Как давно тебе семнадцать?

Ойкава смотрит, как капелька пота перетекает с третьего кубика пресса на пятый и думает: «Пиздец». Не сносить ему головы, а ведь она так красиво смотрится на шее. И новую, в отличие от руки или ноги, уже не отрастить. Вампиров поэтому и казнят именно таким способом — обезглавливанием. Он сам видел, лет тридцать назад, когда глава клана решил наглядно продемонстрировать новообращённому, чем чревато нарушение правил. Ойкава тогда подумал, что стоит собрать все методички по воспитанию и сжечь их нахер — всё равно ничего лучше казни, как наглядного способа донесения информации уже не изобрести. И, кажется, ему сейчас срочно нужно снова посмотреть на чью-нибудь казнь, чтобы не попасть на свою собственную, ведь Ойкаве очень хочется сделать глупость. Очень. Сильно. Хочется. Манящая капелька пота тем временем бездушно стирается краем футболки, а не слизывается языком Ойкавы, и будто-то бы становится легче. Если постараться и подумать о чём-то неприятном, о казни, например, расширившиеся зрачки вскоре должны прийти в норму. Под линзами этого, конечно, не видно, но они не могли не растечься по радужке, потому что всегда так делают, если Ойкава хочет кого-нибудь сожрать. Или трахнуть. Сегодня у него две проблемы по цене одной. Одной головы, которой недолго оставаться в тесной дружбе с шеей, если Ойкава не включит мозги. — Классно играешь, — говорит вероятное препятствие между головой и шеей Ойкавы. — Ты мог бы поступить в Шираторизаву. Я мог бы разодрать тебе глотку за три секунды, думает Ойкава. Насладиться металлическим вкусом твоей крови. Высосать её досуха. Или отсосать тебе. Ойкава так и не решил, чего ему хочется больше. Логичнее сначала трахнуть, а потом уже сожрать. Трахаться с трупами — такое себе. Ойкава не пробовал, но он не пробовал и фистинг. Есть такие вещи, по которым сразу понятно, что не твоё это. — Нет, — отвечает Ойкава, беспечно улыбнувшись. — Нет? Почему? — Сам учись в своей дурацкой элитной школе. Мне и в моей хорошо. Правда ведь хорошо. За несколько месяцев, что он, типа, учится в Сейджо, у него там даже появились друзья, если не обращать внимания, что им всем действительно по семнадцать, а ему только по документам. Слушать про их пубертатные проблемы даже забавно. Словно читаешь книжку про подростков, лениво перелистывая страницы, и время от времени бормочешь со старческой усмешкой — где ж мои семнадцать лет, когда всё было так же легко и понятно. В реальности в его семнадцать, конечно, ничего лёгкого и понятного не было — он умирал от рака. А потом так и не умер, вернее — не до конца умер, потому что главе клана пришло в голову попробовать новый способ обращения по передаче «вампиризма» не навсегда, а временно. По его словам, Ойкаву он выбрал чисто случайно, потому что симпатичный, а не за какие-то там заслуги перед обществом. Да и не было у Ойкавы никаких заслуг в семнадцать, впрочем, и сейчас стены его временной комнаты никакими грамотами и медалями не увешаны. В общем, Совет эксперимент одобрил, а Ойкаве спасли жизнь и обрекли одновременно на вечную смерть. Ни хрена у них, естественно, не вышло с временным эффектом. Никогда не выходит. Зато за это обращение никого не казнили, потому что всё происходило в рамках закона. Вот такая история, которую и рассказать некому. — Он даже в нашу волейбольную команду вступать не хочет, — говорит с досадой Иваизуми. — А ты привязался со своей Шираторизовой, Ушиджима. — Почему? — снова повторяет Ушиджима, и если бы у Ойкавы могла болеть голова, она бы заболела. Потому что одно дело поиграть вот так, на каникулах во дворе, плотно позавтракав донорской кровью, а другое — в команде, где азарт, адреналин, манящие запахи и вся херня, способная расшатать контроль, как молочный зуб. Где любого непонравившегося или ещё хуже — понравившегося, Ойкава может сломать пополам, как сухую ветку. Убивать, наверное, прикольно. Ойкава не пробовал, но ему всегда хочется. Постоянно. Двадцать четыре на семь. Есть такие вещи, которые ты никогда не пробовал, но ты знаешь, что зайдёт. Как трахнуть Ушиджиму Вакатоши, например. Ойкава уверен, что ему понравится. — У меня другие интересы, — размыто отвечает Ойкава и думает, что пора валить, потому что, когда густые брови сходятся на переносице, у него заходится сердце. Метафорически, конечно, но что-то внутри жутко тянет. — Какие? — спрашивает Ушиджима и облизывает губы. Потные семнадцатилетние мальчики, видимо. — Не твоё дело, — отвечает Ойкава. — Идём, Ива-чан. И они уходят. По дороге Иваизуми обзывает Ушиджиму напышенным болваном, жалуется на учителей и спрашивает Ойкаву, как тому удаётся нормально учиться, однако вряд ли бы ему понравился ответ - «я просто проходил это тридцать раз», поэтому Ойкава отшучивается, треплет по колючим волосам Иваизуми, которого никогда не хотелось сожрать, даже в особо хреновые дни, прощается с ним на перекрёстке и идёт домой. Ну, в тот образ дома, который имитирует клан. А потом, уже ночью, Ойкава приходит к дому Ушиджимы — так, посмотреть. Он находит его без труда, по запаху. Взбирается на ближайшее дерево, рассчитывая просто понаблюдать, ничего такого. Ничего такого, за что бы его можно было бы казнить. Скользит взглядом по окнам, находит то, где горит свет, как раз нужное. Из него тянет запахом Ушиджимы Вакатоши сильнее всего. Самого Ушиджимы в ней нет, но, судя по шуму воды, он в душе. Ойкава заинтересованно разглядывает полупустую комнату, в которой минимум мебели и максимум пространства. И зацепиться-то не за что, кроме книжных полок с какими-то древними толмудами. К сожалению, вампирского зрения Ойкаве хватает для того, чтобы прочесть названия на корешках книг. К сожалению — потому что это второй пиздец за день. Хотя сейчас уже ночь. Можно приписать пиздец и следующему дню, конечно. Вероятно, Ушиджима Вакатоши — не кто иной, как сын охотника на вампиров. Иначе быть не может. Такие книги у простого смертного пылиться на полках не будут. Хотя, судя по увиденному, они там и не пылятся, а бережно хранятся и тщательно изучаются. Интересно, за этим он звал Ойкаву в Шираторизаву? Чтобы проще было прибить? И не рано ли ты начал, Вакатоши? Вас же, вроде, только после совершеннолетия посвящают. Дают официальное разрешение убивать таких, как Ойкава. Забавно, не правда ли? Вампирам убивать людей нельзя — и они это сами себе запретили, напридумывав миллиард законов, а людям вампиров — можно. Ойкава ловко спрыгивает с дерева и снова возвращается домой. Запах Ушиджимы Вакатоши чудится ему теперь повсюду. Видимо, в Мияги он не задержится, а жаль. Тут миленько. И почти друзья, которых не хочется сожрать. Жаль, конечно. Очень. Жаль. *** Глава клана про охотников знает, а охотники знают про них. Ойкаве говорят, что всё под контролем, проблема в том, что он сам не чувствует себя частью этого ёмкого «всего». — Мы же законопослушные вампиры, — поясняет глава клана. — Пока мы не убиваем и не обращаем людей, они нас не тронут. Ключевое слово «пока». Пока, здравый смысл! Было приятно познакомиться, может, пересечёмся как-нибудь ещё раз. Впрочем, вряд ли. Это была случайная связь. — Что я пропустил? — спрашивает Куроо, выползая из гроба, в котором сладко посапывал ещё секунду назад. На самом деле вампирам не обязательно спать в гробах — это миф, но Куроо считает, что так прикольнее. Он вообще из тех, кто искренне наслаждается прелестями вампиризма и не задаётся теологическими вопросами вроде «кто мы», «зачем мы» и всяким таким. Возможно, это потому, что ему двести шестьдесят четыре, и кризис ста пятидесяти он уже пережил. — Ойкава психует из-за