dévore-moi

      — Бабушка, принести еще чая? Тебе стало полегче?       Престарелая женщина поерзала в кресле-качалке и поморщилась от терпкого вкуса поданного ей лекарства. Ей льстила забота внука, но она была не в том настроении, чтобы благодарить его. Быстрым, ненавистным взглядом она оглядела гостиную своего особняка, в котором, как казалось, ей пришлось провести последние сорок лет.       «Сжечь, сжечь все это к чертовой матери», — повторяла она про себя, а может быть и вслух… В ее возрасте отличить бред, без остановки вертящийся в мыслях, и то, что мелет язык, попросту невозможно. Гостиная: мраморный пол, потрепанный временем, но не утративший свой былой блеск; стены, украшенные бесконечным количеством портретов предков, которых она в жизни не видела. Того деда с отвратительной, перекошенной мордой, смотревшего на нее с высоты, вроде когда-то звали Сэмюэлем. Хотя какая разница? Все равно его тело гниет где-то на семейном кладбище. Стулья с ажурными спинками, дорогие деревянные комоды и армуары. Люстра с изящными изгибами, висящая непозволительно низко. Она явно была плодом кропотливого и долгого труда, а остальная мебель стоила целого состояния…       «Плевать… Сжечь все, сжечь!»       Она взглянула на зеркало, висевшее слева. Из него ей в глаза смотрела красная от высокой температуры старуха с безумным взглядом и трясущимися руками, нервно ждущая момента, когда она сможет присоединиться к прапрадеду Сэмюэлю (вроде бы…) и станет вкусным ужином для трупных червей. Ее убивала лихорадка, кожа плавилась, а все окружающее время от времени расплывалось, будто глазные яблоки закатывались назад. А ведь однажды все было иначе…       Однажды она была молодой.       И вот перед ней вновь все смешалось, а спустя мгновение она оказалась в этой самой комнате, но наполненной светом и громким женским смехом. Дамы прикрывали рты ладошками, элегантно закидывая одну ногу на другую и играя глазками с сидящими напротив кавалерами. В углу молодой человек с ужасно некрасивым носом наигрывал чудаковатую мелодию на фортепиано. Его, видимо, вполне устраивало то, что все гости ужина игнорировали его весь вечер, даже не кинув взгляда в его сторону. Слуги, разнося блюда, двигались так быстро, что могло показаться, будто они танцуют, изящно и аккуратно передвигая ногами в лакированных туфлях. Смех, разговоры, бряканье фортепиано, топот слуг и дождь за окном — все это слилось в одну большую какофонию. Видимо, поэтому девушка, сидящая во главе стола не сдержалась и поморщилась. Глаза старухи распахнулись донельзя. То была она. Та молодая женщина с широкими мужскими плечами, гордо задранным носом и глубоким декольте — то была она, только давным-давно, будто в прошлой жизни. Аннет Милвертон, амбициозная тридцатиоднолетняя графиня, пару лет назад унаследовавшая все состояние отца. Старуха вспомнила тот ужин. Дождливое 20 ноября 1932 года.       Она смотрела на все со стороны, будто зритель театральной постановки. Она не чувствовала себя, своей кожи, ее тело казалось эфемерным. Однако, никак не происходящее вокруг — то было по-настоящему, то было воспоминание. Ведь она точно помнила эту музыку и то, как пятьдесят пять лет назад она поморщилась от раздражающего ее шума. Аннет из воспоминания привстала, явно взбудораженная появлением в зале молодого мужчины лет двадцати пяти, выделяющегося небольшим ростом, однако одетого вполне прилично — на его плечах хорошо сидел новый пиджак, да и брюки выглядели опрятно — но почему-то испачканного в какой-то грязи. Они обменялись взглядами и мужчина аккуратным жестом руки подозвал ее к себе. Аннет, как и полагалось графине, вежливо извинилась перед своим собеседником и недостаточно медленной походкой, выдающей ее взвинченность, направилась к выходу. Оказавшись в метре от низкорослого мужчины, она оглянула зал в последний раз и вышла. Мужчину звали Гораций. Его имя не исчезло из памяти старухи даже сквозь столь долгие года. Гораций Стэнфорд. Был погребен летом 1942 года.       Театральная постановка продолжалась, однако локация сменилась — высокая, статная леди и невысокий, слегка горбатый джентльмен в спешке забежали в тоннель для слуг. В старых поместьях они не являлись чем-то редким, необычным. Их строили для быстрого передвижения по немаленькой территории здания, и что самое главное — это передвижение было незаметно для гостей. Аннет оживленно, но довольно тихо расспрашивала Горация.       — Ты видел его? Все идет так, как мы задумывали?       — Да. Говори тише, в некоторых местах стены тонкие, нас услышат.       Шаги ускорились, а света в тоннеле становилось все меньше. У его основания было довольно светло — там красовался старый фонарь — однако сейчас двое были вооружены лишь тонкой свечкой. Несмотря на это, темнота их никак не заботила. Они передвигались инстинктивно, зная точно, где что находится и где на пути может попасться небольшое препятствие.       — Как давно они уединились? Скажи точно.       Стэнфорд недовольно потянулся за миниатюрными часами в карман пиджака. Его лицо, и без того довольно уродливое, казалось еще страшнее из-за свечи, освещающей его снизу. Таким образом глаза почти тонули в кромешной тьме, зато неухоженная щетина была хорошо видна. Поднеся пламя поближе к часам, он четко произнес:       — Двенадцать минут назад. У нас в запасе еще пара, если не меньше. Ты предупредила герцога? Его люди готовы?       Аннет выругалась, хоть это и было не принято делать дамам. Плевать ей было. На носу было спасение города от неминуемой смерти — по крайней мере она так думала.       — Он готов и начеку. Как и подмога.       Уверенные шаги довели молодых до квадратного разъема шириной в метра полтора, покоившегося в разваливающейся стене и укрытого деревянной дощечкой, с обратной стороны грамотно замаскированной под обои. Еще незаметнее была в ней щель, через которую можно было увидеть добрую половину комнаты. Та щель находилась как раз на уровне глаз Аннет, но никак не Стэнфорда (в силу его роста), однако его это и не заботило. Он считал минуты, неотрывно вглядываясь на часы. Женщина же подошла ближе и попыталась разглядеть происходящее в темной комнате по ту сторону разъема.       Гостевая, восьмая по счету в доме, если считать с левого края первого этажа. Всего их было десять, и расположены они были в основном в левой части особняка — правая целиком и полностью принадлежала хозяевам. Пару десятков секунд пришлось потратить на то, чтобы удобно устроиться и найти искомое. И найдя, дыхание у молодой графини остановилось. На просторной кровати сидели двое полураздетых мужчин, повернутых к открытому окну; первый — брюнет — устроился прямо позади второго, а тот — шатен — таял в объятиях первого.       Шатена Аннет знала лично уже не первый год — Джеймс Майклсон. Росли вместе, но сильно близки все же не были. Не в том смысле. Джеймс разделял те же взгляды, что и графиня. Боролся за те же убеждения, был умен и хитер, умел жертвовать собой ради благих целей. Словом, он был верным союзником. И в тот день он блестяще исполнял свою часть плана — он изображал безудержное влечение к тому, за его спиной. Второго же, брюнета, семья графини узнала относительно недавно — около пяти месяцев назад. По его рассказам, он был графом смешанного происхождения, безудержно ищущим свое место в этом мире. Поэтому он сбежал из своего родного графства, и искал убежище. Он заключил взаимовыгодную сделку с семьей Аннет — проживание в их огромном особняке не больше года взамен на нужную информацию о политических конкурентах. Откуда она была у него — неясно, но вопросов задавать никто не стал. Однако, как можно догадаться, что-то пошло не так.       У Аннет было скверное чувство насчет него, а убеждения ее заставляли не игнорировать это чувство. И правильно. Открывшаяся перед ней картина лишь подтверждала догадки, теша безумное эго графини. Где-то внутри сидело желание закричать «Я была права, кретины!», однако ситуация не позволяла. Это как-нибудь потом. Обязательно.       Джеймс извивался в руках графа, ерзая на месте, выслушивая нескончаемый шепот, явно несущий в себе нечто грязное, непристойное. Его лицо перекашивалось от вожделения, и на секунду Аннет засомневалась в том, действительно ли это была хорошая актерская игра, или уже нет. «Будь потише, милый» — молвил граф и глаза его неестественно сменили цвет. В комнате будто стало холоднее и темнее, горели лишь глаза мужчины, покрывшиеся красной пеленой. Одно грубое движение рукой и все длинные русые волосы собраны в кулак и отдернуты в сторону; блеск острых клыков в лунном свете, струящемся из окна, тихий рык и на шее Майклсона дырявится кожа. Из нее хлынула кровь, а граф, с великим удовольствием, слизнул ее кончиком языка, прежде чем снова яростно впиться в вену, уже не останавливаясь ни на секунду, с упоением слушая полные жажды стоны, разносящиеся по темной комнате. Правда, в них было нечто необычное — то не были обычные стоны, издаваемые людьми во время плотских утех. Те казались криками о помощи, ослабевшими из-за наслаждения и вытекающей из тела жизни.       — Десять секунд, — шепнул Гораций, еле шевеля губами — знал, его могут услышать.       Те несколько секунд тянулись необъяснимо долго, а Аннет не могла оторваться от происходящего — ее будто парализовало. В ней смешалось отвращение, испуг, адреналин, предвкушение близящейся победы и… непонимание. Она вдруг задалась вопросом «А правильно ли я все делаю?». Друг ее детства таял в руках вампира, высасывающего из него жизнь. Разве это было естественно? Что тогда, черт возьми, есть естественность?       Грохот. Двери в гостевую распахнулись и в ту же секунду в спину графа вонзился деревянный кол, выпущенный из арбалета. На то был расчет — не убить, лишь обезоружить. Гораций крикнул в спину что-то вроде «Ну, скорей, заходи, черт тебя возьми!» и, не дождавшись ответа, ударом ноги выбил дощечку. Та с треском рухнула на пол, открывая двум скрывающимся в темноте молодым людям полный вид на комнату и происходящее в ней. Граф корчился от боли, кашлял и пытался набрать воздуха в легкие, а Джеймс, помятый, истекающий кровью и почти без сознания, полз к выходу. Герцог гордо вошел в помещение, сверху вниз смотря на пойманное им чудовище.       — Простите, ваша честь. Таким как вы не место в нашем мире.       Но до герцогского сарказма никому не было дело. Граф попытался выпрямиться, хоть это и давалось ему с большим трудом — кол в спине давал о себе знать. И внезапно его взгляд пал на Аннет. Как обычно, горделивую, со вздернутым подбородком и сложенным на груди руками. Однако что-то в ней изменилось, что-то в ее глазах… она была напугана. Старуха, смотрящая за всем этим из портера, видела это, она видела свой страх, первобытный страх, который она ощутила лишь единожды. Поэтому тот графский взгляд она не смогла забыть. И поэтому он преследовал ее сейчас, перед смертью.       — Аннет… Мерзкая ведьма, — слова звучали зло, не по-человечески. — Я знал про совет, но ты… Твоих ведь рук дело?       Графиня сжала в кулаки трясущиеся пальцы. Что-то в ней противилось, не хотело отвечать, однако эго было сильнее.       — Да. Знала, что ты что-то скрываешь, Ли, — она впервые обращалась к человеку своего титула на «ты».       Глаза мужчины вновь залились кровью, однако он быстро подавил свой порыв вырвать ей глотку прямо там, при всех. Парализующая боль от колотой раны давала о себе знать. Он метнул на Джеймса взгляд, полный разочарования и непонимания. Верно, он верил в светлые чувства между ними. Тот лежал почти без сознания, им занимались лекари. А сочащаяся из раны кровь… ведь пару минут все было по-настоящему. Однако долго предаваться сентиментальностям он не мог. Медленно повернувшись к хозяйке особняка, смотрящей на него сверху, он молвил тихо, однако четко выговаривая каждое слово, будто выжигая клеймо на ее сердце.       — Я вернусь за тобой, вернусь за твоими потомками. Убью их у тебя на глазах, — он помедлил несколько секунд. — Или еще лучше — я обращу их, — глаза Аннет наполнились ужасом. Вот то, чего он добивался. Любой лед можно проломить, даже самый крепкий. — Я обращу их и они будут обречены на вечные страдания. Помяни мое слово.       Люди герцога схватили его за плечи и заковали в кандалы, лишний раз загнав кол в спину поглубже, чем вызвали только улыбку сквозь холодный пот и еле заметные слезы. Выглядел граф жалко, совершенно обессилено и мученически. Однако ничего из этого не делало его слова менее правдивыми. Аннет понимала — слово свое он сдержит. И также ярко она осознала, что только что подписала смертный приговор себе и обрекла на вечные мучения своих потомков. Даже если вампира заколют прямо сейчас, если его тело сожгут, она знала, что он вернется из преисподней. Он вернется за ней. Она боялась, будто маленькая девочка, потерявшая маму в саду, будто мышь, загнанная кошкой в щель. А страх ее был лишь пластырем на сердце умирающему графу Ли Минхо.             ***       — Мэм? Мэм, вам стоит проснуться, к вам гости.       Старуха открыла глаза. Она находилась все в той же гостиной, но более никого не было — ни гостей, ни буфета, ни бегающих слуг. Во рту был мерзкий вкус преследующих воспоминаний. Она было плюнула на пол, но, вспомнив о своем статусе, лишь смиренно сглотнула. На нее смотрела ее молодая ассистентка — Стейси, самая миниатюрная девушка, из всех, что встречала Аннет за всю свою жизнь. Она выглядела встревоженной, в руках держала маленькую чашечку кофе.       — Сколько я спала? — старуха потерла глаза и села поудобнее.       — Около трех часов, Мэм. Извините меня, но, Мэм, там гости ждут… — Стейси поставила чашку на столик поблизости и подошла к хозяйке дома.       — «Мэм, мэм». Какие к черту гости? Не звала я никого. И не трогай меня, черт тебя подери! — нервный писк старухи разнесся по всему дому. Девушка, опешив, сделала несколько робких шагов назад. — Позови внука, позови моего Хана. Позови его сейчас же, иначе я тебе руки вырву, мерзавка! Зови его сейчас!       Стейси охнула и вылетела из залы, бегом направляясь в покои внука хозяйки. За несколько лет работы в том особняке, она привыкла к выходкам жильцов, так же как и к их скверному характеру. Однако та ярость, появившаяся в престарелой даме из ниоткуда просто выбила из колеи.       Аннет яростно дернулась в кресле, зарядив кулаком по подлокотнику. Ей было так ненавистно все окружающее, каждый сантиметр этого дома был ей мерзок. Все портреты, все стены, все комнаты, вся территория поместья вызывала непрерывное желание сжечь их и, если то потребуется, сгореть вместе с ними. Агония продолжалась, теперь в добавок к окутавшему женщину страху. Воспоминание… столько лет прошло. Графа убили, она уже успела родить детей, получить внуков. Ненавистная дочь-идиотка вышла за выходца с востока, подарив свету сынишку. По необъяснимым причинам старуха полюбила его больше родных детей. Требовала постоянных встреч с ним, а также настаивала на том, чтобы, начиная с семи лет, он ездил к ней на все каникулы. Так и было — добрую четверть своей жизни, Хан провел в обществе своей слегка сумасшедшей бабушки. Он ей казался смышленым не по годам, хоть и было ему лишь шестнадцать. А сейчас она была намерена предостеречь его. Хоть ей и не верилось в бредни про предзнаменования, однако внезапно явившееся ей воспоминание явно было неспроста. Она непременно хотела рассказать внуку обо всем, что знала. Прямо там, в гостиной. Что же вы хотите от спятившей старухи?       — Бабушка? Стейси сказала, что ты меня звала… — высокий худощавый юноша быстро направился к престарелой женщине в кресле. Ее взгляд резко потеплел, насколько это возможно при ее нравах, и она попыталась встать, однако ноги совсем не слушались.       — Иди сюда, Ханни, — парень присел на колени. — В этом мире есть много вещей, о которых ты не знаешь, и поверь, я тебе о них поведаю. Клянешься, что выслушаешь? — Хан непонимающе покивал, обратив взгляд на дряхлые трясущиеся руки. — Пятьде… — она даже не успела договорить. В дверях появилась служанка, выглядящая неестественно уверенно.       — Мэм, гости пришли. Сэр Ли, проходите.       В ту же секунду в комнате стало на несколько градусов холоднее. Вошел статный, высокий мужчина, на вид лет двадцати трех. Одет он был хорошо — опрятный черный костюм, а под ним белая облегающая рубашка, выдающая атлетичное телосложение. Черные, как смоль, прямые волосы, были разделены на две части ровным пробором посередине. А на лице блестела безупречная, доброжелательная улыбка. Ее Аннет могла узнать из миллиарда.       Старуха замерла, капилляры лопнули, легкие разорвались, сердце остановилось. На ее лице виднелся немой ужас. Она не могла вымолвить ни слова, лишь открыла рот, но голос уже навеки покинул ее. Однако внук этого даже не заметил, он, будто очарованный, смотрел на вошедшего мужчину. Тот, как раз, обратил свой взгляд на юношу.       — Полагаю, Хан Джисон? Внук Аннет, верно? — в глазах мелькнуло почти неуловимое удовлетворение. Он задал этот вопрос, хоть и прекрасно знал ответ.       — Да, верно. Очень приятно, сэр, — очень улыбчиво сказал Хан.       — Вы даже не представляете, насколько это взаимно, — спокойно, но не без нотки заигрывания, молвил мужчина, пожимая юнцу руку. И в тот же миг, он бросил на старуху полный пренебрежения взор.       — Око за око, ведьма, — одними лишь губами молвил Ли, смотря на графиню, когда-то погубившую его любовь и его самого, а сейчас скатывающуюся по креслу на пол, не закрывая при этом полных смертельного страха, широко распахнутых глаз. Разум окончательно покинул бездыханное тело, а последнее, что увидела старуха перед тем, как погрузиться в вечное небытие, это темные глаза. В них читалось одно лишь слово. «Месть».       Теперь граф дал себе секунду, дабы с головы до ног оглядеть мальчишку прежде, чем все спохватятся о старухе. Стройный, смазливый, ухоженный. Одет по последнему писку моды. Однако это не имело почти никакого значения. Главной была пульсирующая на его шее вена. Вена, полная крови ненавистной Аннет.