Аристократ

Пленник так и не заговорил ни в тот вечер, ни на следующий день, несмотря на то что его перевели в тихую тёплую комнату, уложили в пышную мягкую постель, принесли высшего качества еду и напитки, и оставили в покое. За весь день он не притронулся к еде, даже воды не выпил. По случаю чего тем же вечером в особняк графа прибыл семейный врач его династии. Качая головой, седовласый лекарь с весьма почтительным опытом диагностировал у раба сильный стресс, депрессию и апатию, прописал лекарства в уколах, заботу и ненасильственную коммуникацию. Если первые два пункта предоставить было легко, то третий обрушил все многолетние планы и мечты Армана о праведном возмездии. Обдумывая это, Арман вдруг осознал, кому собрался мстить: слепому, беспомощному, тяжело раненному, напуганному. Желай он действительно убить пленника с предельной жестокостью, не обеспокоился бы, узнав, что тот не ест сам, не вызвал бы врача, не навещал бы его по много раз в сутки, справляясь у прислуги о его состоянии. * * * * Пленник впервые заговорил спустя неделю заботы и лечения. В момент отсутствия в его опочивальне господина, попросил чая у неделю внимательно опекавшей его прислуги. Арман его теперь даже пальцем трогать опасался. Погружённый в тепличную среду, окружённый штатом безупречно вежливой и компетентной прислуги, канаданец постепенно оживал, начал есть и заботиться о себе сам, интересоваться информацией: робко попросил аудиокниги, аудионовости. Ему их тут же предоставили. Начал выбираться из постели, наощупь изучать богатый на барельефы интерьер. Все его бытовые просьбы, по приказу графа, незамедлительно удовлетворялись. В отличии от своего раба, хозяин поместья, напротив, чувствовал себя весьма неудовлетворённым. В его руках оказался тот, заполучить кого в своё распоряжение "драгоценный мальчик" грезил долгие годы и то были кровавые мстительные грёзы, в которых убийца семьи "драгоценного мальчика" валялся в его ногах, целовал его туфли, стонал от боли, кричал и, плача, молил о пощаде. В суровой реальности Арман наворачивал вокруг него круги, не зная, как правильно подступиться, как приступить к долгожеланной мести, с учётом всех обстоятельств и, в данном контексте треклятого, аристократического воспитания, не последнее место в котором занимала этика сострадания, да гори синим пламенем все её 12 тяжёлых талмудов, учившие не причинять боли ментальной и физической другим живым существам. * * * * Две недели колебаний спустя, в жестокой схватке праведной ненависти и совести победила вовсе не совесть. Арман пришёл к пленнику глубокой ночью, когда вся прислуга спала в дальнем крыле поместья, решительный и раздражённый. Пленник тоже спал, его разбудило чужое присутствие, интуитивное чувство опасности. Подняться он не успел, Арман придавил его к постели, как стремительно накинувшаяся на жертву охотничья гончая. Памятуя неудачное прошлое взаимодействие с канаданцем, на этот раз граф избрал действовать несколько осторожнее: никаких прикосновений ране, гораздо меньше очевидной угрозы, несколько больше сахара в голосе. Пленник итак его боялся после первой ночи в поместье, не говорил с ним, замер под ним, испуганный, очень-очень напряжённый. Тут грубой силой не заставишь, можно только ещё сильнее навредить и в итоге остаться ни с чем, не получить от него желаемое. Треснувшую фарфоровую вазу молотком не исправить. - Моя прелесть. - обратился граф к рабу таким приторно-сладким тоном, что самому захотелось выпить воды с чем-нибудь крайне кислым. - Ты должен мне три жизни. Это больше, чем ты можешь отдать... ты мне их заменишь. И, давая ясно понять намерения, Арман его поцеловал в мягкие сухие губы вовсе не по-братски: пошло, напористо, делясь слюной, с языком. Пленник под ним вздрогнул, попытался отстраниться. Арман удержал его за подбородок, не давая уйти от поцелуя. - В глаза не смотри мне, там бездна Дуат, Уста мои - яд, твой последний наркотик. - процитировал аристократ известную сиаракскую классику, закончив поцелуй, но процитировал без угрозы, тоном почти мечтательным. Пленник заворочался под ним, уже почувствовав, как и Арман, в бесцветной помаде которого содержался безвредный синтетический наркотик, при попадании на слизистые быстро впитывающийся и вызывающий яркое долговременное возбуждение. Пленник впервые начал реагировать бурно, попытался спихнуть со своих бёдер усиливающую возбуждение тяжесть, что у него, разумеется, не вышло, потому что "тяжесть" триумфально там обосновалась и спихиваться совершенно не желала. - Я тебя скину с обрыва в самую бездну похоти, я утоплю тебя в разврате. Никогда ты больше не посмеешь отворачиваться от своего господина. - пообещал Арман ему на ухо и запустил в него язык. Не ожидавший такой подлой и изощрённой "атаки" пленник ошеломлённо застонал, упёрся здоровой правой рукой в плечо находящего сверху графа, сопротивляясь из последних сил, но не учёл, что по инерции тяжесть переместится ниже, на его бёдра. Он выгнулся и кончил от одного только тесного контакта в одежде и развратного языка, порхающего по его ушной раковине. - Хватит. Как сладка была его мольба, хоть пока недостаточно длинная и недостаточно мольба, как по вкусу Армана, но это только начало. Хороший старт. Граф отстранился от партнёра, весьма довольной собой, получивший желаемое. Прилёг рядом, поглаживая его кончиками пальцев по щеке. - Моя прелесть, сам попросишь продолжения и о-очень скоро.