местных охотников, — говорит Кенма, не отрывая взгляда от игровой консоли. Они с Куроо вроде как приставлены к Ойкаве в качестве вампирских менторов, которые должны помогать на извилистом пути становления достойного члена общества вампиров. Следить за тем, чтобы Ойкава не нарушал правил, не слетал с катушек и прочие законопослушные «не». Дружелюбные надзиратели, короче. Точнее, Куроо дружелюбный, а Кенма — нет. Кенме просто пофиг. Чем он, интересно, занимался предыдущие двести лет, пока не изобрели компьютерные игры? Вряд ли таскался с Куроо по бесконечным тусовкам в поисках хорошего секса и тёплой крови. — Не парься вообще, — говорит Куроо, потягиваясь. — Местная семья охотников максимально фрэндли. Они как раз из тех, кто голосовали против запрета на добровольный контакт с людьми. Типа, считают, что нас проще держать в узде, если не запрещать быть самими собой, хотя бы иногда. Добровольный контакт. Кто придумал это название? Впрочем, у Ойкавы нет слов получше, чтобы обозначить отношения, когда ты используешь человека как ходячий автомат с кровью, а он тебя — чтобы получить кайф. Эффект от укуса вампира примерно такой же, как от кокаина, только дольше и без ломки. Правда, кусать можно только совершеннолетних и с их твёрдого согласия, а ещё умудриться не увлечься и не убить. Это самое сложное, и Куроо советовал даже не пробовать. Сам он вечно цепляет кого-нибудь в клубах для этих целей, называя добровольцев «шотами», потому что наесться без вреда для здоровья «шота» не получится, но всё равно прикольно. Куроо всё прикольно. Он вообще для вампира слишком уж смертерадостный. В общем, семья Ушиджимы Вакатоши настроена не так радикально, как некоторые другие семьи, убивающие вампиров. Они считают, что когда-нибудь вампиров получится использовать в благих целях для создания лекарств или вроде того, и активно спонсируют исследования Совета, сотрудничают с законопослушными кланами и убивают лишь тех вампиров, которые сами по себе и плевать хотели на правила. А их, на самом деле, не так уж мало. — Если нет ещё каких-то тем для обсуждения, — произносит глава клана почти на распев, — то вынужден вас покинуть, господа. И отключает видеосвязь, так и не узнав, есть ли какие-то ещё темы для обсуждения. Ойкава по привычке вздыхает. Стоило ли сказать, что у него гиперфиксация на наследнике местных охотников? Что запах Ушиджимы Вакатоши букавально повсюду. Мияги пахнет только им одним, а донорская кровь не заглушает голод, как раньше. — Ты какой-то вялый, — замечает Куроо. Он всегда всё замечат. Такой вот замечательный. — Хочешь прогуляться? — Нет. Хочу Ушиджиму Вакатоши, — говорит Ойкава, и Кенма перестаёт пялиться в свою приставку. Он переводит взгляд с Ойкавы на Куроо, а затем обратно. Выключает игру, недовольно морщит свой маленький нос. — Собираем вещи? — спрашивает Кенма у Куроо. — Похоже на то. Блядь, Ойкава. На свете столько людей, какого хрена ты выбрал охотника?! Там ведь даже не замять никак. Будь это кто угодно, кто, блин, угодно другой, ещё можно было бы что-то придумать. Или будь это лет пятьдесят назад, когда мы просто друг друга мочили… Сейчас всё иначе. Я лично оторву тебе голову, если ты станешь причиной новой войны с охотниками. Ага, клан превыше всего, бла-бла-бла. Этим же вечером они покидают Мияги. *** Второй раз Ушиджиму Вакатоши Ойкава встречает спустя два года в Токио. Случайно. В кофейне. Почти как в ромкомах, только без романтики. И без комедии, потому что, как только так и не забытый запах ударяет в нос, перебивая разом аромат латте, Ойкава цепенеет, и это не смешно. — Привет, — говорит Ушиджима низким голосом и выглядит менее удивлённым, чем Ойкава. Совсем не удивлённым, если быть точным. Ойкава косится в сторону выхода. Не так уж ему и нужен этот кофе. В конце концов, в его случае латте с сиропом имеет вкус только тогда, когда это двойной латте с двойным сиропом. А кофешопов в Токио много. — Присядем? — снова подаёт голос Ушиджима и тянет Ойкаву к свободному столику за рукав толстовки. — А ты подрос, — произносит Ойкава, опускаясь в кресло. — Возмужал. Стал ещё красивее. Еще аппетитнее. Ещё желаннее. — А ты вот не изменился, — очевидничает Ушиджима. — Хорошая генетика. — Как и у всех вампиров? — Ты с самого начала знал? — Нет. С той ночи, как ты подглядывал за мной. Зачем, кстати? — Чтобы съесть? — улыбается Ойкава, потому что — что ему ещё делать? — Понравился мне. Ушиджима молчит, но смотрит. Смотрит и о чём-то там думает. О чём, интересно? Пытается придумать, как сталкеринг двухлетней давности притянуть за нарушение закона? — Ты очень красивый, — изрекает он наконец, и Ойкава едва ли не давится кофе. — Все вампиры красивые, — отвечает он. — Вампирская фишка. Тебе ли не знать. — Ты очень красивый даже для вампира. — Ну… спасибо? Ты для человека тоже ничего. Потрахаемся? Ушиджима облизывает губы, и Ойкава с ужасом понимает, что он реально обдумывает это! На полном серьёзе. Прям вот мыслями. — Меня исключат из семьи, — выдаёт он спустя миллион световых лет. — Это единственное, что тебя заботит?! — Нет, меня много что заботит. Глобальное потепление, экономический кризис, голод в Африке… шайка вампиров, слоняющихся по Токио, которых я никак не могу выследить. Не хочешь помочь? — Помочь тебе убить вампиров?! — Это не ваши. Они многократно нарушили соглашение. Убили многих невинных и обратили несколько человек. — Это ваша работа, — кривится Ойкава, — а не наша. Наша работа жить своей смертью и не отсвечивать. Сами разбирайтесь. — Ладно. Тогда… я пойду? — Иди. И запах свой забери. Унеси его на своих длинных стройных ногах куда подальше. Ушиджима забирает недопитый кофе и уходит из кофейни, но не уходит из головы Ойкавы, не уходит из Токио, который теперь будет им пахнуть, как раньше пахла вся префектура Мияги. Неужели придётся уезжать теперь и отсюда? Куроо его убьёт. Он обожает Токио с его насыщенной ночной жизнью, клубами и урбанистическими пейзажами. Ойкаве на пейзажи плевать. Он готов бежать хоть на другой край земного шара, хоть в какую-нибудь Аргентину, только бы не проходить через это жжение внутри снова. Его ведь только отпустило всего пару месяцев назад! Только перестало ломать. Только появился вкус к смерти, и вот опять! Кенма говорил, что такое случается. Бывает, что все люди как люди, а потом на ком-то клинит. — И что делать? — спросил тогда Ойкава. — Убить, обратить, всем разное помогает, — пожал плечами Кенма. — Только за это меня казнят. — Ну да, в наши времена было попроще. Сейчас тоже есть варианты, у Совета есть способы прикрыть своих… только если дело не касается охотника. В общем, тебе не повезло. Сочувствую. Но он не сочувствовал. — Можем обколоть тебя вербеной и погрузить в анабиоз лет так на пятьдесят, — предложил Кенма. — Как помрёт твой краш естественной смертью, так разбудим. Ну или учись держать себя в узде. Тогда Ойкава выбрал второй вариант. Сейчас и первый кажется ему не настолько безумным. Кол в сердце и вербеновая кома — не так уж плохо в сравнении с ходящим где-то по улицам Токио Ушиджимой Вакатоши. *** Ойкава резко входит в обдолбанную его ядом девушку, и она сладко стонет. Ей сейчас хорошо как никогда. Ойкаве неплохо тоже, но постоянно кажется, что могло бы быть и лучше, будь под ним кто-то другой. «Кто-то» — это чтобы смягчить степень его одержимости. И так ясно — кто. Под ним, над ним, возле него — неважно. Только бы ближе, чем можно. Чем разрешено. Двигаясь в девушке, Ойкава думает о том, что это так странно, что они могут заниматься сексом, но не могут размножаться. Могут усваивать жидкости, такие как кофе и крепкий