждал его, Лю Цингэ, признания, рассыпался в хитрых улыбках и по-доброму подначивал. Такое странное поведение Шэнь Цинцю сбивало с толку, заставляя думать снова и снова о причинах. Верно, пришло время приглядеться к заклятому сопернику получше?.. Лю Цингэ уже собирается покинуть пик Цяньцао, когда натыкается на вспышку до боли знакомой зелёной ци, исходящей от… Стоп, а веер Шэнь Цинцю здесь откуда? Видимо, тот приходил за какими-то снадобьями и забыл любимый веер. Оказалось, не в первый раз. Оказалось, он отчего-то начал забывать веера повсюду. Тут и там Лю Цингэ находит их по следу энергии, протянувшейся тонкой мерцающей нитью, — причём несколько неровной, словно учёный стал хуже контролировать свою ци. Впрочем, это не удивительно: мало кто мог рассказать о последствиях отравления Неисцелимым, а Шэнь Цинцю… Если бы Лю Цингэ успел чуть раньше, ему бы не пришлось преодолевать такую слабость. Прежний Шэнь Цинцю бы сделал всё, чтобы эту слабость скрыть — хоть дракой, хоть грубостью, — а сейчас при виде потупившегося Лю Цингэ с протянутым веером Шэнь Цинцю просто… Улыбается? Разве может это лицо ТАК улыбаться?! Лю Цингэ чувствует странную ноющую боль в груди. Словно улыбка Шэнь Цинцю ненароком задела какую-то застаревшую рану внутри. Впрочем, это ещё не повод для беспокойсва, — думает он, без труда различая следы неровной ци, ведущей, конечно же, к очередному вееру. Об этом говорить с Шэнь Цинцю он не стал. Вряд ли тот также хорошо различает отпечатки ци — и уж точно не обрадуется, узнав, как очевидна его слабость. Но если глава Цинцзина ослаб от Неисцелимого, то сам Лю Цингэ не имел оправданий для щемящего чувства в груди. Шэнь Цинцю… Почему он так отчаянно старался оттолкнуть от себя людей? Лю Цингэ долго думал, прежде чем его осенило, и теперь ему очень хотелось дать себе хорошую пощёчину. Как он мог? Как мог не распознать за ядовитыми речами отчаянное желание защититься… От косых взглядов? От собственных собратьев? Кто причинил Шэнь Цинцю столько боли, что почти в каждом он видел угрозу? Был ли это Юэ Цинъюань, который всеми силами пытался задобрить Шэнь Цинцю? Или, может, сам Лю Цингэ? Он даже не знал, в какие именно моменты воспринимал поведение Шэнь Цинцю предвзято. Вот тебе и непрогрешимый Бог войны, ревнитель справедливости… Боги — в свидетели, он всеми силами старается загладить вину. Аккуратно передаёт Шэнь Цинцю свою ци, очищая от Неисцелимого духовные протоки. Приносит съедобных монстров на порог его хижины. Даже иногда составляет компанию на прогулке по бамбуковой роще. Но в груди всё равно ноет. Ноет, стоит главе Цинцзина непривычно мягко коснуться рукава или плеча Лю Цингэ. Ноет по вечерам, когда Бог войны остаётся один на один с размышлениями — о сложной судьбе Шэнь Цинцю и своих возможных действиях, которые помогли бы исправить положение. Вот только лучше ему никак не становится, что ни предпринимай. — Му-шиди, — голос Лю Цингэ немного хриплый от плохо скрываемой безысходности. — В груди болит… Вылечи меня. На это заявление целитель только качает головой и, проверив меридианы пациента, заключает: — Всё с тобой в порядке, шисюн. — Но… Боль донимала его внезапными вспышками, причём так часто, что даже Лю Цингэ уже не мог её просто игнорировать. — Когда это началось? — задаёт Му Цинфан вопрос предельно точно, как если бы умел читать мысли. — Не знаю… Целитель задумчиво тянет: — Лю-шисюн, ты не думал, что дело может быть в Шэнь Цинцю? — … Тяжёлый вздох. Резкий стук, с которым Лю Цингэ отставляет от себя кружку, опустив голову. Исходящая паром поверхность воды пошла рябью, сверкая, приковывая внимание, заставляя задержаться на ней напряжённым взглядом. Лю Цингэ хотел защищать Шэнь Цинцю. Оберегать то хрупкое, что, к счастью, смогло пробиться через страхи и недоверие (пусть даже ценой потери памяти). Вернуть ему долг. Сердце болезненно щемит. — Хм… — он угрюмо сжимает губы. — Возможно. Голос Му Цинфана звучит чётко и профессионально-выверенно: — Есть ещё какие-нибудь жалобы? Перед мысленным взором Лю Цингэ снова возникает бамбуковый лес. Он помнит, как длинные стволы гнулись при малейшем дуновении ветра, соударяясь, наполняя слух ритмичным умиротворяющим перезвоном. Лю Цингэ вбирал в себя и эти звуки, и голос Шэнь Цинцю рядом. Он был так очаровательно воодушевлён, когда рассказывал о достижениях своего любимого ученика — Ло Бинхэ. Или когда переспрашивал, действительно ли шиди его всё ещё слушает. Лю Цингэ вежливо кивал, иногда давал советы по техникам, которые бы подошли мальчику: всё-таки стиль совершенствования горы Байчжань подходил физическим практикующим лучше, и они оба сознавали это предельно ясно. Такие прогулки затягивали почти так же, как и ночные охоты, где нужно быть как можно внимательнее. Отточить слух настолько, чтобы среди гула ветра, птичьего клёкота и шелеста травы мгновенно различить шуршание шагов. Затем осторожно, бесшумно подобраться к твари, пышущей яростной ци. Ощутить, как мыщцы поют в предвкушении хорошей битвы и в крови гуляет азарт, а потом — молнией сорваться с места. Общение с Шэнь Цинцю странно напоминало охоту. Лю Цингэ не пропускал из его уст ни одного слова, наблюдал за его поведением и поступками, жадно ловя каждую возможность узнать главу Цинцзина получше. Пора бы навсегда устранить недопонимание, возникшее между ними много лет назад. Тем временем в кабинете Му Цинфана Лю Цингэ всё чаще хмурится в задумчивости и надолго замолкает. В такие моменты целитель не торопит его, а как будто растворяется в комнате, позволяя погрузиться в свои мысли. Наконец, Лю Цингэ ему отвечает. Неторопливо, тщательно подбирая слова. Казалось, едкая речь Шэнь Цинцю не просто смягчилась — едва уловимо, но изменился даже сам голос. В нём появились такие глубокие переливы, что Лю Цингэ невольно заслушивался. Более того, он плыл от этого голоса настолько, что у него подкашивались ноги и приходилось бороться с навязчивым желанием прямо сейчас встать на колени перед Шэнь Цинцю и слушать… Просто слушать, как он говорит. Как журчит его переливчатая речь. И бесконечно смотреть, как веер перебирают изящные тонкие пальцы. Лю Цингэ морщится, когда сердце снова предательски колет. Если раньше ему казалось, будто всем своим эксцентричным поведением глава Цинцзина старается привлечь внимание к своей несравненной персоне, то сейчас Лю Цингэ понял: это он всегда ищет Шэнь Цинцю взглядом. Он сам не в силах отвести от него глаз. Мозолистые от меча пальцы стискивают пиалу до разлившейся по коже белизны, — чудо, что та не трескается с хрустом. Договорив, Лю Цингэ залпом опрокидывает в себя весь успокаивающий настой. Му Цинфан смешливо улыбается. — Прости, шисюн, но от этой «болезни» у меня не найдётся лекарства.