алкоголь, но не человеческую еду. Могут почти не дышать, хотя по привычке делают вдохи. И сердце у них стучит на самом деле, только очень медленно. Они не зомби, не мертвецы, но и не живые. С точки зрения эволюции и законов природы они необъяснимые явления. Никто так и не смог понять, как вампиры вообще появились. Была ли это мутация, вирус, яд, магия — может, всё вместе? Теорий масса, вопросов ещё больше, а ответов почти нет. Впрочем, Совет пытается разгадать самих себя уже не одну сотню лет, куда там Ойкаве в его тридцать с хвостиком? По меркам вампиров он даже не в пубертате, а так. Недавно вылупился. Ойкава выпускает клыки и кусает девушку в шею, пытаясь держать в голове, что может позволить себе лишь пару глотков — не больше. Утром она почти ничего не будет помнить, почти не будет страдать, дискомфорт примерно как от похмелья — так говорил Куроо, когда Ойкава впервые решил попробовать живого человека, пытаясь справиться с манией. Тогда они были вместе, и ещё несколько раз после, потому что Куроо должен был убедиться, что Ойкава в состоянии держать себя в рамках. Сейчас он отпускает его развлечься и одного, но нагрянуть с проверкой может в любой момент. Она вкусная. Душистая. Но в ней не хватает терпкости. Резкости. Грубых росчерков. Не хватает мускуса с примесью чайного дерева. Ойкава раскладывает в голове аромат Ушиджимы Вакатоши по нотам и с удивлением обнаруживает, что с каждой секундой ему становится это делать всё легче и легче. Будто он рядом. Будто он истекает кровью всего в паре кварталов отсюда. Ойкава резко отпихивает от себя девушку и принюхивается. Из приоткрытого окна веет минорной смертью и мажорной жизнью. Он где-то там. Где-то близко и изо всех сил пытается не умереть. Со всей максимальной скоростью, что у него есть, Ойкава одевается и выпрыгивает из окна. Бежит на запах, надеясь, что не опоздает. Если ему нельзя убить Ушиджиму Вакатоши, то нельзя никому. Чёрта с два он позволит ему умереть! Это его проблема, Ойкавы. Его гиперфиксация. Его одержимость и помешательство. Только его. И точка. Их пятеро, не считая несколько обезглавленных трупов. Они припёрли Ушиджиму к стене и окружили. Он выглядит уставшим, но не сдавшимся. Раздосадованным, но решительным. Сжимает окровавленными руками катану — как кадр из фильма. Кровь его и не его. Много разной крови, но его пахнет ярче всего на свете. И сам он ярче, чем кто угодно. Чем любой из восьми миллиардов человек. И уж точно ярче шайки омерзительных кровососов, решивших, что могут безнаказанно трогать чужое. Ойкава шипит. Он никогда раньше не издавал подобных звуков, но слышал похожее шипение у Куроо, когда глава клана отчитывал Кенму за инертность. Оказывается, так шипят, когда трогают то, что тебе дорого. Раньше Ойкаве не приходилось заявлять свои права хоть на что-нибудь. Вампиры оборачиваются, и Ойкава выпускает клыки, выпускает когти, выпускает скопившийся годами гнев. Ушиджима Вакатоши без промедления сносит одному из отвлёкшися вампиров голову катаной. Другой, тот, что ближе всего, резко прыгает в его сторону, но Ойкава успевает перехватить того до момента, как его личного охотника успеют ранить. Вгрызаясь в глотку вампира, Ойкава думает, что потом будет плохо. Кровь другого вампира действует как яд. Не убьёт, но проблеваться придётся. Ойкава впервые отгрызает кому-то голову, хотя представлял себе это тысячи тысяч раз. На деле не так уж и кайфово. И сухожилия застревают в зубах. Ушиджима тем временем расправляется ещё с одним, а двое других сбегают. — Ты как? — спрашивает он, глотая ртом воздух, и Ойкава сплёвывает чёрную вампирскую кровь. — Я-то в порядке, — отзывается Ойкава. — Пока ты не машешь в мою сторону этой штукой. Ушиджима убирает катану в ножны. — Двое смылись, — снова очевидничает он. — Это плохо. — Почему ты один, блин?! — Потому что это моя миссия, а ты отказался мне помогать. — Я же не думал, что ты один полезешь в пекло! — Ну, я один, — пожимает плечами Ушиджима и болезненно морщится. — Дай посмотрю, — фыркает Ойкава, и, впервые, касаясь, тянет его к себе. Внутри тоже тянет. Несмотря на то, что Ушиджима кровоточит, есть его больше не хочется. Хочется вымыть, полить перекисью и уложить спать. И поцеловать. А потом ещё. Много-много целовать. Во всех местах. — У тебя на спине огромная царапина, — объявляет Ойкава, проведя беглый осмотр. — Я чувствую. — Где ты живёшь? Давай провожу. — Ну проводи. И протягивает ключи от машины. Точно. Люди же не умеют передвигаться на суперскорости. У них есть автомобили. — Эм, — тянет Ойкава. — Не умеешь водить? — Мне семнадцать! — Сейчас я должен спросить: «Как давно тебе семнадцать, Эдвард?». — Иди в жопу, — шипит Ойкава, но ключи забирает. Вряд ли там слишком уж сложно, по ходу разберётся. На трупы они внимания не обращают, утреннее солнце превратит их в пепел. С вампирами, у которых голова всё ещё приделана к телу, такое не срабатывает — это очередной миф. Солнце испепеляет только обезглавленных. А ещё жжёт глаза, но с этим справляются хорошие очки или линзы. — Прикольный звук, — говорит Ушиджима, ведя его дворами к парковке. — Твоё шипение. Как у обиженного кота. Ойкава закатывает глаза, но ничего не отвечает. Что тут ответить? Правда же похоже. Они приходят к навороченной тачке, и Ушиджима садится на пассажирское кресло. Помявшись, Ойкава занимает водительское. — Надо сначала сцепление выжать, — говорит Ушиджима, когда его навороченная тачка не заводится с первого раза. — Другая педаль. Плавнее. И медленно отпускай. Медленно… — Слушай, может, ты всё-таки сам? — сдаваться Ойкава не любит, но стоит признать, что экстремальный курс по вождению им сейчас очень некстати. — Нет. Я потерял много крови, у меня кружится голова, и я могу вырубиться в любой момент. Адрес, если что, есть в навигаторе. — То есть, не настолько кружится, чтобы играть в инструктора по вождению, но настолько, чтобы не сесть самому за руль? — Вроде того. — Ла-а-адно, что дальше? — Попробуй переключить скорость. Первая — это вперёд. Не снимай ногу со сцепления. Да, вот так. — Она поехала!!! — Естественно, она поехала, в этом суть. Можно уже включать вторую. Она внизу. — Почему мы заглохли?! — Потому что сцепление надо выжимать. Каждый раз. Проще было вызвать такси. Проще было, чтобы Ушиджима всё-таки вырубился, наверняка и в обмороке он бы довёз эту железяку до места быстрее. Однако создаётся впечатление, что ему происходящее нравится. Даже несмотря на то, что они глохнут каждые десять метров и что Ойкава время от времени путает педали газа и тормоза. — Это отель, — теперь наступает очередь Ойкавы очевидничать. — Как мы попадём в отель, когда ты весь в крови, да и я тоже? — Там свои. Свои, так свои. Не зная, нужно ли ему идти дальше, Ойкава тормозит, потом всё-таки идёт следом, но на пороге будто бы врезается в невидимую стену. — А, да. Можешь войти, — говорит Ушиджима. И стена исчезает. Значит, этот отель принадлежит семье Ушиджимы. Значит, он полон охотников. Хуже места провести время просто не найти. Ойкава, конечно же, заходит внутрь. *** — Ты пригласил кровососа в наш отель, — произносит жуткий парень с розовыми волосами, пока обрабатывает рану на спине Ушиджимы. Ушиджима сказал, что его зовут Тендо и что он их врач. Для врача тот выглядит слишком уж молодым, но охотников дрессируют чуть ли не с младенчества, так что вполне возможно, что и их врачей тоже. Ойкава сидит в кресле, попивая американский бурбон, который налил ему Ушиджима перед тем, как пойти в душ, и до сих пор не знает, что он здесь делает. Судя по всему, у них с Тендо куда больше общего, чем хотелось бы, потому что вопрос, что у Ушиджимы Вакатоши вообще в голове, интересует их обоих. — Он спас мне жизнь и проводил до дома, — говорит Ушиджима. — Невежливо было бы его не пригласить. А ещё у него есть имя. Ойкава Тоору. Не называй его кровососом. — Так всё дело в хороших манерах? — хмыкает Тендо. — И почему я не могу называть его кровососом? Он же сосёт кровь. На правду не обижаются. Так ты ему доверяешь? — Тендо мастерски продолжает делать вид, будто они с Ушиджимой тут только вдвоём. — Так доверяешь, что теперь он может попасть в твою комнату в любой момент? — Если бы он хотел меня убить, уже бы убил. У него даже алиби бы было. Можно было обставить всё так, будто меня загрызли те вампиры из шайки. — Может, он хочет с тобой поиграться подольше. — Я спать хочу, — подаёт голос Ойкава. Алкоголь всегда действует на него успокаивающе, лучше снотворного. А от настоящего снотворного его тошнит. — Так что… я пойду. — Не стоит слоняться одному на территории охотников после такой заварушки, — произносит Тендо, побрызгав Ушиджиму какой-то вонючей хернёй. — Никто не станет до утра разбираться, что там у вас произошло. Просто отчекрыжат тебе голову. Вакатоши-кун тогда, судя по всему, расстроится. У него, похоже, к тебе особое отношение. «Вакатоши-кун» отчего-то не спорит. Морщась от боли, натягивает футболку, пряча свой идеальный пресс, благодарит Тендо и желает ему приятных снов. — Ты точно уверен, что я могу оставить тебя одного в компании вампира? — уточняет Тендо у выхода. — Ладно… пистолет с вербеновыми пулями в тумбочке. Попей вербенового чая, чтобы он не смог тебя выпить… — Спокойной ночи, Сатори, — повторяет Ушиджима, выставив его за дверь. — Можешь снять линзы, — говорит он, повернувшись к Ойкаве. — Я слышал, от них чешутся глаза. Можешь снять. Почему-то это кажется интимнее, чем если бы Ойкаве предложили снять трусы. Тем более, на нём нет никаких трусов, они остались в комнате той недотраханной девицы. И всё-таки хочется, чтобы этот интимный жест состоялся, пусть хоть он, раз уж других им нельзя. Ойкава снимает линзы и поднимает глаза на Ушиджиму. — Красивые, — произносит он. — Твои настоящие глаза. Чего-то сверхнеобычного во взгляде вампира в спокойном состоянии нет. Глаза немного ярче, но не более. Во время приступов ярости становятся красными. Во время голода и сильного желания заплывают зрачками и кажутся чёрными. В темноте не светятся. Ничего такого. — Что я здесь делаю? — спрашивает Ойкава почти жалобно для самого смертоносного создания в мире. — Ложишься спать. — Почему я не могу лечь спать дома? — Ты же слышал Тендо? Тебе небезопасно сейчас разгуливать по улицам. Завтра сходим на собрание, отдадим старейшинам отчёт, и тогда сможешь спокойно уйти. — Так я в плену? Точно в плену. В плену болотных глаз и потрясающего запаха, провоцирующего голод. Голод по прикосновениям к тёплой коже. По ощущению чужого дыхания на своей шее. По пальцам в волосах. По стонам в губы. — Нет. В мини-программе по защите свидетелей. — Мне кажется, в таких программах не делят постель со своими конвоирами. — Это улучшенная версия. — Мы флиртуем сейчас? — уточняет Ойкава на всякий случай. — Кажется, флиртуем, — подтверждает Ушиджима с каменным лицом. Вот кому пошло бы быть вампиром. — Но это не запрещено законом. — Всё остальное запрещено. — Всего остального можно не делать. Можно ли? Ойкава смотрит в сторону окна, но там решётки. Наверняка ещё и намазаны какой-нибудь хренотой, которую вампирам больно трогать. Уйти можно только через главные вход. То есть, нельзя. — Будем просто спать? — снова спрашивает Ойкава. — У меня всё тело исполосованное твоими собратьями. Большего тебе пока предложить не могу. — Пока? — Ложись спать, Ойкава. Как тут лечь спать, когда в воздухе маячит это многозначительное «пока»? Что он пытался этим сказать? Ойкава будет думать об этом теперь сто часов и вообще никогда не уснёт! Однако засыпает он очень быстро, едва коснувшись головой подушки, вопреки всем опасениям. И терзать уже истерзанную плоть Ушиджимы Вакатоши ему тоже не хочется. Видимо, одного убийства в день вполне достаточно, пусть и вампира. Видимо, кровожадному монстру внутри нет до этого никакого дела. *** Из отеля охотников Ойкаву забирает Куроо прямо в разгаре совещания, где его попросили изложить свою версию ночных событий. Куроо вопит, что все тут с ума посходили и незаконно удерживают его соклановца без уведомления Совета, без адвоката, без оснований и прочее. Местный старейшина пытается объяснить ему, что Ойкава здесь, как бы, по своей воле, но Куроо слушать не намерен. — Вы придумали всю эту бюрократическую волокиту, — цедит Куроо, хватая Ойкаву за шкирку. — Вот и соблюдайте. Ни одного нашего вампира вы не имеете права тащить в своё логово, воняющее вербеной, без уведомления Совета. Мы уходим. Ушиджима дёргается с места, видимо, чтобы внести ясность, но Куроо угрожающе на него шипит, обещает, что всё разнесёт тут к чертям, если хоть кто-то двинется, а потом уволакивает Ойкаву на улицу. — И что вот это была за сцена? — спрашивает Ойкава. — Какого хрена ты там делал? — одновременно с ним произносит Куроо. — Ушиджима охотился ночью, но его чуть не убили. Я ему помог, и мы приехали сюда, потому что он был ранен. Я просто остался на ночь, чтобы помочь ему с отчётом, или что там у них… не нужно было закатывать скандал. Куроо пинает камушек носом начищенной туфли, а потом становится очень грозным. — Мы с ними не друзья, Тоору. Запомни это. — Да, но… — Нет тут никаких «но». Нельзя оставаться одному с охотником, а уж тем более несколькими! Если они тебя прибьют, то им ничего не будет. Они скажут, будто ты взбесился и у них не было выбора. Если ты прибьёшь кого-то из них, то опять же виноват будешь ты. Потому что взбесился. И плевать им всем, что тебя вынудили. — Но всё было хорошо! — Ни черта хорошо не было. Он сейчас в тебя влюбится, потому что ты вампир, и это ебать романтично. Но на самом деле не в романтике дело, а так уж вышло, что мы — хищники — привлекаем жертв. Он будет втирать, что у него неземная к тебе любовь, и ты так будешь думать, потому что тебя на нём переклинило. Но всё это бред собачий. Знаешь, чем этот бред закончится? Ты поймёшь, что и дня без него прожить не сможешь, а его жизнь так коротка, и это ужасно несправедливо. А потом обратишь его в надежде на счастливое нихуя. И тебя казнят. Либо свои, либо чужие — не важно. И его тоже. Этого ты хочешь? Ойкава молчит, догадываясь, что Куроо вероятное развитие событий не спрогнозировал, не выдумал, а пережил. Либо сам, либо с кем-то из его близких. — Он, кстати, перестанет быть таким уж привлекательным, если обратится, — говорит Куроо спокойнее. — Поначалу будет круто, а потом он потеряет свой человеческий запах, и уже не будет самым-самым. И вы максимум останетесь хорошими бро. — Хочешь сказать, что вампиры не влюбляются в вампиров? — Хочу сказать, что вампиры не влюбляются в людей. Людей они хотят сожрать. А всё остальное — побочки. Поехали… собирать вещи. Как ты понимаешь, мы снова уезжаем. И на следующий день они переезжают на Хоккайдо. *** На Хоккайдо холодно и много снега. Сытые вампиры не мёрзнут, но встретить по-настоящему сытого вампира практически невозможно. Во всяком случае, цивилизованного вампира, ведь для того, чтобы испытать настоящее чувство удовлетворения, нужно кого-то осушить полностью. Убить, короче. Пакеты донорской крови тягу лишь уменьшают, не убирая до конца. Правда, так не поголовно у всех вампиров. Кенма, например, тёплую кровь не любит. Вторая положительная из пластикового пакета — это его истинная страсть. И Киберпанк 2077 ещё. А вот Куроо в холодной провинции тоскует. И мёрзнет. Ойкава тоже мёрзнет, перманентно. Люди его не удовлетворяют так же, как и пакеты с кровью. Ничего не удовлетворяет. Наверное, именно поэтому он и не так чтобы сопротивляется, когда на него нападают охотники. Судя по хреновому выговору и отвратительным манерам, эти не из привилегированных семей, придерживающихся правил, а отщепенцы. Сами по себе, свято верующие, что всех вампиров, независимо от их образа жизни, необходимо истребить. Теряя сознание после инъекции вербеной, Ойкава лишь надеется, что Куроо и Кенме удастся сбежать и позвать на помощь местных. По идее, по старому Соглашению охотники должны помогать законопослушным кланам в подобных ситуациях. Как и вампиры должны помогать охотникам со сбившимся с пути истинного. Правда, чаще всего это не работает, особенно в глубинках. Ушиджима бы помог, думает Ойкава, отключаясь, но всё-таки хорошо, что его здесь нет, живее будет. *** Кол в сердце вампиров не убивает, но парализует. Смотришь, но не видишь, слушаешь, но не слышишь, открываешь рот, но крика не получается. Мысли путаются, но всё же Ойкава смутно понимает, что попался в руки не просто идейным, а каким-то маньякам, решившим его не то попытать перед смертью, не то с ним поэкспериментировать. Точно сообразить, что они делают с его телом, не выходит — голова, в конце концов, соображает плохо. Она, правда, пока ещё на месте — это единственное, что наверняка. С остальными конечностями не ясно, но болит и жжётся жутко. Новая волна боли прошивает само сердце, а потом кол из его груди исчезает, но легче не становится, всё по-прежнему мутно, размыто, глухо, тускло и адски больно. — Давай, Ойкава, — слышится хриплый голос в отдалении. — Ты же не мог умереть. Приди в себя, надо валить. Ойкава. Ойкава… Тоору, блин! Пощёчина будто бы выбивает из головы морок, и Ойкава несколько раз моргает, восстанавливая фокусировку, но, похоже, он всё ещё в бреду или галлюцинирует, потому что в этой реальности Ушиджима Вакатоши никак не может над ним обеспокоенно склоняться. — Привет, — снова подаёт голос галлюцинация и убирает со лба Ойкавы мокрые пряди волос. — Очухался? Можешь встать? Встать Ойкава не может, он и шевелиться-то не может. И думать не может нормально. Только чувствовать его. Запах, от которого сбежал полгода назад, но тот его снова догнал. — На тебя напали придурки, которые мнят себя охотниками. И на твоего этого скандального друга. Но он уже в порядке. Мелкий белобрысый успел позвать на помощь. Мы тут пытаемся всё зачистить, но их оказалось больше, чем мы предполагали. А ещё местные вампиры, не ваши, а которые преступники, точат на этих зубы… и, короче, они тоже здесь. Там снаружи настоящая бойня, поэтому нужно идти. Как тебе помочь? Кровь? Можешь выпить мою, только не убей меня, ладно? Сможешь себя контролировать? Какой же идиот. Конечно, Ойкава не сможет себя контролировать, чему этого придурка учили в его охотничьей школе? Ни один вампир не сможет держать себя в руках, будучи на грани истощения, на грани анабиоза. Ойкава шепчет «нет», но Ушиджима уже полосует себе запястье ножом и приставляет руку в губам. Клыки выступают сами собой и Ойкава вгрызается в тёплую плоть. Дьявол! Этот парень невероятно вкусный. Лучшее, что доводилось пробовать. Обидно, что сегодня он умрёт. Ойкава ведь Куроо не верил, когда тот говорил, что вампир не может влюбиться в человека, а теперь верит. Нельзя кого-то любить, но хотеть его прикончить. — Всё, пусти, — хрипит Ушиджима, и Ойкава послушно разжимает челюсти. Но не потому, что решил даровать Ушиджиме Вакатоши жизнь, а потому что хочет забрать её другим способом. Выпитой крови хватает для рывка. Хватает, чтобы навалиться на него и вонзить клыки в шею. Дёргается Ушиджима недолго, потому что ему становится приятно. Хорошо становится. Кайфово. Ойкаве тоже кайфово, лучше, чем было когда угодно. В прошлой, человеческой жизни, и в этой тоже. Ушиджима сказал, что снаружи настоящая бойня, значит, его смерть можно списать на кого-то ещё. Когда он умрёт, то Ойкава наконец станет свободным. Наконец сможет вернуться в Токио или Мияги. Его перестанут преследовать навязчивые образы, перестанет манить этот с ума сводящий запах. Всё закончится. Всё закончится. В мире больше не будет Ушиджимы Вакатоши. Его никогда больше не будет. И нахрена тогда ему этот мир? Ойкава прячет клыки и заторможено сглатывает. Разворачивает прибалдевшего Ушиджиму в себе лицом — бледный, но живой. Всё ещё живой, правда, неясно, надолго ли. — Эй, Вакатоши, — зовёт Ойкава, замечая на задворках сознания, как уменьшилась боль, как в мышцах появилась гибкость, как он снова обрёл силы, пускай и не в полной мере. — Я перестарался. Прости. Тебе надо сейчас очухаться, и мы свалим, как ты и говорил, да? Куда нужно идти, давай, соображай резче! Однако Ушиджима не особо соображает, и Ойкава осматривается. Они в какой-то пещере, вокруг снег, залитый кровью, а снаружи доносятся крики. Вряд ли стоит туда идти. Только вот куда стоит? Взяв в руку горсть снега, Ойкава протирает им лицо Ушиджимы и его взгляд становится осознаннее. — Так, хорошо, подъём, — говорит Ойкава, сам поднимается на ноги и дёргает излишне податливое тело Ушиджимы вверх, пытается зафиксировать его в вертикальном положении. — Прости… — Ничего… ты же остановился. — Едва ли, — бурчит Ойкава, — о чём вот ты думал, позволяя вампиру в таком состоянии пить твою кровь? — Думал, что люблю тебя и не могу потерять. — Ну что за идиот?! А ничего, что теперь я могу тебя потерять?! — Я справлюсь, — отзывается этот придурок и улыбается. Ойкава даже ему почти верит, но когда они проходят несколько шагов, то вера постепенно рассеивается и превращается в тревогу. — Тоору, — зовёт Ушиджима тускло. — Кажется, я всё-таки умираю. — Нет, не умираешь, — упрямо заявляет Ойкава и тащит его дальше, вперёд, где, судя по запаху, ещё один выход. — Мне нельзя сейчас умирать. Да, если Ушиджима сейчас умрёт от потери крови после укуса, то превратится в вампира, и тогда им обоим конец. Чтобы подобного не произошло, ему нужно либо выжить, либо сломать шею. Очередная необъяснимая хрень, но люди со сломанной шеей не обращаются в вампиров. Ну и те, кто не умирает в течение двадцати четырёх часов — тоже. Дальше Ушиджима не идёт. — Тебе нужно это сделать, — говорит он. — Нет, я не буду тебя убивать, идём! Выход уже видно. Там будет помощь. Тебе надо продержаться совсем чуть-чуть. Ушиджима слабо кивает, и дальше Ойкава практически несёт его на себе. Они кое-как добираются до выхода, и от снега жжёт глаза, но это меньшая из проблем Ойкавы. Всё ещё удерживая тушу Ушиджимы на себе, он пытается унюхать, куда идти дальше и где искать эту самую помощь, которую так уверенно наобещал. Ойкава делает шаг, и перед ними возникает незнакомый вампир, глаза которого горят красным. — О, отлично, охотник, — хмыкает он, и вонзает когти прямо в грудную клетку Ушиджимы. Ойкава вскрикивает, а на вампира откуда-то сверху прыгает Куроо и вгрызается тому в глотку, но это уже неважно, потому что Ушиджима Вакатоши окончательно обмякает в его руках. — Убей меня, — шепчет Ушиджима одними губами, когда Ойкава опускает его на землю и склоняется над ним, как безутешная вдова. — Не могу, не могу, — бормочет Ойкава. — Прости. Не могу. — Пожалуйста. — Блядь, Тоору! — раздаётся голос Куроо. — Быстро сломай ему шею, или не оберёмся проблем! Он в один прыжок оказывается рядом, но Ойкава громко шипит, и, кажется, выходит так угрожающе, что Куроо отшатывается. Сердце Ушиджимы Вакатоши замедляется. Ойкава целует его в губы, просит прощения и не имеет ни малейшего понятия, что собирается делать дальше. — Су-у-ука, — тянет Куроо и садится рядом, прямо на снег, как только Ушиджима делает последний вздох, чтобы перестать дышать на целую вечность. — Ойкава Тоору, ты самый проблемный из всех вампиров, которых мне доводилось нянчить. Что, по-твоему, теперь произойдёт? — Не знаю, — отзывается Ойкава, гладя мёртвого Ушиджиму по волосам. Из-за кустов появляется Кенма, весь в снегу и крови. — Помер? — спрашивает он, когда подходит ближе, кивая на тело Ушиджимы. — А ты разве не помнишь? — театрально удивляется Куроо. — На него напал этот вот, — указывает он на обезглавленного вампира, убившего Ушиджиму. — Мы прикончили гада, но их симпотный наследник уже к тому моменту скопытился. Нам было не до него, мы пошли вызволять нашего, а когда поняли, что тот теперь возродится вампиром, то было уже поздно. Плохая у тебя память, Кенма, надо лучше запоминать такие значительные события. — Нам никто не поверит, — говорит Ойкава обречённо. — А когда он очнётся, то не подтвердит. Он не хотел становиться вампиром. Так что… — Тогда хватаем его и сваливаем, — хмурится Кенма. — Если не захочет подтвердить нашу версию, то отрежем ему голову. А захочет… ну совет вам да любовь. — А если всё равно не поверят? — снова спрашивает Ойкава. — А вот об этом надо было думать до того, как ты позволил ему обратиться, дебил, — фыркает Куроо. — Если не поверят, то либо нас всех поубивают, либо Совет за нас всё-таки вступится, и мы откатимся на пятьдесят лет назад, когда не было никаких правил, но… было значительно веселее жить. — Только продолжительность жизни была короче, — замечает Кенма. — Ладно, валим. И тащи своего мёртвого охотника сам. Что за ночь… — Охрененная, да? — лыбится Куроо. — Да ваще пиздец, — радостно соглашается Кенма. *** Ойкава дежурит у ложа Ушиджимы, ожидая его пробуждения, отказываясь идти спать, есть или делать ещё что-то. Куроо к ним даже не заглядывает — всё ещё бесится, да и занят бесконечными созвонами с Советом в попытках хоть как-то уладить тот пиздец, что натворил Ойкава. Кенма иногда засовывает макушку в дверной проём, но увидев, что ничего не изменилось, молча исчезает. Ойкава хочет, чтобы именно он был первым, кого Ушиджима увидит в новом амплуа, но в конце концов не выдерживает, и вырубается рядом. А когда просыпается, хладного трупа рядом уже нет. Ушиджима отыскивается в гостиной, сидит на диване в светлом свитере крупной вязки, попивая донорскую кровь из трубочки, воткнутой в пластиковый стаканчик для газировки. За окном валит снег. Если смотреть на картинку без контекста, то выглядит всё довольно уютненько. Почти атмосфера американского рождества. Только вместо ёлки стену подпирает взлохмаченный Куроо, а вместо глинтвейна у них кровь. А так точь-в-точь. — Привет, — слишком уж робко для самого себя произносит Ойкава. — Как у нас дела? Ушиджима метает в него злобный взгляд, сёрпает кровью, а потом демонстративно отворачивается. — Он с тобой не разговаривает, — поясняет Кенма. — Но на предстоящем завтра брифинге обещал поддержать нашу версию событий. Точнее, вашу с ним версию. А у вас она «плохо помню, я был в отключке», в основном. Никаких деталей, ок? Тебя вытащил из пещеры Куроо, ты ничего не помнишь, остальное мы расскажем сами. Ясно-понятно. — Ты бы поступил на моём месте точно так же, — говорит Ойкава Ушиджиме, садясь в кресло напротив. — Нет, — отвечает тот, так и не удостоив взглядом. — Я бы учёл твои желания. — Ты полез туда, куда не надо, чтобы якобы меня спасти! Если бы ты учитывал мои желания, то не сделал бы так и уж точно не вливал бы в меня свою кровь! — Мне надо было оставить тебя умирать?! — А почему это надо было сделать мне?! — Мля, — тянет Кенма, и, поставив свою очередную игру на паузу, уходит из комнаты, утащив за собой Куроо. Ойкава проваливается глубже в кресло. Пытается устроиться удобнее, но удобнее не становится. Встаёт. Обходит его по кругу, а потом снова усаживается в кресло, но уже вместе с ногами. Подтягивает колени к подбородку, обнимает их руками. Пытается почувствовать себя виноватым, но в полной мере не может. Он готов учитывать чужие желания, правда. Искать компромиссы. Если Ушиджима захочет уйти, например, в другой клан — окей, ладно. Но позволить ему умереть — это уже слишком. — Я не буду извиняться, — в конце концов произносит он. — За это не буду. Не понравится быть вампиром, сходишь и самоубьёшься где-нибудь, только подальше от моих глаз. Ушиджима, наконец, поворачивается к нему лицом. Как и ожидалось, вампиризм сделал его ещё краше и ещё мрачнее. Глаза стали зеленее и пронзительнее, будто ему не двадцать, а сто двадцать, и он прожил целую жизнь. Впрочем, так и есть. Целую человеческую жизнь он прожил, пусть и короткую, но дольше, чем довелось самому Ойкаве. — Тебя всё ещё могут убить, — говорит Ушиджима. — И твоих друзей. Мы не знаем, какое решение они примут завтра. Я умер, спасая тебя, а в итоге… ты всё ещё можешь умереть. Что тут ответить? Такая вероятность действительно существует, однако, судя по тому разговору Куроо с главой клана, что слышал Ойкава, скорее всего историю удастся замять. — Тогда… может, оставим выяснение отношений на потом? — предлагает Ойкава. — А сейчас расскажешь мне… как ты вообще? — Очень странно. Громко. Ярко. Тошнит. — Привыкнешь. — Думал, ты скажешь, что со временем пройдёт. — Не пройдёт. Просто привыкнешь. Хочешь… пойдём ломать вещи? — Ломать вещи? — Да, — улыбается Ойкава. — У нас на заднем дворе целая барахолка. Куроо разрешает крушить всё, что хочется, в целях избавления от негатива. Заодно и попробуешь свою новую силу в действии. — Ладно. Идём. Нечеловеческая сила явно приходится Ушиджиме по вкусу, и спустя час и гору допорченного хлама он выглядит менее напряжённым. Ойкава пытается проанализировать свои чувства к нему как к вампиру, а не человеку, и осознаёт, что они не настолько болезненные, какими были раньше, но не менее яркие. Ему по-прежнему хочется целовать Ушиджиму Вакатоши приблизительно вечность или восемь часов — столько остаётся до «брифинга», в общем, до конца их дней. Со сроками этого конца пока не ясно. Однако почти бесконтрольная мания куда-то пропала. Ушиджима Вакатоши больше не сводит с ума, не заставляет агонизировать лишь одним своим существованием, но привлекает. К нему всё ещё тянет. Это уже ответ, или нужно подождать ещё? По словам Куроо, это может быть эффектом не исчезнувшей до конца человечности. Через время Ушиджима Вакатоши может стать абсолютно безразличным для Ойкавы вампиром. Наверное, с поцелуями стоит повременить. Да и Ушиджиме, может, не нужны больше никакие поцелуи. Может, никогда и не были нужны. Он, правда, сказал, что любит, но можно ли засчитать за настоящее признание то, что сделано на грани жизни и смерти, да ещё и после укуса? Все, кого кусал Ойкава, его тогда жутко любили. Как под экстази. Под экстази тоже все всех любят. — Ты замёрз? — спрашивает Ушиджима, стряхивая снег с волос Ойкавы. — Выглядишь замученным. Давай вернёмся? — Угу. Нет смысла ничего решать сейчас, до окончательного вердикта Совета вампиров и охотников. И уж точно не нужно будет торопиться потом, если их оправдают, ведь тогда в их распоряжении окажется вечность. Можно обрешаться. Хоть сто лет решать. Или решить всё сразу, а потом сто лет расхлёбывать — неважно. Пока основная задача — выжить. *** Они выносят решение лишь через неделю. Бесконечную неделю показаний, споров, ругани и прогона по кругу одного и того же. И если вампирам торопиться некуда и их флегматичность можно списать на это, то охотники-то куда? В их интересах решить всё быстрее и разъехаться по своим охотничьим делам, но нет же. Всё происходит так долго, нудно и муторно, что Ойкаве время от времени просто хочется встать и попросить перестать их мучить. Отрубить наконец головы, потому что лучше так, чем вот это всё. Однако «вот это всё» заканчивается весьма неожиданным образом. Обвинения с Ойкавы, Куроо и Кенмы сняты, но Ушиджиму охотники забирают себе. Так и говорят, «забираем себе», будто антикварный предмет мебели. Лот на аукционе. — Но он теперь наш, — растерянно произносит глава клана и, кажется, за все тридцать с лишним лет знакомства Ойкава впервые видит недоумение на его неестественно молодом лице. — Он всегда был и будет нашим, — отвечает один из охотников, судя по всему, самый важный, Ойкава так за эту неделю и не разобрался в их иерархии, а с Ушиджимой у них особо поболтать не вышло — расследование, все дела. — Но он вампир… — И охотник. — Может, у него спросите? — вклинивается Куроо, бросив начищать свои когти пилочкой. — Типа, это логично, да? Мы все любим то аниме, конечно, где охотник на вампиров и сам вампир, но… может, не стоит воплощать в жизнь всё, что снимают в аниме? Ойкава встречается взглядом с Ушиджимой, который выглядит озадаченным, поскольку был уверен, что его семья от него теперь откажется, но она не отказалась и готова побороться. Наверное, это многое для него значит. Однако новообращёным вампирам нужно быть с вампирами. В целях их же безопасности и безопасности окружающих. Один промах, и его убьют свои же. Пара неудачных слов, сказанных в сложный момент, и Ушиджима переубивает их. И вновь начинается ожесточённый спор. — Предлагаю компромисс, — раздаётся на фоне гвалта спокойный, но уверенный голос вампира, которого Ойкава видел лишь раз, на казни, но запомнил — Акааши Кейджи. Куроо говорил, что Акааши их главный конфликтолог. Судя по тому, как тот безразлично смотрел на отлетевшую от шеи голову своего соклановца, о решении конфликтов он знает всё. — Вы забираете Ушиджиму Вакатоши домой, — продолжает Акааши, — но с ним едет хотя бы один из наших кураторов. — Мы не пустим ещё одного вампира на нашу территорию, — рявкает один из самых буйных охотников. — А мы не можем отпустить новообращённого к людям одного, — отвечает Акааши вежливо. — Этому правилу уже сорок два года, кстати, его предложили в своё время охотники. Мы несём полную ответственность за то, что делают наши молодые вампиры, по словам этого правила. Если кто-то забыл, то предлагаю освежить память, почитав кодекс. Восемьдесят седьмая страница, если кому-то нужно. — Это особый случай, — говорит кто-то из охотников. — Что ж, — кивает Акааши. — Особые случаи мы рассматриваем на заседаниях раз в квартал, а до того времени Ушиджима Вакатоши остаётся с нами, потому что он вампир, а мы несём ответственность за вампиров. Про бывших охотников в кодексе ничего нет. Если господа желают внести поправки в кодекс, вы знаете процедуру. Или же… мы можем назначить своего куратора, как я и предлагал вначале. — Только не этих двоих, — произносит спустя вечность главный охотник, кивая в сторону Куроо и Кенмы. — Конечно, нет, у них уже есть подопечный. Для особых случаев у нас есть Суна Ринтаро. У него… богатый опыт. Это уж точно, он выдрессировал ТАКОЕ, что бывший охотник в логове охотников покажется ему отпуском. В последний раз, когда Ойкава слышал о его бывших подопечных, они открывали ресторан с онигири. Настолько очеловечились, бедные. Но это единственная хорошая новость. Плохая в том, что им с Ушиджимой даже не дают попрощаться. А ещё Куроо и Кенма снова увозят Ойкаву на другой конец Японии. Всё-таки нужно было целоваться тогда, когда была возможность. Оказывается, вечность — это ещё не гарант бесконечного счастья. *** Мияги пахнет Ушиджимой Вакатоши. Этого не может быть, но как только Ойкава проходит по улочкам, успевшим позабыться за тридцать лет отсутствия, то в нос ударяет когда-то давно сводивший с ума запах. Внутри сладко тянет. Невероятно. Откуда ему взяться, этому запаху, если самого Ушиджимы нет в Мияги. Нет в Японии. Нет в живых, если уж на то пошло. Ойкава проходит мимо дома, принадлежащему раньше Иваизуми, которому сейчас сколько там лет? Наверное, около пятидесяти. Он вряд ли живёт в старом доме до сих пор, а если и живёт, то вряд ли вспомнил бы своего школьного друга на год. Но если бы всё-таки вспомнил, то для этого у Ойкавы есть воображаемый племянник — Такеру. Правда, никакого Иваизуми Ойкава так и не встречает, и Такеру не удаётся ни с кем познакомиться. Ойкава идёт дальше и сам не может себе объяснить, зачем вообще сюда приехал спустя столько лет. Почему первым пунктом назначения после долгожданного «выпуска» из-под надзора Куроо и Кенмы выбрал Мияги, а не, например, Токио. Жизнь в Токио гораздо насыщеннее и проще, если ты наконец стал полноправным вампиром, полностью отвечающим за свои действия. И всё-таки потянуло сюда. Мияги пахнет Ушиджимой Вакатоши, и это ненормально. Ойкаве слегка за шестьдесят, он всё ещё молод, чтобы сходить с ума, так какого хрена? Их история закончилась, не успев начаться, когда Ушиджима выбрал своих охотников. Когда спустя пару лет отказался от присутствия куратора, когда позже свинтил в Америку, потому что узнал, что там есть свой охотник-вампир. Когда решил, что им с Ойкавой не по пути. Ойкава, правда, никакого пути ему и не предлагал. В общем, глупо, что мимолётное увлечение до сих пор имеет свой ярко выраженный запах. Ноги сами приносят Ойкаву к дому Ушиджимы. Бывшему дому Ушиджимы, или он всё ещё принадлежит его семье — Ойкава не знает. Он знает лишь то, что концентрация запаха из прошлого здесь сильнее всего. А ещё в окнах горит свет, значит, кто-то там всё-таки живёт. Ойкава взбирается на дерево, но никого живого не видно. Но кто-то же должен быть? Родственники какие-то, только родственники могут настолько похоже пахнуть. — Можно позвонить в звонок, — раздаётся откуда-то сверху. — Не обязательно подглядывать, Тоору. Ушиджима Вакатоши сидит на крыше и насмешливо за ним наблюдает. Ойкава закатывает глаза. Значит, не родственники. Значит, он сам. Значит, это был не эффект человека. Всё дело всегда было в нём самом. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Ойкава, оказываясь рядом с ним на крыше за пару прыжков. — Это мой дом. А ты? — Гуляю. — Гуляешь на моём дереве? — И что? Может, у меня особые чувства к твоему дереву, — фыркает Ойкава и пытается найти изменения в лице Ушиджимы, но их нет. Ему всё ещё двадцать. — Давно ты вернулся в Японию? — Нет. Мой отец умер. Приехал на похороны. — Соболезную. — Спасибо. Мы с ним не то чтобы общались в последние пару десятков лет. — Понятно. Чем вообще занимаешься? Я слышал, ты живёшь в Америке… — Жил какое-то время. Потом в Китае. Познакомился с классными охотниками. Они меня многому научили. — Супер, — без особого энтузиазма произносит Ойкава. — Теперь куда? — Пока здесь. На юге развелось много отбитых кровососов, надо разобраться. Поможешь? — Ты так и не начал причислять себя к нашим? — Почему? Начал. Некоторые вампиры очень даже ничего. Некоторые даже слишком хороши. Ойкава не выдерживает и шипит. Что вот опять начинается? У них был шанс, но Ушиджима предпочёл Китай. Какого хрена каждый раз, когда они встречаются, он флиртует, а потом сваливает в закат? — Ты свалил на тридцать лет, — напоминает Ойкава. — Я был обижен. — Обижен?! — Ты превратил меня в вампира, помнишь? А ещё не ответил на моё признание… — Потому что не успел! Сначала ты умирал, потом воскресал и не хотел быть вампиром, а потом свалил! И я вообще не был уверен, что ты мне нравишься не человеком. — А теперь? — А теперь бесишь меня. — По опыту могу сказать, что за тридцать лет обиды проходят… — Завали. — Чай хочешь? Ойкава не хочет чая, он хочет уже наконец его поцеловать, а всё опять идёт не через то место. Надо было съесть его, когда Ушиджиме было семнадцать. Вот что. — Покрепче ничего нет? — спрашивает Ойкава. — Ты имеешь в виду алкоголь? — Я имею в виду первую положительную. Отрицательная тоже сойдёт. — Осталась только третья. — Извращенец. — Эй, это деликатес! Ойкава заходит в дом без приглашения, видимо, потому, что Ушиджима вампир, а не человек. Значит, юридически дом принадлежит ему, а не какому-то другому родственнику. — Что там конкретно на юге случилось? — спрашивает Ойкава, осматриваясь, пока Ушиджима переливает кровь из пакетов в бокалы. — Кучка кретинов обращает всех, кто попадается под руку. — И ты зовёшь меня с собой, потому что один можешь не справиться? — Я зову тебя с собой, потому что не умею по-другому выражать свои чувства. Я собирался найти тебя завтра. И… — Позвать на охоту? — Для начала. — А потом? — Ну-у-у. Какой же тупой, думает Ойкава, а потом всё-таки его целует, потому что такими темпами им и вечности не хватит. Тем более, если обижаться по тридцать лет. Обижаться, в конце концов, можно и целуясь. Он вот до сих пор обижается, но не такой тормоз, да? Кровь, наверное, загустеет, и её станет невозможно пить. Это расточительство. Совет и так прилагает немало усилий, чтобы донорской крови было в достатке, но один раз можно. В конце концов, Ойкава законопослушный вот уже шестьдесят с хвостиком лет. И так до сих пор и не убил ни одного человека. А убить кого-нибудь очень хочется. «Кретины» на юге тоже сойдут. Особенно, если такие поцелуи — это не разовая акция, и Ушиджима перестанет тормозить. — Для стоп-крана ты очень хорошо целуешься, — объявляет Ойкава, отстраняясь, и всё-таки берёт бокал с кровью в руки. — Что? — Ничего. — Наш поцелуй… это… это теперь значит, что мы… ну… типа?… — Да, типа, ты мой личный сорт героина, Белла, бла-бла-бла. Ушиджима улыбается в свой бокал, а Ойкава думает, что, конечно, заебётся с ним. А может, и нет. Может, со временем тормозная жидкость выветрится и сексом они займутся не к ста двадцати, а к ста, например. Или сегодня. Потому что Ушиджима бесцеремонно протирает губы от крови краем футболки, а под футболкой у него всё ещё идеальный пресс. — Посмотрим фильм? — спрашивает Ушиджима нерешительно. Видимо, всё-таки к ста двадцати. — Да, давай, — вздыхает Ойкава, успокаивая себя тем, что у них впереди целая вечность. Ну и тем, что фильмы можно и не досматривать. Но с вечностью всё равно как-то спокойнее. Хорошо, что она у них есть. Эпилог — Кто это был? — спрашивает Ойкава, потянувшись. Их с Ушиджимой прервали в самый неподходящий момент — во время секса по случаю тринадцатой годовщины отношений. Не то чтобы вчерашний не такой праздничный секс был чем-то хуже, но всё-таки. Дата, типа. Многие вампирские пары посмеялись бы, особенно те, что по триста лет вместе, но с чего-то же надо начинать, верно? Не сразу же они были вместе триста лет, когда-то было и тринадцать. — Полиция, — отвечает Ушиджима, возвращаясь в постель. — Соседи пожаловались, что мы шумим? Попробовали бы сами не шуметь! Секс с вампиром — это не то же самое, что с человеком. С людьми особо не разгуляешься. Они такие хрупкие, невыносимо просто. А с вампиром главное не оторвать в порыве страсти голову, но свою потерять можно. Ойкава вот теряет. Уже тринадцать лет, а всё равно каждый раз как в первый. Ладно, не как в первый. В первый Ушиджима был зажатый, неловкий и даже неуклюжий, если вампиры в принципе могут быть неуклюжими. И случилось всё не так скоро, как Ойкаве хотелось бы — пересмотрены были километры кинолент, пока Ойкава не догадался включить порно. Можно было, конечно, просто сказать, но… говорить они научились нормально всего лет пять назад. И то… не до конца. Как люди вообще справляются с отношениями за свои такие коротенькие жизни? — Соседи пожаловались, что я тут совращаю несовершеннолетнего, — говорит Ушиджима, наваливаясь сверху, видимо, решив продолжить с того, на чём они остановились. — Оу, — смеётся Ойкава, подставляя шею поцелуям. — И что ты ему сказал? — Воспользовался внушением, он ушёл. — Запрещено использовать внушение на людях. Ты же представитель закона, ай-яй-яй, Вакатоши. — Вот именно. Я представитель закона. — И, типа, тебе можно? — смеётся Ойкава, проводя когтем по его спине, а затем ловит чужой стон губами. — Можно использовать внушение в целях скрыть наш мир, — хрипит Ушиджима, и его зелёные глаза заволакивает тьмой. Ойкава обожает эти моменты. Обожает причинять ему наслаждение. — Это я и сделал. Можно было бы ещё подразнить его, конечно, но зачем, когда им и так есть чем заняться. Ойкава выгибает спину, позволяя обхватить себя за талию, обвивает Ушиджиму ногами, а потом в дверь опять стучат. — Дьявол, — шипит он. — Забей. Может, слетело твоё внушение, но ничего страшного. По новому паспорту мне восемнадцать, всё нормально. — Открывайте, я вас слышу, — раздаётся голос Куроо, и, увы, это не человеческий представитель правопорядка. От этого так легко не избавиться. Тут придётся одеться. Куроо никогда не приходит просто так, а значит, разговор предполагает одежду. Ушиджима приводит себя в порядок на суперскорости, а вот Ойкава двигается лениво. Волосы он не поправляет принципиально, чтобы Куроо, если ещё не понял, то узнал наверняка, что он прервал. Пусть ему будет стыдно. Хотя ему не будет — глупо даже надеяться. В общем, когда Ойкава выходит навстречу, Ушиджима незваного гостя уже впустил. Точнее, гостей. — Это ещё кто? — кивает Ойкава в сторону какого-то рыжего пацана, с воистину детским благоговением разглядывающего Ушиджиму. — А это Хината Шоё. Ваш подопечный, поздравляю. Ему пятнадцать. Реально пятнадцать, прикиньте? Его обратили какие-то придурки, бросили… и, в общем, ну, расскажите ему что к чему, я погнал. — Да! — восторженно произносит этот Хината. — Я такой шёл домой, а тут сзади шух, и потом на меня бац, я бежать, а он такой вжух, и клычища такие! — Тецу, стой! — вопит Ойкава. — Какого хрена?! Мы не обязаны нянчиться с… — Обязаны, сладкий, — скалится Куроо. — Перечитай кодекс. Очень даже обязаны. Так что, ещё раз, поздравляю. Это вам на ближайшие пятьдесят-шестьдесят лет. Ну, а там как пойдёт. И не забывайте, всё, что он натворит — ваша ответственность. Отыграйся на них, мелкий, — подмигивает Хинате Куроо. — Ох как много они мне крови попили в своё время. — Тецу! — хнычет Ойкава, но того уже как ветром сдуло. — Вы теперь мне, типа, вампирские родители?! — спрашивает Хината. — Нет, — говорит Ойкава. — Можно и так сказать, — произносит Ушиджима с ним в унисон. — Что? Ему пятнадцать. Он напуган… Хината выглядит каким угодно, но не напуганным. Скорее антинапуганным. Отшибленным он выглядит — вот каким. — Есть хочешь? — бурчит Ойкава недовольно и, не дождавшись ответа, идёт на кухню. А как же их с Ушиджимой медовый месяц? Ну, кровавый век, точнее. Почему так рано? За что вообще? Ладно, это некорректный вопрос, им есть за что. В гостиной что-то грохочет, а затем слышатся бормотания Хинаты. Что-то вроде извинений. Вечность, напоминает себе Ойкава. У них впереди вечность. Потратить из неё каких-то пятьдесят-шестьдесят лет — это не так страшно. Как только они вырастят из этого Хинаты достойного вампира, то обязательно отправятся с Ушиджимой куда-нибудь в их кровавый век. И лучше подальше от Японии, чтобы ещё кого не притащили. В кровавые два века. Вот. Действительно, лучше в два.